Куда дует ветер

      Тепло и мягко. Ветер теперь был далеким и не проникал в уставшие кости. Тело, несмотря на жгучую боль в ногах, руках, да и в общем везде, ощущало приятную расслабленность и выражало явный протест против того, чтобы просыпаться от долгого глубокого сна. Слух ловил потрескивания горящих брёвен. Катакури поморщился, и вдруг осознание ноющей боли обрушилось на него, словно сноп искр. — О-о! — довольно воскликнул шипящий голос; расплывчатая фигура в мехах подскочила ближе и села перед ним на корточки. В полуобморочном состоянии из-под прикрытых, замученных глаз удалось разглядеть лишь улыбающееся бесцеремонное лицо прямо над ним, — Не двигайся, будет очень неприятно, если ты испортишь все мои старания. Глаза, не желавшие быть открытыми, закрылись сами собой. Осталось только ощущение чего-то тёплого, мокрого и острого в области шеи, в нос ударил густой металлический запах. Предмет быстро исчез, тёплое дыхание у лица отдалилось, сменившись прохладой. — Где... — вдох и резкая боль в груди заставили его немедленно заткнуться. Кровь мигом отхлынула от головы, лицо окатило холодом. Рука самопроизвольно дёрнулась, потянув за собой то, что отозвалось металлическим бренчанием. Коротко стриженая голова, как в приступе лихорадки, повернулась в другую сторону; он приподнял запястье. С него свисала цепь, уходящая куда-то в ноги. — Где ты? — вторил ему усмехающийся женский голос, — Какая разница, ты ещё не проснулся. В этом она была права: мало того, что пребывание в сознании вызывало некоторые трудности, выслушивание и понимание длинного рассказа о том, где он очутился, сейчас однозначно оставляло бы желать лучшего. Однако сонливость со временем отступала, а образы, как мутные пятна, накладывались друг на друга, образуя нечто абстрактное и непонятное. Здесь тепло, снаружи лютый холод и гудит сильный ветер. Странная девица в шубе, в углу шумно дышит глыба белого меха, в воздухе стоит влажный запах парного мяса и крови, горит кострище. Женщина подложила дров, искры затрещали и полетели в потолок, пламя окрасило в оранжевый цвет стены... Как оказалось, пещеры. Всё это вызывало всё большую настороженность, в голове зароились определённо не самые светлые мысли. Она взяла кастрюлю с треноги и повернулась к нему спиной, что-то мыча себе под нос. Он попал на остров каннибалов и его припасли, чтобы есть живьём? Охотница-головорезка, чьи жертвы исключительно умирали с верёвкой на шее? Стремная психопатка? Несомненно, дела его были хуже некуда, и бежать или убить её было бы тогда весьма разумно, хотя тело его упорно не слушалось и уныло прекращало попытки встать, вырваться, нанести удар практически на уровне одной только мысли, оставляя его трепыхаться и бренчать, словно уставшую, скованную рыбёшку. И это собственное бессилие чрезвычайно его бесило. Очень подло сковывать человека цепями из морского камня, пока он находится без сознания. Колыхания, естественно, не остались незамеченными, и хотя та не повернулась, перешептывания и телодвижения её большой фигуры стали резче и раздражённей. Она что-то рвала, будто ощипывала курицу, и кидала в кастрюлю. — Вижу, ты проснулся, — всплеск воды был куда звонче предыдущих. Она развернулась и, бросив свои странные варварские дела незаконченными, присела на землю примерно в двух шагах от него. Женщина обтёрла свободную руку о свою косматую шубу. Три чёрные косы свисали с её плеч. В другой руке она теребила нож, осматривала его и совсем не смотрела на мужчину перед ней, а если и изредка кидала взгляд, то тут же фыркала и снова отворачивалась. — Я не собираюсь тебя убивать, идиот, успокойся, — несмотря на то, что выражение её лица оставалось неизвестным, оно не требовалось, чтобы понять: она закатила глаза. Девица засунула руку в мохнатый карман и выудила оттуда тряпочку. Грязную, с пятнами, уже покоричневевшую от старости. Тряпочка была очень к месту, чтобы занять руки, пока она будет вести утомительный разговор. — Зачем ты спасла меня? — Катакури долго пытался найти более подходящую, не такую щедрую замену этому слову «спасла», но никак не мог её найти. — Зачем? Если тебе так нужна причина, считай, что я очень добрая, — спасительница до такой степени удивилась, что даже посмотрела на него и отложила тряпочку обратно в карман до лучших времён. — Знаешь ли, мы, народец, может, и со своими странностями, но не варвары, — остриё ножа посмотрело на него, блеснуло и оказалось в ножнах. Катакури понятия не имел, к чему это было сказано. В любом случае, будь это оправданием, оно звучало странно, учитывая, что он закован, а на его шее так и осталось кровавое пятно. Наступило молчание, в котором Катакури смог разглядеть, что её лицо было загорелым и покрытым чёрными толстыми полосами: две изогнутые на лбу, идущие к носу, ещё одна шла от нижней губы к подбородку. Если бы их контуры были не такими чёткими, он бы их принял за уголь или грязь. После недолгого молчания она наконец спросила: — Ну, что, пришёл в себя? А потом последовало неприветливое: — Да. — Тебе бы стоило быть благодарнее.

***

      Трёхкосая встала и отошла обратно к своему рабочему месту. А пока она что-то мешала, чистила, хлопотала, выдался удобный момент осмотреться получше. Пещера была большой, и было видно сквозь щель шкур, закрывающих проход, что уходила она неглубоко вниз, оттуда сочился свет. На стенах висели кости и большое разнообразие черепов: были в том числе и человеческие — крупные, маленькие, с проломленной черепушкой, простреленные, с крупными бороздами на кости, необычной формы. Также висела обширная коллекция клыков, когтей и рогов, каких-то диковинных поделок из всякой всячины. На полу лежала связка преострых гарпунов, сети, деревянный таз, доверху наполненный пёстрыми снастями. Зверюга в представлении не нуждалась. Был и деревянный стол, где сейчас работала аборигенша; на нём, связанные за уши, валялась парочка-тройка тушек зайцев-переростков. Возле полыхающего костра лежала расстеленная одежда — видимо, сушилась или прогревалась. Приглядевшись, Катакури узнал в ней... свою. Она его вытащила после полоскания в океане; неудивительно, что ей пришлось сушить его одежду, а для этого и раздеть, притом полностью, что осознавать было несколько неловко и мерзко, хотя и только на секунду. — Здесь круглый год зима, бродят хищники, а море очень буйное... Как ты мог заметить... и кстати... как там тебя зовут? — Её совсем не смутило, что она прежде не спрашивала его имени. — Катакури. Рука кинула кусок зайца в сторону свернувшегося в огромный клубок медведя. Шмат шлёпнулся на землю, вытянутая белая морда наконец открыла дикие чёрные глаза и лапой сгребла мясо ближе к носу. Зверь развернул своё длинное белое тело и тяжело плюхнулся на пушистую задницу, уткнулся в кусок и грыз его, ломая кости и разрывая сухожилия. Под эту какофонию она продолжила. — Скажу сразу, Катакури: если ты выйдешь в лес, то умрёшь; если решишь покинуть остров — умрёшь; а если пойдёшь в горы — то, не поверишь, тоже умрёшь. Поэтому даже не думай меня прикончить, — она опять покрасовалась клинком, не повернув головы, тыча остриём в его сторону. Её слова не внушали ему, естественно, ни капли доверия и страха. Всё, что она лепетала, могло и, скорее всего, в скором времени окажется глупой ложью, попыткой запугать человека действительно огромного и несколько пугающего. К тому же, он смог выжить — считай, сама судьба хранила его, а это что-то да значило. Во всяком случае, сейчас воин моря был абсолютно беспомощен. — Что это за остров и кто ты такая? — тем не менее узнать, где он находится, было любопытно. Раздалось протяжное мычание: вопрос ей понравился, а говорила она с особым воздыханием. — Артакир, отдалённый уголок Нового Мира. Сюда никто не суётся, людей ни слуху ни духу уже четыре года. Отличное место. Артакир? За свои недолгие, но насыщенные двадцать шесть лет он впервые слышал об этом острове. Однако, рассудил Катакури, если этот остров и впрямь был недоступен, то она могла бы вполне говорить правду. — Если ты не видела людей четыре года, тогда это кто такие? — Катакури вздёрнул головой в сторону висящих человеческих черепушок. — Не видела живых людей! — она раздражённо огрызнулась и, будто не веря, покачала головой, бормоча себе под нос что-то язвительно-оскорбительное, — Говорю же, убивать тебя я не собираюсь. — Меня зовут Раат, — бросила та, уже утомлённая от нескончаемой нужды объясняться. И всё-таки, наконец, отшельница-каннибалка назвалась! — Я буду твоей компанией, — она вонзила нож в распластанную тушку, извергнувшую брызги тёплой крови на белую шкурку. — до тех пор пока за тобой не вернутся, не сделаешь себе шлюп или не падёшь смертью храбрых. Может получиться так, что мне самой придётся от тебя избавиться... то есть спровадить. Клинок начал своё недолгое, но увлекательное, судя по выражению лица владелицы, путешествие сквозь скользкую кожу и хрустящие суставы, извлекая неприятные хлюпающие звуки. Куски мяса полетели в стоящую рядом кастрюлю, которую потом она повесила обратно над костром. Если бы взгляд Катакури имел свойство высверливать спины пристально наблюдаемых им людей, в Раат сейчас красовалась бы дыра. И в стене пещеры дыра бы шла через скалы, леса, океаны и, обогнув весь земной шар, вернулась бы, а сам Катакури почувствовал бы в спине жжение. Вот настолько хмурым он выглядел. По всей видимости, пещерная жительница никак не смогла расположить его к себе. — Скоро будет готово, — она отряхнула руки и повернулась к лежащему под шкурами мужчине, окинула его взглядом и удалилась в ту самую скрытую от глаз часть жилья. Катакури не был пугливым, но вид нарезаемого пещерной леди мяса наводил его на мысль, что на месте кролика в случае особо сильной и особо продолжительной бури может оказаться, например, его рука. Думал он о бренности бытия и о том, что если бы не эта женщина, он бы умер там, на льдине, хотя о своей дальнейшей судьбе сказать ничего конкретного не мог. Также он думал о том, что не смог совладать с волнами и ветром, не смог выполнить элементарное задание от своей матери. Вероятно, он стал самым большим её, а главное — братьев и сестёр, разочарованием. Скоро Раат, растолкав шкуры рукой, державшей бутыль из зелёного стекла полный прозрачной жидкости, проникла обратно. Его она убрала на стол, при этом не забыла поскрести что-то ложкой в кастрюле. Естественно, как и много раз до, она подошла к Катакури, чтобы недолго попялиться, на удивление он к этому уже привык и поэтому столь пристального внимания на это не обращал. — Ты извини, что пришлось заковать тебя, — Раат развела руками. — Мне бы тоже не принесло это удовольствия. Но пойми, это только мера предосторожности. Ответа не последовало, он только ещё больше потемнев в лице, удобнее устроился в шкурах. Она вздохнула и, проведя языком по зубам, цокнула и отошла от него.