Ты ведь ночью не святую деву звал!

Её мир.     Её мир – это горло. Горло гигантского Зверя из камня и металла, которое никогда не закрывается. Сверху, сквозь рваные дыры в потолке, который когда-то был полом для кого-то другого, иногда падает свет. Не солнечный, нет. Солнца здесь не было никогда. Свет – это либо желтоватое, шипящее свечение старых фонарей, либо резкие вспышки сварок где-то вдалеке, либо кроваво-красные аварийные лампы. Они не освещают, они пятнают темноту.     Воздух густой, его можно жевать. Он пахнет: жжёным маслом, ржавой водой, человеческим потом, экскрементами из открытых желобов и вечной, сладковатой нотой гниющей органики. Это фон. На нём – аккорды: вонь дешёвой выпивки, дыма, дезинфектанта, палёной проволоки.     Звуки – это не голоса, а гудение. Глухой, постоянный гул машин где-то в стенах, переходящий в лязг и скрежет. Поверх – крики. Не от ужаса, а от ярости, боли, пьяного веселья. Шаги. Миллионы шагов по металлическим решёткам, создающие белый шум, похожий на шипение.     Её тело.     Она не знает, сколько ей лет. Время здесь измеряется не днями, а циклами: сон-охота-сон. Её тело – инструмент выживания, и оно отточено для этого идеально.     Она похожа на подростка, но в её чертах нет мягкости. Лицо – узкое, с острым подбородком и высокими скулами. Кожа – мертвенно-бледная, покрытая слоем пыли и грязи. По ней, как трещины по фарфору, расходятся шрамы: тонкие белые линии от ножей, розовые пятна от недавних ожогов, быстро заживающие ушибы. Самые заметные шрамы на лице – один пересекает бровь и опускается на щеку, а второй рассекает левый уголок сухих губ – остались от первой серьёзной драки.     Волосы – чёрные, как смола, тусклые и спутанные. Она срезает их когтями, когда они мешают обзору. Глаза – фиолетовые. Не красивый, драгоценный оттенок, а тревожный, чуждый. Как синяк вокруг зрачка. В них нет любопытства ребёнка. Есть фокус. Как у хищной птицы, высматривающей добычу в серой мгле.     Одежда – это не одежда, это вторая кожа, собранная по кускам. Тёмный, промасленный плащ с капюшоном из куска брезента. Под ним – несколько слоёв рваной ткани, обмотанных вокруг тела и закреплённых проволокой. На ногах – сапоги, собранные из кусков резиновой прокладки и кожи, перевязанные тросами. Они не греют, но защищают подошвы от битого стекла и кислотных луж.     Время охоты.     Она проснулась не от сна. Она вышла из состояния приглушённого оцепенения, в котором её тело отдыхает, а слух и обоняние остаются настороже.     Первые десять минут она не двигается, лежит в своём углу, заваленном обломками и тряпьём. Уши ловят каждый звук из коридора-улицы за ржавой дверью её логова: шаги, скрип металла, далёкие крики. Нос изучает запахи: нет ли сладковатого запаха гангренозной плоти, нет ли резкого духа химикатов.     Сегодня – тихо. Угроз нет.     Она выползает из укрытия, как паук из щели. Движения плавные, бесшумные. Её логово – это не комната, а полость в теле огромной мусорной свалки, зажатая между несущей стеной и грудой спрессованных металлических отходов. Вход – узкая щель, замаскированная висящим куском ржавой обшивки.     Первый маршрут – к воде. Не к источнику, а к месту, где вода появляется сама. Она знает три таких точки. Первая – конденсат на холодной трубе центрального вентиляционного коллектора. Она добирается туда, перемещаясь по знакомым тропам: по балке над пропастью, по узкому карнизу, через разбитое окно в соседнюю «квартиру». Труба холодная и влажная. Она прижимается к ней губами и длинным, шершавым языком слизывает капли. Процесс медленный, медитативный. Она не торопится. Торопиться – значит шуметь. Шуметь – значит умирать.     После воды – охота. Еда – не цель на день, это постоянный процесс. Она редко ест досыта. Сегодня она выслеживает крыс. Не тех мелких, серых, а тварей из Нострамо – размером с кошку, с жёлтыми глазами и полосой жёсткой щетины на спине. Они осторожны и злы. Она ждёт одну у мусорной кучи, затаившись в тени, превратившись в часть пейзажа. Когда тварь подходит достаточно близко, её рука выстреливает вперёд. Не с ножом. С когтями – острыми, загнутыми обломками металла, привязанными к её пальцам полосками кожи. Удар – точный, в основание черепа. Тварь дёргается и замирает. Быстро. Беззвучно.     Она съедает её тут же, разрывая плоть теми же когтями. Тёплая кровь, жёсткое мясо, хруст тонких костей. Она не чувствует отвращения или удовольствия. Это топливо. Она съедает всё, кроме шкуры и самых крупных костей. Их она берёт с собой – кости можно заточить, из шкуры выделать полоски для креплений.     Вспышка.     Она возвращается в логово, чтобы спрятать добычу. И в этот момент, когда она пробирается через свою щель, её накрывает волна.     Это не извне. Это изнутри. Её видения обычно – это предчувствия боли; ощущения, наложенные поверх настоящего. Она видит, как чья-то рука сжимает нож, и знает, что через секунду он воткнётся ей в бок. Она видит, как пол под ней проваливается, и успевает отпрыгнуть заранее.     Но это – другое.     Вместо логова перед ней возникает… вкус. Не образ, а чистый, всепоглощающий вкус. Он заполняет её рот, её горло, её сознание. Это что-то сладкое, но не приторное. Сливочное. Хрустящее. С чем-то солёным внутри. И это связано с… теплом. Не жаром пламени или тела, а другим теплом. Уютным. Безопасным. Вкус длится мгновение, но эхо его, обещание этого тепла, остаётся, как фантомная конечность.     Она замирает, прижавшись спиной к стене. Оба сердца, обычно бьющиеся медленно и ровно, стучат чаще. Это не страх. Это… ориентир. Новый запах на её внутренней карте. Не запах угрозы или еды. Запах… аномалии.     Она не понимает, что это. Но её разум, настроенный на выживание, регистрирует: сигнал. Сильный. Неизвестный. Идти на него – риск. Но игнорировать новый, мощный сигнал в её мире – ещё больший риск. Что, если это новый вид опасности? Нужно узнать. Что, если это новый ресурс? Нужно завладеть.     Поиск.     Она выходит из логова не как охотник, а как разведчик. Она не ищет добычу, она следует за призрачным шлейфом того вкуса-теплоты. Он ведёт её на пару уровней выше.     Путь опасен. Она поднимается по аварийным лестницам, давно оторванным от стен, балансируя на ржавых балках над чёрными, дышащими зловонием колодцами. Воздух из густого и ядовитого, становится несколько чище. Все ближайшие фонари разбиты. В то время, как на низших уровнях живут только отбросы, мутанты и те, кому некуда больше деваться, здесь чаще встречаются простые бедняки. Она движется в полной тишине, сливаясь с тенями.     Сигнал становится сильнее. И она слышит шум – не обычный гул, а крики, смех, звуки погони. Она не вмешивается. Она наблюдает с высоты, с обломка галереи. Видит, как группа крепких парней гонит одного. Он странный. Одет в яркую, почти чистую ткань. Движется неуклюже, паникует. Они загоняют его на высокий, шаткий мост между двумя выступами руин.     И тут она видит его лицо. Мельком. И чувствует – это ОН. Источник того вкуса, того тепла. Сигнал бьёт из него, как маяк в шторм.     Она видит, как один из преследователей бьёт его в спину длинным кинжалом. Прямо в сердце. Видит, как тот, вскрикнув, поскальзывается, наваливается на ограждение и падает с моста в чёрную бездну. Преступники, посмеявшись, уходят.     Тишина.     Сигнал не исчез. Он теперь внизу, слабый, но постоянный. Она спускается в самые Кишки Каменного Зверя. Это дно. Здесь пол покрыт чёрной, липкой жижей, в которой плавают отбросы. Воздух обжигает лёгкие. Она находит его тело в груде мусора. Оно разбито, неестественно вывернуто, из спины торчит рукоять кинжала. Кровь. Много крови.     Но сигнал – тот самый, сладкий и тёплый – исходит прямо от него. От этой разбитой плоти.     Логика проста. Сигнал = ценность. Тело = носитель сигнала. Если сигнал так силён, значит, тело – это необычная еда. Возможно, питательная. Возможно, дающая силы. Она не раздумывает. Она хватает его за ногу (он удивительно лёгкий для своего роста) и начинает тащить. Она спотыкается, её сапоги вязнут в грязи. Но она упряма. Она тащит его обратно по своему пути, метр за метром, назад к относительной безопасности своего логова.     Она собирается его съесть.     Втаскивает тело внутрь, к своему гнезду из тряпок. Оно пахнет кровью, чужим потом и… да, тем самым странным, чистым запахом. Она хватает рукоять кинжала и вытаскивает лезвие. Рана не бьёт фонтаном – сердце, видимо, уже остановилось.     Она смотрит на тело. На его лицо. Оно не похоже на лица местных. Мягче. Без шрамов, без отметин и рисунков. Она осматривает лезвие длинного ножа, применяясь, откуда начать потрошить тело. Пора узнать, каков на вкус этот странный сигнал.     И в этот момент его веки дёргаются.     Потом они открываются.     И два глаза, полные боли, испуга и полнейшего, абсолютного непонимания, смотрят прямо на неё.     Он жив.     Её мир, состоящий из простых, жестоких правил, даёт трещину. Мёртвые не встают. А этот – встал. Вернее, открыл глаза. Он смотрит. Он дышит хрипло. Правило: мёртвые не двигаются. Факт: он двигается. Он смотрит. Вывод: он не мёртв. Значит, он жив. Но он был мёртв. Сердце не билось.     Молчание. Оно длилось не секунды, а целые века. В её логове стояла такая тишина, что был слышен лишь слабый, свистящий звук его дыхания и её собственное сдвоенное сердцебиение, отдававшееся в висках.     Он лежал, прижавшись спиной к холодной стене из спрессованного мусора. Рука прижата к ране на груди, которая выделяется кровавым пятном на одежде. Его глаза, широко открытые, были полны не только боли — в них мечется паника затравленного зверя, который не знает, куда бежать, потому что бежать некуда.     Но он не зажмурился. Не отвёл взгляд. Он смотрел. И в этом взгляде, сквозь боль и страх, девушка не увидела знакомого блеска — ненависти бандита, презрения надсмотрщика, ужаса жертвы или расчёта торговца. Там было что-то совершенно иное. Что-то, чего у неё в лексиконе не было названия.     Он пошевелил губами. Из его горла вырвался хрип, затем гортанный, обрывистый звук. Слово. На совершенно незнакомом языке. Мелодичном, лишённом привычных хрипов и скрежета нострамского наречия. Он повторил. Потом ещё одно. Он что-то спрашивал. Или пытался сказать.     Что он хочет?     «Э-э… с-спа…»     Она не понимает. Но тон. Тон не угрозы. Это… просьба? Мольба?     Он делает движение. Медленное, преодолевая боль. Не к оружию — у него его нет. Он засовывает руку в карман своей странной одежды. Она инстинктивно напрягается, готовая ударить. Но он вытаскивает оттуда… прямоугольный предмет. В блестящей, шуршащей обёртке. Он смотрит на неё, потом на предмет, и медленно, очень медленно, протягивает его к ней. Потом кладёт на пол между ними и отодвигает свою руку, показывая открытую ладонь.     Жест ясен даже без слов.

«Возьми. Это тебе.»

    Девушка не двинулась с места. Её глаза метались между его лицом и блестящим прямоугольником. На ней — непонятные символы и изображение чего-то коричневого, рассыпчатого. Предмет совершенно не похож на грязную, промасленную упаковку пайков, которые иногда сбрасывали сверху. Ловушка? Нет, он слишком избит и слаб. Яд? Возможно. Но её видение… тот вкус… он исходил именно от ЭТОГО. Она это знала на уровне костей. Этот предмет был ключом к той вспышке сладости и тепла.     Любопытство — чувство, которое она давно загнала в самую глубину, как ненужную слабость, — шевельнулось в ней, как спящий зверь. Оно было сильнее осторожности.     Она сделала один стремительный, кошачий шаг вперёд, выхватила предмет с пола и отскочила назад, в безопасную тень. Он даже не вздрогнул, только следил за ней взглядом.     Предмет был лёгким, обёртка шуршала под её пальцами, издавая непривычно громкий звук в тишине. Она поднесла его к носу. Запах. Слабый, но УЗНАВАЕМЫЙ. Тот самый, из видения. Сладкий, маслянистый, с оттенком чего-то солёного. Сердце её забилось чаще. Не от страха. От предвкушения открытия.     Её слюнные железы, давно привыкшие к кислому и солёному, взрываются болезненной волной.     Она зубами потянула за край обёртки. Тонкая плёнка порвалась с хрустом. Внутри лежало нечто коричневое, ребристое. Запах хлынул наружу, ударив в ноздри. Он был в десять раз сильнее, реальнее, чем в видении. Она на мгновение зажмурилась, захваченная этим сенсорным шквалом.     Затем она откусила.     Мир перевернулся.     Вкус. Он был не просто едой. Он был воплощённым обещанием. Сначала — хруст, потом волна густой, невероятной сладости, которая не была приторной, как забродивший сироп из технических отходов, а была… полной. Потом — солоноватая нота, тихий хруст между зубов. Текстура — мягкая, тающая, нежная, абсолютно чуждая жёсткому, волокнистому мясу и сухим грибам её рациона.     Она медленно, почти благоговейно, прожевывает этот кусок. Потом отламывает следующий. И следующий. Она съедает всё. До последней крошки. Даже облизывает обёртку изнутри, где остались следы жира и сахара.     Когда всё кончено, она сидит, прислонившись к стене, и смотрит в пустоту. В её глазах — не сытость охотника. Там — шок. Её мир, чёрно-белый, состоящий из угроз, укрытий и скудной, функциональной пищи, только что получил новый, невероятно яркий цвет. И этот цвет — вкус шоколада.     Она подняла глаза на него. Он всё так же сидел, прислонившись к стене, наблюдая. В его взгляде не было ни насмешки, ни злорадства. Было… ожидание. И что-то ещё. Что-то, что в её мире не имело цены. Что-то вроде… понимания? Слабой надежды?     Вкус чуда ещё был у неё на языке. И перед ней стоял источник этого чуда. Не труп. Живой, дышащий источник.     Она медленно, не отводя от него взгляда, опустила руку с ножом. Не бросила, просто опустила вдоль тела. Потом сделала шаг вперёд. Не для атаки. Чтобы рассмотреть.     Она присела на корточки на расстоянии вытянутой руки от него. Указала пальцем на его грудь, потом на его лицо.     — Ты, — произнесла она хрипло. Её собственный голос прозвучал для неё чужим после долгого молчания.     Он моргнул. Понял жест. Слабо кивнул. Потом постучал пальцем по своей груди.     — Ар-т, — выдавил он, коверкая звуки, но стараясь чётко.     Она повторила, точь-в-точь копируя звук: «Ар-т». Он снова кивнул, и в его гладах мелькнуло что-то — слабый, усталый проблеск, похожий на… облегчение? Удивление?     Затем он робко указал на неё.     Она указала на себя. Сказала то имя-кличку, которое дала себе сама — короткий, резкий слог, означающий «Тишина» или «Тень» на старом уличном жаргоне.     Он попытался повторить. У него не вышло.     Так они и сидели. Двое в темноте. Между ними на полу лежала лишь смятая, липкая обёртка. Но эта обёртка была первым мостом. Мостом, построенным не из страха или силы, а из вкуса иного мира и немого удивления перед тем, кто его принёс.     Её охотничий, утилитарный разум уже делал выводы: Он не опасен (пока). Почему-то не умирает. Он странный, но… понятный в своей непонятности. Новый закон её мира сформировался молниеносно:     «Он — мой. Моя находка. Мой источник чуда. Его нужно сохранить. И выяснить, какие ещё чудеса у него есть.»

***

    Последнее, что он помнил из своей прежней жизни, — это звук. Пронзительный, леденящий визг тормозов, сливающийся с его собственным криком. Яркий свет фар, заполняющий всё поле зрения. Затем — не удар, а абсолютное, всепоглощающее давление, словно мир сложился пополам, придавив его собой. И мгновенная, чистейшая тьма. Без снов. Без мыслей. Без боли.     Это должно было быть концом.     Но концом не стало.     Он открыл глаза.     Не в больнице. Не в машине скорой. Не в чьих-то объятиях.     Он лежал на спине. Над ним был не потолок и не небо, а чешуйчатое, рваное нечто из ржавых металлических листов, переплетённых гнилыми трубами и пучками проводов, свисавших, как лианы в джунглях. Свет — грязно-оранжевый, мерцающий — падал откуда-то сбоку, отбрасывая длинные, искажённые тени. Воздух вонял. Не городской смог, не запах гари после аварии. Это была сложная, многослойная вонь: прогорклое масло, тухлые яйца, что-то химически-сладкое, затхлая плесень и под всем этим — густой, почти осязаемый запах человеческого пота, мочи и отчаяния.     Он попытался сесть. Тело отозвалось глухой, разлитой болью, как после жестокой тренировки, умноженной на десять. Голова раскалывалась. Во рту был вкус меди и гари.     «Где… где я?» — пронеслась в голове первая связная мысль. — «Завод? Свалка? Меня… выбросили?»     Он осмотрелся. Он лежал на груде какого-то тёмного, сырого мусора. Вокруг — не стены, а нагромождения. Нагромождения обломков, контейнеров, развалин, которые образовали подобие улиц и тупиков. Всё было покрыто толстым слоем сажи и какой-то липкой грязи. Где-то вдалеке слышался постоянный, низкий гул — как будто где-то работал гигантский, неисправный мотор. И скрежет. Бесконечный скрежет металла о металл.     Паника, холодная и липкая, начала подползать к горлу. Он нащупал карман джинсов. Телефон… исчез. Ключи на месте. Кошелёк… пуст. Но в другом кармане куртки он нащупал знакомую прямоугольную форму. «Сникерс». Последний, купленный по дороге. Абсурдная деталь в этом кошмаре.     Он встал, пошатываясь. Одежда — та же, что была на нём: тёмные джинсы, футболка, лёгкая куртка. Но всё было в странной, липкой пыли. Он пошёл на свет, точнее, на то, что казалось просветом между двумя горами хлама.     Ошибка.     Он вышел не на улицу. Он вышел на коридор. Широкий, тёмный, с высоким, закопчённым потолком, в котором кое-где мигали лампы. По бокам — не двери, а решётки, за которыми горели костры, и виднелись силуэты. Это был не завод. Это был… город. Но город, построенный внутри чего-то гигантского, гнилого и умирающего.     Он увидел людей. Первых людей. Они сидели у огня, что-то жарили на палке. Они были одеты в лохмотья, лица покрыты грязью и татуировками. Они смотрели на него. Молча. Их взгляды были лишены любопытства. В них была оценка. Как мясник смотрит на тушу.     Арт, движимый инстинктом и остатками социальных норм, поднял руку в неуверенном жесте.     — Эй… — его голос прозвучал хрипло и чуждо в этом гулком пространстве. — Извините… вы не подскажете, где я? Что это за место?     Люди у костра переглянулись. Один, самый крупный, с лицом, изуродованным шрамом через глаз, медленно поднялся. Он что-то сказал. Звуки были гортанными, хрипыми, ничем не напоминающими ни один язык, который Арт слышал. Это был не вопрос. Это было заявление. Или угроза.     Арт отступил на шаг.     — Я не понимаю. Я ищу… полицию. Скорую. Меня сбила машина, я…     Слово «полиция», или его тон, сработало как спусковой крючок. Шрамовидный сделал шаг вперёд. В его руке что-то блеснуло. Не нож. Что-то похожее на заточенный напильник.     Паника накрыла Арта с головой. Он отпрянул, повернулся, чтобы бежать. И тут почувствовал удар в спину, между лопаток. Не острый, а тупой и тяжелый — кто-то ударил его сзади чем-то вроде дубинки. Он рухнул на колени, воздух вырвался из лёгких со стоном. Перед глазами поплыли круги.     Он увидел сапоги вокруг себя. Услышал смех. Грубый, безрадостный. Кто-то наклонился, начал рыться в его карманах. Вытащил ключи, швырнул их в сторону.     Арт попытался встать. Ещё один удар — на этот раз по голове. Мир взорвался белой, жгучей болью, а затем снова схлопнулся в чёрную, беззвучную пустоту.

***

    Сознание вернулось к нему рывком — с судорожным вдохом, будто лёгкие сами по себе заработали после долгой остановки. Арт открыл глаза и увидел над собой чешуйчатый потолок из ржавых труб и бетонных плит, протекающих чем-то бурым. Он лежал на боку, в узком промежутке между двумя стенами, который больше походил на щель в теле гигантского механизма. Воздух был густым и сладковато-гнилостным.     Во рту был странный привкус – не только крови, но чего-то чужого, солёно-горького, отталкивающего.     Тело… тело было единой, пульсирующей гематомой. Боль была разлитой, глубокой, не в одном месте, а пропитавшей каждую мышцу, каждый сустав. Но помимо боли, было другое ощущение – странное, гнетущее чувство внутренней опустошённости, растяжения и глубокой, постыдной болезненности в самом низу живота и между ног. Как после жесточайшего запоя, помноженного на что-то невыразимо унизительное. Он сел, опершись спиной о липкую от влаги стену.     Одежда на нём была — та же самая джинсовая куртка, футболка, полуспущенные джинсы. Всё было в пыли, а на футболке, прямо над тем местом, где болел живот, расползалось тёмно-бурое пятно, уже подсохшее и жесткое. Кровь. Его кровь. Он осторожно приподнял край футболки. Кожа под ней была цела, но на ней красовался свежий, розовый шрам странной формы — не порез, а скорее рваная ссадина, уже затянувшаяся тонкой плёнкой. Как от… как от чего?     «Меня ударили. Ножом? Но шрам уже почти зажил… Сколько времени прошло?» — мысли путались. Голова гудела.     Он провёл рукой по затылку. Волосы слиплись от запекшейся крови. Там тоже была ранка, но уже закрывшаяся. Сотрясение. Должно быть, от удара чем-то тяжёлым.     Он огляделся. Рядом с ним, на грязном полу, валялись его же ключи — их просто бросили. Кошелька, понятное дело, не было. Но в глубине кармана куртки он нащупал «Сникерс» — видимо, его не нашли. Маленькая победа.     И тут его взгляд упал на пол рядом с ногой. На сером, заляпанном полу белели несколько мелких, острых объектов. Он наклонился, превозмогая боль в животе.     Зубы. Человеческие зубы. Резцы и клыки. Пять или шесть штук. Они лежали в небольшой лужице засохшей слюны и крови. Его? Он снова, уже с паникой, провёл языком по своим зубам, прощупывая каждый. Все на месте. Все целы. Ни одной щербинки, что казалось непривычным, учитывая его частые визиты к стоматологу.     Леденящее недоумение смешалось с отвращением.     «Чьи это зубы?.. Почему они здесь? Их… выбили? Выбили кому-то прямо здесь, рядом со мной?»     Он посмотрел на свои руки. На костяшках не было следов ударов. Он не дрался. По крайней мере, не помнил этого. Последнее воспоминание — те бандиты, дубинка, удар по голове… и провал.     Новая мысль, неприятная и туманная: «Может, это ИХ зубы? Может, они подрались между собой из-за добычи? Или…» Он посмотрел на свой живот, на шрам. Боль была не только поверхностной. Внутри тоже чувствовалась странная, глубокая ломота, непривычное ощущение… опустошенности? Нарушенности? Он не мог это назвать.     Он резко встал, и слабость, смешанная с тошнотой, накатила на него. Он прислонился к стене, дыша ртом. В голове крутилось одно: «Меня ограбили и бросили. Ограбили и бросили. Эти зубы… наверное, кому-то из бомжей все-таки пересчитали зубы.» Эта версия казалась хоть сколько-то логичной в этом хаосе. Да, наверное, так. Кто-то вмешался, когда его избивали, бомжам зубы повыбивали, а его просто бросили умирать. Но он не умер. Он… очнулся. Как в прошлый раз.     Он не стал связывать шрам на животе, внутреннюю боль и эти чужие зубы в одну картину. Его мозг отказывался достраивать этот ужасный пазл. Гораздо проще было думать об ограблении и случайной жестокости.     Он поднял ключи, сунул их в карман. Подошёл к выходу из щели, выглянул наружу. Пусто. Ни бандитов, ни таинственного спасителя. Только вечный полумрак и гул далёких машин.     Он вышел, пошатываясь, держась за стену. Куда идти — не знал. Знало только его тело, которое, несмотря на боль и странную внутреннюю тяжесть, упрямо тащило его вперёд. А зубы, его собственные, выбитые и забытые на грязном полу, остались лежать в темноте, как немые, жуткие свидетели той части его «смерти», которую он так и не вспомнит и о которой будет догадываться лишь смутно, по снам, в которые предпочтёт не верить.     Он вышел из прохода. Мир вокруг был таким же кошмарным, непонятным. Он брел, прижимаясь к стенам, стараясь быть незаметным. Люди, которых он видел, не походили на людей. Это были тени с пустыми, голодными глазами. Одни дрались из-за куска хлеба. Другие просто сидели и смотрели в стену.     Он пытался найти выход наверх, к свету. Попал в какой-то большой зал, похожий на рынок. Там торговали… странными вещами. Кусками мяса неизвестного происхождения, ржавыми деталями, канистрами с мутной жидкостью. И тут он заметил, что на него смотрят. Не просто смотрят — выслеживают. Группа крепких, с горящими глазами парней, явно моложе тех первых бандитов. Они что-то говорили между собой, кивали в его сторону. На его чистую, относительно новую куртку. На его лицо, не изуродованное нищетой и насилием.     Он побежал. Они — за ним.     Он нырнул в первую попавшуюся дверь. Оказался в длинном коридоре, заваленном хламом. Бежал, спотыкаясь. Сзади слышался смех и быстрые шаги. Он свернул, выскочил на какую-то открытую площадку — мост из ржавых решёток, переброшенный через чёрную, зияющую пропасть. Бежать было некуда. Он обернулся.     Их было пятеро. Они шли не спеша, уверенные в своей добыче. У одного в руке блеснуло лезвие — уже не обломок, а нечто похожее на настоящий кинжал.     Арт прижался спиной к шатким перилам. Он попытался жестами показать, что сдаётся, что отдаст всё. Протянул пустые руки.     Тот, с кинжалом, только ухмыльнулся. Арт сразу понял, что у него на уме, развернулся ради рывка, но опаздал. Быстрый шаг вперёд — и удар. Острая, жгучая боль в спине, чуть ниже лопатки. Арт вскрикнул от неожиданности и агонии. Инстинктивно отпрянул. Нога наступила на что-то скользкое на решётке.     И тогда мир ушёл из-под ног.     Он не летел, его срывало вниз. Он кувыркался в воздухе, ударяясь о выступы, трубы, обрывки конструкций. Каждый удар — это вспышка боли и глухой хруст. Он видел мелькающие светящиеся пятна, рваные тени, чёрную бездну внизу. Последнее, что он успел подумать, прежде чем его голова со всей силы ударилась о что-то невероятно твёрдое, было: «Ебать меня нахуй...»

***

    Сознание возвращалось к нему не плавно, а волнами. Сначала — боль. Всепоглощающая, тотальная. Он чувствовал, будто его тело собрали из осколков и склеили плохим клеем. Потом — холод. Сырой, пронизывающий холод, исходящий от пола под ним. Потом — запах. Запах ударил в нос, когда сознание прояснилось. Сладковато-кислая вонь гниющей органики. Запах старой крови, пота, немытого тела. Запах ржавчины и масла. Запах чего-то химического, едкого. Это не было похоже ни на что, что он знал.     Он попытался открыть глаза. Веки были тяжелыми, слипшимися. С трудом разлепив их, он увидел потолок — низкий, из ржавых труб и бетона, покрытый толстым слоем паутины и копоти. Света совсем не было, но он почему-то видел. Зрение привыкло к темноте?     Где я?     Мысль пришла туго, сквозь вату боли и паники. Он попытался пошевелиться – тело ответило пронзительным спазмом, заставившим его тихо хрипнуть. Он упал… да, он помнил падение. Бесконечное кувыркание в темноте, удары, хруст. Но после… после была только чёрная, беззвучная пустота. И теперь он здесь.     И тогда он увидел Её.     В углу стояла фигура. Низкая, приземистая. Он не сразу понял, человек ли это. Это была тень, сливающаяся с грудой тряпья и металлолома. Но потом тень пошевелилась. И он увидел глаза.     Два светящихся в полумраке фиолетовых пятна. Как у кошки, но не отражающие свет, а излучающие его изнутри. В них не было ничего человеческого. Ни любопытства, ни страха, ни злобы. Был только фокус. Холодный, неумолимый, изучающий фокус хищника, рассматривающего добычу, которая почему-то ещё дышит.     Он попытался что-то сказать. Из горла вырвался только хриплый, сдавленный звук.     Фигура сделала шаг вперёд. Это была девушка. Или девочка. Трудно было определить возраст. Её лицо было грязным, исцарапанным, с тонкими, жёсткими чертами. Волосы – чёрные, спутанные космы. Одежда – лохмотья, обмотанные вокруг тощего тела. И в её руке… в её руке был нож.     Паника, знакомая и уже почти привычная, сжала его горло. Он попытался пошевелиться — тело ответило пронзительной болью, особенно в спине, где, как он теперь ощутил, была затянутая струпьями рана.     Он замер. Инстинкт кричал: опасность! Но его тело не слушалось. Он не мог бежать. Не мог драться. Он мог только лежать и смотреть, как эти фиолетовые глаза медленно скользят по его лицу, к его ране, к его дрожащим рукам.     «Она меня спасла?» – пронеслось в голове слабая, наивная надежда. Может, она вытащила его? Может, это её убежище?     Она что-то сказала. Звуки были гортанными, резкими, похожими на рычание, переходящее в шипение. Ни одного знакомого слога.     Он попытался снова:     — С-спасибо… – прохрипел, голос был чужим, разбитым. – Где я?     Её глаза сузились. Она не поняла. Она лишь наклонила голову, как собака, слышащая странный звук. Нож в её руке не дрогнул.     Отчаяние начало душить его. Он был ранен, истекал кровью, и с ним в логове был кто-то, кто смотрел на него, как на… как на что? На добычу? На проблему? На странный экспонат?     Он должен был что-то сделать. Установить контакт. Показать, что он не угроза. Его взгляд упал на карман его куртки. В нём… В правом кармане. Там лежал «Сникерс». Последний. Смятой, вероятно, расплющенный падением, но… еда. Универсальный язык.     Движение было мучительно медленным. Он видел, как её тело напряглось, когда его рука полезла в карман. Но он не остановился. Он вытащил смятый, в потёртой золотистой обёртке батончик. Она смотрела на него, не двигаясь.     Он посмотрел ей в глаза, потом на батончик. Потом, превозмогая боль, он протянул его к ней. Не как угрозу. Как… подношение. Как знак мира. Он положил его на пол между ними, на грязную тряпку, и медленно убрал руку, развернув ладонь вверх, показывая, что в ней ничего нет.

    «Возьми. Это тебе.»

    Она замерла. Её глаза метались от его лица к блестящей обёртке и обратно. Он видел, как в её фиолетовой глубине что-то боролось: осторожность, подозрение и… любопытство. То самое дикое, животное любопытство, которое заставляет хищника трогать лапой незнакомый предмет.     Потом она двинулась. Стремительно, как кошка. Она схватила батончик и отпрыгнула назад, в свой угол, прижимая трофей к груди. Нож всё ещё был в её другой руке, но теперь он казался менее важным.     Она изучала обёртку. Нюхала её. Её нос сморщился, потом снова втянул воздух. Видел, как её пальцы сорвали край обёртки зубами. Услышал непривычно громкий хруст фольги в тишине.     И тогда он увидел, как она откусила.     А потом… потом он услышал звук, который никак не вписывался в это место. Тихий, почти неслышный стон. Не от боли. От… чего-то другого. Потом хруст – уже не обёртки, а того, что было внутри. Медленный, тщательный хруст. И ещё один сдавленный звук, похожий на всхлип.     Выражение лица оставалось каменным. Но в этих фиолетовых глазах, на долю секунды, промелькнуло что-то. Не удивление, не восторг. Это было что-то более глубокое, более примитивное. Потрясение. Потрясение от встречи с чем-то, что не укладывалось ни в одну из категорий её мира. Потом её движения ускорились — она съела батончик почти целиком, быстро, почти жадно, не отрывая от него глаз, как будто боялась, что он исчезнет.     Когда она закончила, она снова посмотрела на него. Теперь в её взгляде не было ни капли угрозы. Было нечто иное. Жгучее любопытство. И… переоценка. Она опустила руку с ножем, просто позволив ей висеть вдоль тела.     Она присела на корточки ближе. Указала на него грязным пальцем.     — Ты, — произнесла она хриплым, непривычным голосом.     Он понял жест. Кивнул. Потом постучал пальцем себе в грудь.     — Арт, — сказал он, стараясь выговорить чётко.     И в этот момент, сквозь боль, страх и полную потерю ориентации, Арт почувствовал первую, крошечную искру чего-то, отдалённо напоминающего надежду. Он был в аду. Он не понимал, где он и что с ним происходит. Но перед ним было существо, которое только что приняло его дар. И которое, кажется, не собиралось его немедленно убивать.     Он не знал, что она — Примарх, будущий предвестник ужаса и кошмаров. Он видел только голодную, дикую девочку в капюшоне, у которой в руке был нож, а на лице — отпечаток шока от вкуса шоколада.     И этого, в данном конкретном кошмаре, было более чем достаточно.     Она повторила звук его имени — «Ар-т» — и в её фиолетовых глазах, поверх ледяной плёнки отстранённости, мелькнула искра любопытства. Острого, хищного, как у кошки, увидевшей незнакомую жучку.     Она указала на себя и этот звук был коротким, как щелчок, обозначением, а не именем. Потом её взгляд снова стал оценивающим, задумчивым. Она медленно подняла руку и показала на него. Потом вытянула палец куда-то вверх, за потолок своего логова, в направлении, откуда, как он смутно помнил, он упал. Жест был вопросительным.     Откуда ты? Сверху?     Её брови слегка приподнялись. Если он пришел с Верхних этажей — это объяснило бы странную одежду, чистую кожу. Но тогда почему он здесь? Почему не говорит на языке? Высотники, даже самые падшие, знали нострамский язык.     Арт понял жест, но не понял контекста. Он покачал головой, пытаясь жестами показать: Нет, не отсюда. Совсем не отсюда. Он указал на себя, потом широко развёл руки, изображая нечто огромное, всеобъемлющее, и снова покачал головой.     Я... откуда-то издалека. Очень.     Она прищурилась. Его пантомима была слишком абстрактной. Но она уловила суть: чужак. Не из Башен. Чужак из вне. Это было... невозможно. Но это лежало перед ней.     Она открыла рот, собираясь, видимо, задать следующий вопрос — может, ткнуть пальцем в его странную обувь или в остатки обёртки от «Сникерса». Её губы уже сложились для нового гортанного звука.     И в этот миг она застыла.     Не просто замолчала. Всё её тело, от кончиков ушей до пальцев на ногах, обратилось в камень. Даже дыхание, казалось, остановилось. Только глаза — эти фиолетовые угли — сузились до булавочных уколов, направленных не на него, а сквозь стену логова, в темноту туннелей.     Арт замер, инстинктивно почувствовав перемену. Воздух в тесном пространстве стал густым, колючим, как перед грозой.     Потом он и сам услышал. Сначала — смутный, далёкий металлический скрежет, будто что-то тяжёлое волокли по решётке. Потом — приглушённые, грубые голоса. Они доносились эхом, но было ясно, что они приближались.     Девочка медленно, с кошачьей плавностью, повернула голову к нему. Никакой паники на её лице не было. Была абсолютная, леденящая концентрация.      Она прижала палец к своим губам — жест был ясен и без слов.     Затем её рука описала в воздухе быструю, отрывистую дугу — указала на него, потом в самый тёмный, дальний угол логова, за груду её костяных «трофеев», где тьма сгущалась почти до осязаемости. Жест не предлагал, он приказывал: ПРЯЧЬСЯ. ИСЧЕЗНИ.     Она уже не была любопытной девочкой. Она снова стала тем, кем была всегда — хищником в своей берлоге, оценивающим угрозу. А он, Арт, из объекта интереса мгновенно превратился в слабое звено, в источник возможного шума, в проблему.     Голос за стеной был уже не эхом, а ясным, грубым рыком, прямо за тонким металлическим листом, служившим дверью. Что-то тяжелое — сапог или приклад — гулко стукнуло по перегородке. БАМ. Лист задрожал, и ржавая пыль посыпалась с его краев. Они знали. Они были здесь.     Арт замер в темноте своего угла. Он не понимал слов, но намерения сквозили в каждом звуке снаружи — насмешка, грубость, уверенность. Реакция девочки — эта абсолютная, леденящая готовность — говорила сама за себя. На пороге стояла смерть.     Мысль металась, как загнанная крыса. Послушаться её и прятаться? Он понимал, что попал в очень опасное место, а его раны вдруг начали чудотворно затягиваться. А что насчет смерти? Он смутно помнил провалы, темноту, а потом — пробуждение в новом месте. Ему не хотелось проверять и узнавать свои пределы.     Но другая мысль, упрямая и глупая, была сильнее страха. Прятаться за её спиной? За этой девочкой? Да, она была необычной. Но она была ребенком. А он — взрослый, пусть и потерянный, пусть и потрёпанный. Позволить ей принять удар первой… это было не просто трусостью. Это было предательством самого смутного понятия о правильном, что ещё теплилось в нём.     Он не стал раздумывать дальше. Движения были медленными, осторожными. Он зачем-то стянул свои промокшие, скрипящие кроссовки, оставшись в тонких носках. Пол был ледяным и липким. Пальцы нащупали в темноте тяжелый, ржавый обломок арматуры — тот самый, что валялся рядом. Он поднял его. Дубина была непомерно тяжелой, неудобной.     Девочка, прижавшаяся к стене у самого входа, боковым зрением заметила его движение. Её глаза, прикованные к щели, на долю секунды метнулись в его сторону. В них не вспыхнул гнев. Не мелькнуло раздражение. Был холодный расчёт. Он не послушался. Нарушал её план и вносил хаос. Но хаос тоже можно использовать. Она чуть сместила стойку, едва заметно развернув плечо, готовясь не к одной, а к двум угрозам — известной снаружи и неизвестной изнутри.     Арт, сжимая скользкую рукоять своей «дубины», шагнул к проему не с её стороны, а с противоположной. Сердце колотилось так, что, казалось, заглушало все звуки. Он не был воином. Он был студентом, бухгалтером, инженером, кем угодно из прошлой жизни — но не тем, кто дерёт глотку в темноте, схватившись с убийцами.      Но мысль спрятаться за ней горела внутри него позорным клеймом.     Металлический лист с громким скрежетом отъехал в сторону. В проёме возникла фигура — огромная, в потёртой до блеска кожанке, с дубинкой, утыканной гвоздями. Глаза, крошечные и свиные на оплывшем лице, зажмурились, а потом широко раскрылись, увидев Арта.     — Тут что-то есть... — что-то прохрипел великан, и его лицо расплылось в ухмылке.     Арт не стал ждать. Он вдохнул полной грудью едкий, ядовитый воздух и шагнул вперёд, подняв свою дубину. Он не закричал словами. Он издал звук — низкий, горловой рёв, в котором смешались весь его страх, вся ярость и бессилие. Рёв существа, загнанного в угол.     Это сработало. За великаном возникли ещё двое — женщина с примитивным пистолетом на поясе и подросток с перекошенным от жадности лицом. Последний держал странное устройство, направленное в сторону логова. Все трое уставились на него, на этого странного, испуганного чужака с ржавой трубой. Они не видели тень, прильнувшую к стене в сантиметре от проёма.     — О! Мягкое мясо! — визгливо выкрикнула женщина на незнакомом языке, хватая свой ствол.     Великан с дубинкой фыркнул, словно увидел что-то смешное, и тяжёлой поступью двинулся вперёд, занося своё оружие.     — Иди сюда, птен...     Он не договорил.     Из тени, которую все проигнорировали, материализовалась девочка-охотница. Не было прыжка, броска. Был сбой в реальности — в одном кадре её не было, в следующем она уже висела на нём, её тонкие руки обхватили его голову сзади. Раздался звук — короткий, влажный хруст, похожий на ломающийся сочный стебель. Великан не успел издать ни звука. Его тело рухнуло на пол, а она, оттолкнувшись от него, уже была в движении.     Женщина вскрикнула, пытаясь навести ствол. Но маленькая фигурка была быстрее. Она кувыркнулась под выстрелом, и ржавый шип в её руке сверкнул дугой, вонзившись охотнице прямо под кадык. Крик захлебнулся, превратившись в булькающее, страшное клокотание.     Третий, подросток, отпрыгнул назад, выдёргивая зазубренный нож. Его глаза, полные животного ужаса, метались между Артом, всё ещё стоявшим с поднятой, но теперь бесполезной дубиной, и маленьким, окровавленным демоном, который медленно вытаскивал своё оружие из горла умирающей. Выбор был очевиден. С диким, истерическим воплем он бросился на Арта — на лёгкую, понятную цель.     У Арта не было её скорости. Не было её рефлексов. Он инстинктивно подставил трубу. Нож со скрежетом ударил по ржавому металлу, и ударная волна прошла по его рукам, выбив дубину из ослабевших пальцев. Его отбросило назад, он споткнулся и рухнул на спину. Охотник, обнажённый страх в его глазах сменившийся ликующим ожесточением, занёс нож для решающего удара.     И застыл.     Она стояла прямо за ним. Не спешила его убивать. Одной рукой охотница схватила его за запястье с ножом — раздался чёткий, сухой хруст ломающихся костей. Охотник взвыл. Её другая рука легла ему на плечо, и пальцы, тонкие и железные, впились в мышцы так, что он замер, парализованный болью и первобытным, леденящим ужасом перед тем, что держало его.     Она посмотрела поверх его трясущегося плеча на Арта, лежащего на полу. Её взгляд был холоден. Он скользнул по выбитому из рук оружию, по его бледному, перекошенному лицу. Не упрёк. Не одобрение. Интерес.     Она что-то прошипела прямо в ухо пленнику — низко, гортанно, с шипящими согласными, которых не было в языке Арта. Охотник задрожал, и из его горла вырвался сдавленный, покорный стон, больше похожий на предсмертный хрип.     Резким движением она дёрнула его, протащила по грязному полу мимо Арта и швырнула к его ногам, как тряпичную куклу. Затем она указала на охотника, потом на Арта, потом сделала короткий, отрывистый жест — не разрывая, а скорее разбирая что-то на части в воздухе — и кивнула в сторону своей груды «трофеев»: костей, которые можно заточить, кожи, которую можно выделать, ткани, которую можно использовать.     «Ты захотел быть частью боя. Теперь будь частью последствий. Он — твой. Докажи свою полезность, разобрав его на то, что может пригодиться.»     Пленник, с переломанным запястьем, смотрел на Арта снизу вверх. Его глаза были полыми от страха, в них не осталось ничего человеческого, только инстинкт загнанного зверя. Она отступила на шаг и села на корточки, положив окровавленные когти на колени. Наблюдала. Молча. Неподвижно.     Это был тест. Он был о самой сути этого мира, в который попал Арт.     Мысль пронзила сознание Арта, острая и ясная: Я никогда никого не убивал. И не сделаю этого сейчас. Не вот так. Не как на скотобойне.     Он посмотрел на пленника, смотревшего на него снизу вверх. В этих глазах не было ничего человеческого — только животный страх и боль. Убить его? Превратить в ещё один предмет в её коллекции? Нет. Это было неправильно. Он не мог перешагнуть через себя и отнять чужую жизнь с такой же лёгкостью, как это делала его новая знакомая.     — Нет, — прошептал он, больше себе, чем кому-либо.     Он подошёл к парню сзади, преодолевая дрожь в руках. Тот, почуяв движение, попытался вырваться, но с переломанным запястьем и охваченный ужасом был слишком слаб. Арт обхватил его шею локтем, применив тот самый приём, что видел когда-то давно, в другой жизни. Давил. Не со злобой, а с отчаянной, механической решимостью. Охотник бился, хрипел, царапал ему руки грязными ногтями, потом слабел и, наконец, обмяк. Арт продержал хватку ещё несколько секунд, пока тело не повисло безвольно, потом отпрянул, чувствуя, как по спине бегут мурашки отвращения.     Он не посмотрел на девочку. Он не мог. Вместо этого он подошёл к двум трупам. Отвернулся, чтобы не видеть их застывших лиц, и начал методично, с тем же механической отстранённостью, обыскивать их. Он снял с великана промасленную, грубую робу из плотной ткани — она была огромной, но он подтянул её ремнём. С женщины — прочные, хоть и стоптанные сапоги на толстой подошве. Нашёл у них заточку, несколько обойм к примитивному пистолету (само оружие, тяжёлое и чужое, он отложил из-за совершенно незнакомой конструкции), флягу с тёплой, кисловатой водой и несколько твёрдых, как камень, батончиков в пластиковой упаковке. Ещё было странное устройство с небольшим тёмным экраном, на котором мелькали жёлтые и красные пятна – грубый аналог тепловизора.     Всё это время он чувствовал на себе её взгляд. Неодобрительный? Нет. Пустой. Как взгляд учёного, чей эксперимент пошёл не по ожидаемому сценарию, но дал новые, странные данные. Он отказался убивать, но не отказался действовать. Он взял ресурсы, но не взял жизнь. Это противоречило всей её логике, где смерть была инструментом, а тело — расходным материалом.     Пока он переодевался, с трудом втискиваясь в грубую, вонючую одежду, она бесшумно подошла к безсознательному телу. Она не стала его добивать. Она наклонилась, и её руки, быстрые и точные, как у хирурга, провели несколько резких движений. Раздался приглушённый хруст — она вывихнула ему вторую руку в локте. Затем она что-то сделала с его ногами, не ломая кости, а словно подрезав сухожилия у колен резкими, сильными щипками. Тело дёрнулось в последнем спазме. Это не была месть. Угроза обездвижена, не может преследовать, но жива. Мёртвое тело гниёт и привлекает падальщиков. Живое, но беспомощное — может стать ловушкой для других или, в крайнем случае, едой на потом.      Прагматизм в чистом виде.     Затем она собрала отброшенное Артом оружие и отнесла его в свой угол. Его «добычу» — одежду, воду, еду — она неожиданно проигнорировала.     Когда он закончил, став почти неузнаваемым в одежде цвета ржавчины и сажи, она снова посмотрела на него. Дольше, внимательнее. Потом подошла к проёму, превратившись в статую на несколько долгих минут, вслушиваясь в гул туннелей. Наконец, она кивнула — коротко, резко. Опасность миновала. Или просто отошла.     Она махнула ему рукой — не назад, в логово, а наружу, в противоположную от лаза охотников сторону. И двинулась вперёд, не оглядываясь, но и не скрываясь, явно ожидая, что он последует.     Они шли быстро, почти бегом, но её движения были бесшумными, а его новые сапоги глухо шаркали по металлу. Она вела его через лабиринт, который, казалось, знала наизусть: резкие повороты, вертикальные шахты с полуоторванными лестницами, узкие служебные тоннели, где приходилось пробираться боком. Они поднимались. С каждым уровнем давящая, ядовитая атмосфера чуть ослабевала, хотя вонь и грохот никуда не девались. Наконец, они вышли на край огромного, подобного пещере туннеля. В его дальнем конце горело световое пятно — грязно-оранжевое, мерцающее, исходящее от гигантских ламп, освещавших какие-то движущиеся фигуры, строения, дымящиеся трубы. Это была не свобода. Это была другая часть ада — более населённая, шумная, цивилизованная в своём чудовищном ключе.     Девочка остановилась у самой границы света, в глубокой тени арочного проёма. Она указала на это световое пятно, потом на него, на его новую, неприметную теперь одежду. Потом сделала жест, изображая человека, растворяющегося в толпе. Затем указала на себя и на непроглядную тьму позади — на лабиринт труб, ржавчины и тишины, который был её прибежищем.     План прочитывался без слов. Там, среди людей (или того, что здесь сходило за людей), у него есть шанс. Можно найти еду, воду, информацию, может быть, даже способ сообщить о себе. Здесь, с ней — только постоянная охота, смерть и уроки жестокости, которые он, судя по всему, усваивал плохо.     Она смотрела на него, не выражая ничего. Просто ждала. Она дала ему инструменты: грубый урок выживания и грубую маскировку. Теперь выбор был за ним. Уйти в относительную, но обманчивую «нормальность» или остаться в безусловном, но знакомом ей аду.     Арт посмотрел на свет. Там были люди. Пусть и жестокие, пусть и чудовищные, но люди. Шанс найти объяснение, способ вернуться... Он закрыл глаза, пытаясь представить себя там, среди этого грохота и дыма, выдавая себя за одного из них. Одиночество, постоянный страх, нож в спину из-за куска хлеба...     Он посмотрел на неё. На эту худую, молчаливую фигурку в тени, с фиолетовыми глазами, в которых отражалась вся бездна этого мира. С ней было жутко. Но что было страшнее: безжалостная отшельница или безразличная толпа, что растопчет тебя, не заметив?     И был ещё один фактор, простой и иррациональный. Она могла убить его. Могла бросить. Но не сделала этого. В обмен на шоколад, она дала ему шанс. И он, как дурак, чувствовал за это какую-то... ответственность. Благодарность.     Он медленно покачал головой. Нет. Он указал пальцем на себя, а затем — чётко, недвусмысленно — на неё.     «Я останусь с тобой.»     Она не улыбнулась. Не кивнула с одобрением. Она просто смотрела ещё несколько секунд, а потом её голова сделала одно, короткое движение вниз-вверх.     «Принято.»