Ты ведь ночью не святую деву звал!

Когда тебя зовут — иди.

Пусть даже смерть стоит впереди.

Пусть даже память — как туман.

Ты жив. Ты слышишь. Ты не сам.

— Из сборника Крысиного Короля

    Сначала был свет.     Не тот, к которому он привык в подземелье — тусклый, жёлтый, сочащийся сквозь ржавчину, — а далёкий, удаляющийся квадрат свода над головой. Арт видел его сквозь пелену шока, и каждая деталь впечатывалась в память с неестественной, болезненной чёткостью. Рваные края провала. Пёс, отшатнувшийся назад, — его стальные зубы блеснули в последний раз и исчезли. И маленькая серая тень, выпрыгнувшая из складок плаща.     Тик-Так.     Он видел её распластанное в прыжке тельце, её вытянутый хвост, её лапки, уже коснувшиеся ржавого края. Белое пятно на груди мелькнуло, как вспышка. Она не упала за ним. Она осталась там. Жива.     Хоть она спаслась.     А потом свет погас.     Шахта сомкнулась над ним, как глотка. Свист воздуха в ушах — пронзительный, на одной ноте, — был единственным звуком. Он летел спиной вперёд и планшет, прижатый к груди, был единственной точкой опоры в этом бесконечном падении. Холодный. Твёрдый. Реальный. Он вжимал его обеими руками — инстинктивно, как будто этот кусок пластика и металла мог его спасти. Глупо. Но пальцы не разжимались. Он держал его, как держат последнее, что осталось от цели. От смысла.     Он не кричал. На крик не было воздуха — его выбило из лёгких в первый же миг. Он просто падал, глядя в темноту над собой, и мысли текли медленно, как холодная патока.     «Я умер. Я уже умер. Это просто... ещё не закончилось».     Воздух становился плотнее, горячее, насыщенным химическими испарениями, от которых першило в горле и слезились глаза. Стены шахты были где-то рядом — он чувствовал их близость, но не видел. Он не видел ничего. Он только падал и ждал. Ждал, когда это кончится.     Первый удар — скользящий, о старую опору, выступавшую из стены. Его развернуло в воздухе, и он потерял ориентацию. Где верх, где низ — больше не понять. Только свист, только жар, только твёрдая пластина планшета, вдавленная в рёбра. Плащ лопнул по шву, и что-то горячее — кровь — потекло по руке. Что-то хрустнуло у лица — не кость, нет. Маска-череп. Старые швы, стянутые проволокой, разошлись, и челюсть отпала. Она повисла на проводке, и маска, раньше бывшая просто черепом, теперь скалилась в насмешке — или крике. Он не знал. Ремешки ещё держали, и он был рад этому. Без маски он чувствовал бы себя голым. Боль была яркой, отчётливой, но почему-то не имела значения. Как будто он наблюдал за ней со стороны.     Второй удар — жёстче. Он врезался спиной во что-то металлическое, и на мгновение мир взорвался болью. Воздух вышибло из лёгких. Что-то хрустнуло в груди. Может, рёбра. Может, планшет треснул. Он не знал. Он только чувствовал, как тело становится чужим — сломанным, непослушным куском плоти, который летит в никуда. Рёбра — он был уверен, что это рёбра — отозвались глухой, тошнотворной болью, которая растеклась по груди и застряла где-то под ключицей. Он попытался вдохнуть — и не смог. Лёгкие не слушались. Что-то мешало. Может, кость. Может, страх.     А потом — третий удар. Последний.     Шламовое озеро встретило его на полной скорости. Вязкая, маслянистая масса не была водой — при падении с такой высоты поверхностное натяжение сработало как бетонная плита. Череп Арта раскололся. Шейные позвонки лопнули, разрывая спинной мозг. Сердце остановилось мгновенно — тело умерло раньше, чем боль достигла сознания. То, что погрузилось в шлам, было уже мёртвой плотью. Густая, горячая жижа сомкнулась над ней, заполнила нос, рот, лёгкие. Планшет, всё ещё прижатый к груди, ушёл на дно вместе с телом.     Темнота. Тишина. Ничего.     Вкус вишнёвого штруделя — вот что вернулось первым. Не боль, не страх, не память о падении — вкус. Сладкий, с кислинкой, с маслянистым послевкусием слоёного теста.     Он стоял у дверей кофейни. Небо над головой было низким, серым — таким, каким он его помнил. Тепло бумажного стаканчика грело ладони, и бархатная пенка капучино ещё держалась на губе — он машинально слизнул её. В кармане зазвонил телефон.     Мама.     Он увидел её имя на экране, и что-то внутри сжалось — не боль, а скорее эхо боли, память о том, что он когда-то чувствовал. Пальцы на секунду замешкались, а потом он провёл по стеклу и поднёс трубку к уху.     Мотора он не услышал. Только удар — тупой, всепоглощающий, — и рёбра, хрустнувшие, как сухая ветка. Небо качнулось и исчезло.     Темнота.     А потом — резкий, болезненный укол где-то глубоко в груди.     Он снова стоял у кофейни. Стаканчик в руке. Пенка на губе. Вкус штруделя на языке. Небо — низкое, серое. Всё сначала.     Звонок. «Мама». Палец скользнул по стеклу. Мотор. Удар. Темнота.     Снова. И снова. И снова.     Где-то на пятом или шестом повторе он начал замечать: вкус штруделя истончался. Не исчезал — но липкая сладость, которую он помнил так отчётливо, становилась слабее, как будто память о ней постепенно стиралась. Небо всё ещё было низким и серым, но края его размывались, теряли чёткость, и он уже не мог сказать, где заканчиваются тучи и начинается пустота. Тепло стаканчика в ладонях — он помнил, что оно должно быть, но почти не чувствовал его.     А потом он посмотрел на экран телефона.     «Мама».     Лицо на фотографии контакта стало нечётким. Не просто размытым — ускользающим, как будто он смотрел на него сквозь мутнеющую воду. Он всматривался в эти черты и не мог их удержать. Не мог вспомнить. Когда он вообще в последний раз видел её лицо? Когда он пытался его вспомнить? Там, в логове, в темноте, — мог ли он тогда представить её лицо? Или оно уже начало стираться?     Телефон всё ещё вибрировал в его руке. Он смотрел на экран — и впервые за все повторы почувствовал что-то кроме тупого принятия. Страх. Не перед смертью — перед тем, что он теряет. Что-то важное уходит, и он не может его удержать.     Он попытался остановиться. Попытался не провести пальцем по стеклу. Но тело не слушалось — оно двигалось по инерции, как по рельсам, и его рука снова поднялась к уху. Мотор. Удар. Темнота.     Укол — с каждым разом он становилмя все длиннее. Он растягивался, как нить, и Арт почувствовал, как его тащат обратно, сквозь темноту, к серому небу, к теплу стаканчика, к имени на экране. К тому, что он почти забыл. К тому, что он отчаянно пытался удержать — и не мог.     Он не знал, сколько раз это уже было. Он не знал, сколько ещё будет. Он только знал, что это важно. Что там, в этом ускользающем воспоминании, есть что-то, ради чего он возвращается снова и снова. И он повторит. Столько, сколько потребуется.     Темнота не хотела отпускать. Она держала его, как держит глубина — мягко, но настойчиво, — и где-то на границе сознания ещё мелькали обрывки сна: серое небо, тепло стаканчика, имя на экране. Мама. Он пытался удержать это ощущение — и не мог. Оно ускользало, как вода сквозь пальцы, оставляя только холод и пустоту.     А потом пришла боль.     Он открыл глаза — и не увидел ничего. Тьма была абсолютной, но не такой, как во сне. Густой. Влажной. Она давила на глазные яблоки, заполняла ноздри, проникала в горло. Шлам. Он лежал на спине, наполовину погружённый в вязкую, горячую жижу, и первое, что он почувствовал, — запах. Резкий, химический, с металлическим оттенком. Он обжигал ноздри, драл горло. Арт попытался вдохнуть — и закашлялся. Не воздух — токсичный пар заполнил лёгкие, и кашель перешёл в рвотный спазм. Тело содрогнулось, выталкивая чужеродное, но на место вытолкнутого тут же приходило новое. Горячее. Едкое.     Он попытался закричать. Из горла вырвался только хрип — влажный, клокочущий. Голосовые связки не слушались. Он попытался снова — и снова лишь хрип, слабый, умирающий. Кричать было бесполезно. Его никто не услышал бы, даже если бы голос вернулся. Он замолчал, просто лежал и чувствовал, как с каждым вдохом лёгкие наполняются всё медленнее, как воздух — если это можно было назвать воздухом — становится гуще, тяжелее, и вместе с ним в тело проникает что-то, что убивает клетку за клеткой. Он не боролся. Он просто ждал.     Пальцы дёрнулись к лицу — инстинктивно, проверить, — и наткнулись на холодный металл. Маска. Она была на месте — мокрая, покорёженная, с болтающейся на проводке челюстью. Он не почувствовал облегчения — для облегчения нужны силы. Просто отметил факт. Маска держалась. Как и он сам. Пока.     Кожа на лице горела. Он чувствовал, как шлам разъедает её — медленно, слой за слоем, — и эта боль была другой, не такой, как от удара. Не мгновенной. Она нарастала, как огонь, который подбирается всё ближе, и от неё нельзя было убежать. Руки — он поднял их, пытаясь стереть жижу, — были покрыты волдырями. Кожа отслаивалась лоскутами, и под ней проступало розовое, влажное мясо.     Он попытался ползти. Берег. Где-то должен быть берег. Но тьма была одинаковой со всех сторон. Вязкая масса сопротивлялась каждому движению, засасывала обратно, и он не знал, в какую сторону двигаться. Может, он полз по кругу. Может, к центру озера. Может, к краю. Он не знал. Он только знал, что боль становится невыносимой, а воздух — точнее, то, что заменяло здесь воздух, — с каждым вдохом убивает его всё быстрее.     Он умер, когда лёгкие окончательно отказались работать. Просто перестали. Тело дёрнулось раз, другой — и затихло. Шлам сомкнулся над ним.     Сон. Грузовик. Укол — Арт вдруг осознал, что каждый укол был маркером его смерти. Или воскрешения. Он не видел разницы.     Он снова открыл глаза в шламе. Боль вернулась — но что-то изменилось. Он не сразу понял, что именно, и понял только тогда, когда попытался вдохнуть. Запах. Вернее, его отсутствие. Воздух всё ещё был плотным, горячим, ядовитым — он чувствовал его температуру, его давление, то, как он обжигает горло при каждом вдохе. Но запах исчез. Он всё ещё различал что-то — смутно, на грани восприятия, — но химическая вонь больше не обжигала ноздри. Просто стала фоном.     Он пополз. На этот раз — целенаправленно. Туда, где шлам казался мельче. Туда, где его тело встречало меньше сопротивления. Он не знал, правильное ли это направление. Не знал, есть ли вообще берег. Но он полз, потому что ничего больше не оставалось.     Под руками что-то изменилось. Шлам стал гуще, плотнее, а затем — твёрже. Корка. Спёкшиеся отходы, образовавшие подобие берега. Он выполз на неё, лёг на спину и попытался откашляться. Из горла вырвался только влажный, клокочущий хрип. Лёгкие были заполнены жидкостью. Он чувствовал, как она булькает внутри при каждом вдохе — неестественно, чуждо. Он попытался вдохнуть глубже — и не смог. Жидкость блокировала доступ воздуха. Он умирал снова — на этот раз медленнее, мучительнее, — и последнее, что он почувствовал перед тем, как темнота сомкнулась, был холод. Не шлама — камня под спиной. Твёрдого. Реального.     Сон. Грузовик. Резкий укол боли и пробуждение.     Он очнулся на той же корке. Руки лежали на камне. Он чувствовал его — холодный, шершавый, покрытый мельчайшими трещинами. Чувствовал всем телом. А потом — перестал.     Не сразу. Сначала он просто понял, что что-то не так. Камень под пальцами был — он видел его, видел свои руки, лежащие на нём, — но не ощущал. Как будто между кожей и камнем проложили невидимую плёнку. Он надавил сильнее — ничего. Провёл ногтями — ничего. Кончики пальцев онемели, и онемение медленно ползло вверх, к ладоням. Он поднёс руку к лицу, попытался ущипнуть себя за ухо — и не почувствовал ни щипка, ни уха. Осязание исчезло. Он смотрел на свои руки — и видел, как ногти царапают камень, оставляя красные полосы. Но сама рука молчала.     Паника, которая не приходила во время смертей, накрыла его сейчас. Не из-за боли — боль он терпел. Из-за этого. Из-за того, что он больше не мог чувствовать. Он смотрел на свои руки — и они были чужими. Он видел, как пальцы сгибаются, как ногти скребут по камню и ломаются, — но не чувствовал ничего. Как будто тело перестало быть его.     Он закричал — беззвучно, одним воздухом, — и тьма сомкнулась снова.     Сон оборвался на середине — грузовик не доехал до него, небо не рухнуло. Арт чувствовал, как его тащат обратно — сквозь серую пелену сна, сквозь темноту, — и не мог сопротивляться.     Он открыл глаза.     Вокруг была тьма. Абсолютная, всепоглощающая — не та, что во сне, где ещё оставалось серое небо, а другая, вечная, в которой он потерял счёт смертям. Но не совсем. Кое-где, прямо перед ним, в пористой массе отходов тлели слабые, зеленоватые пятна — фосфоресцирующие грибки, гнездившиеся в спёкшейся корке. Их света хватало ровно на то, чтобы разглядеть собственные руки. И он их разглядел.     Он лежал на боку. Попытался приподняться, опираясь на левую руку, — и замер.     Рука была целой. Кожа на ней — чистая, розовая, нетронутая. Ни волдырей, ни язв, ни отслаивающихся лоскутов. Он смотрел на неё и не узнавал. Минуту назад — он помнил это отчётливо, каждой клеткой тела — на этой руке не было кожи. Химикаты сожрали её до мяса. Он видел свои кости. Он помнил, как ногти размягчались в химической жиже и сходили, оставляя розовые, саднящие ложа. Он помнил боль — ту самую, от которой хотелось оторвать руку и бросить её в темноту, лишь бы не чувствовать.     Теперь ничего этого не было. Он перевернул руку ладонью вверх. Линии жизни, судьбы, сердца — все на месте. Пальцы сгибались — он пошевелил ими, — и ни один сустав не отозвался болью. Ногти были целыми. Твёрдыми. Как будто ничего не случилось.     «Я умирал».     Мысль пришла не сразу — она пробивалась сквозь муть, как свет сквозь толщу воды. Медленно. Неотвратимо.     «Я умирал. Не один раз. Много. Снова и снова».     Он опустил руку и сел — медленно, прислушиваясь к телу. Рёбра, которые сломались при падении, были целы. Позвоночник, который лопнул от удара о шлам, держал спину. Лёгкие, которые заполнялись токсичной жижей раз за разом, дышали — хрипло, с присвистом, но дышали. Он провёл ладонью по шее. Ни волдырей. Ни ожогов. Кожа была гладкой — даже мягче, чем он помнил.     «Я воскресаю».     Он не обрадовался. Не испытал облегчения. Просто сидел на корке, держась за свою новую руку, и смотрел в темноту перед собой. В зеленоватом свечении грибков его ладонь казалась бледной, почти прозрачной — как у трупа. Может, он и был трупом. Трупом, который забыл умереть.     «Сколько раз это уже было?»     Он попытался сосчитать. Падение. Удар о шлам — тот, что убил его мгновенно. Потом пробуждение, токсичный пар, смерть. Потом корка, жидкость в лёгких, смерть. Это три. Или четыре? Он не был уверен. Между этими обрывками зияли провалы — пустые, чёрные, без снов, без ощущений. Смерти сливались в одну непрерывную петлю, и он не мог различить, где кончается одна и начинается другая. Может, в этих провалах он тоже умирал. Может, их было больше — намного больше, — чем он мог вспомнить. Может, десятки.     Он сбился со счёта. Он не знал, который раз открывает глаза на этой корке. И от этого незнания веяло холодом. Не страхом — страху нужно тело, а его тело было чужим. Холодом осознания. Так замерзает вода — не сразу, а постепенно, кристалл за кристаллом, — пока не станет льдом.     «Я умираю. И возвращаюсь. И снова умираю. И сколько бы раз это ни случилось — я не помню. Я не считал. Я не...»     Он осёкся. Что-то было не так. Он поднёс руку к щели в маске — близко, почти вплотную. Запах. От кожи должен был исходить запах — хотя бы слабый, хотя бы отдалённый. Шлам, из которого он только что выбрался, вонял химией. Но он не чувствовал его. Ничего. Как будто воздух вокруг стал стерильным.     А пальцы — пальцы, которыми он только что ощупывал себя, — не чувствовали прикосновения. Он надавил сильнее, провёл ногтями по щеке — и не ощутил ни давления, ни боли, ни температуры. Ничего.     Рука была целой. Но она ему не принадлежала. Ни одна из них. Он смотрел на свои ладони — две чистые, розовые, нетронутые конечности, подсвеченные мертвенным зеленоватым светом, — и понимал: они чужие. Как и всё остальное тело. Как и всё, что он считал собой.     Он сидел в абсолютной тьме, если не считать бледных пятен фосфоресцирующих грибков, и слушал, как позади него дышит шламовое озеро. Горячий пар поднимался от его поверхности, и где-то в глубине, возможно, что-то жило. Или умирало. Или ждало. Он не знал. Он только знал, что это ещё не конец. Что он воскрес — и умрёт снова. А потом снова. И снова. И никто не мог сказать, сколько раз это уже было. Даже он сам.     Штольня открылась перед ним внезапно — узкий, низкий проход, пробитый в спёкшихся отходах. Если бы уровень жидкости не опустился, он бы его не нашёл. Она была похожа на глотку. Из неё тянуло горячим, плотным воздухом, насыщенным чем-то таким, от чего першило в горле. Арт не знал, что это — радиация, токсичные испарения, — и не мог узнать. Обоняние молчало. Но лёгкие, его бедные, измученные лёгкие, которые умирали уже столько раз, что он сбился со счёта, — лёгкие почувствовали. Они сжались, отказываясь дышать, и он понял: этот проход убьёт его. Снова. Но другого пути не было.     Он полез внутрь.     Внутри было тесно. Стены — пористые, острые — царапали плечи, цеплялись за плащ. Он полз на четвереньках, потом на животе, и каждый вдох был короче предыдущего. Воздух здесь был гуще, ядовитее. Он чувствовал, как что-то невидимое проникает в кровь, как клетки тела начинают умирать — не от ран, а изнутри. Радиация. Или химия. Или всё сразу. Он не знал. Он просто полз.     Смерть пришла не сразу. Она была медленной, тягучей — как та самая вспышка боли, что выдёргивала его из сна. Сначала отказали ноги — он пытался ползти, но они не слушались. Потом руки — пальцы скребли по камню, но не могли ухватиться. Потом он просто лёг щекой на холодный камень и стал ждать. Темнота сомкнулась.     Резкий укол боли. Он открыл глаза в темноте — и не увидел ничего. Совсем.     Зрение отказало.     Он заморгал — раз, другой, — но тьма не расступалась. Не та тьма, что была вокруг, — абсолютная, вечная, — а другая. Мутная. Серая. Он поднёс руку к лицу — и увидел не руку, а размытое пятно. Светящиеся грибки на стенах, которые раньше давали хотя бы слабый зеленоватый отсвет, теперь были просто бледными разводами. Он различал их — но не более. Как будто кто-то накрыл его голову грязной тканью.     Паника должна была прийти. Она не пришла. Он слишком устал.     Он пополз. Осязание — единственное, что у него осталось, — к этому моменту уже вернулось. Он не заметил, когда именно. Может, после одной из смертей в штольне. Может, раньше. Просто в какой-то момент пальцы снова начали чувствовать — холод камня, острые выступы, вибрацию труб. Он не придал этому значения — слишком много было всего остального. Но теперь, когда зрение отказало, осязание стало его единственной опорой. Он полз, ощупывая каждый сантиметр перед собой, и слух ещё работал — он слышал собственное дыхание, слышал, как крошится корка под локтями, слышал далёкий, низкий гул машин где-то глубоко в стенах. Это было всё, что связывало его с реальностью. Прикосновение и звук.     Он полз, пока не умер снова. На этот раз — от истощения. Тело просто перестало двигаться. Он лежал в узком проходе, чувствуя, как холод камня становится всё более далёким, и темнота — теперь уже полная, без серых пятен — накрыла его.     Укол боли. Очерёдное воскрешение. Он открыл глаза — и не услышал ничего.     Тишина. Абсолютная. Он хлопнул в ладоши — раз, другой, — и не услышал хлопка. Он попытался закричать — и не услышал крика. Голосовые связки вибрировали — он чувствовал это, — но звук исчезал, не доходя до сознания. Слух отказал.     Теперь он был полностью отрезан. Зрение — мутная пелена. Слух — тишина. Обоняние — молчит. Осязание — единственная нить, связывающая его с миром. Холод камня под пальцами. Вибрация труб — он не слышал её, но чувствовал всем телом, как она проходит сквозь стены штольни. Мерная, низкая, почти успокаивающая. Она была единственным доказательством того, что мир ещё существует.     Он пополз. Медленно, ощупывая каждый сантиметр перед собой. Время потеряло смысл. Он не знал, сколько прошло — минуты, часы, циклы. Он просто полз, умирал, воскресал — и полз снова.     Очередная смерть — от токсинов, пропитавших воздух. Укол. Пробуждение.     И что-то изменилось. Он открыл глаза — и увидел. Не свет — не тот свет, что он знал раньше. Другое. Стены штольни, которые были просто серой пеленой, теперь слабо мерцали — зеленоватым, едва уловимым свечением. Не лампы. Не огонь. Сама порода. Грибки. Микроорганизмы, жившие в спёкшихся отходах, — те самые, чьи бледные разводы он перестал различать, когда зрение отказало. Теперь они вернулись. Их свечение было слабым, призрачным, но его хватало, чтобы разглядеть фактуру стен. Трещины. Выступы. И — главное — собственные руки перед лицом. Не пятна — руки. Пальцы. Ногти. Он видел их.     Зрение возвращалось. Медленно, неуверенно — но возвращалось. Слух ещё не вернулся, но теперь у него было направление. Там, впереди, коридор раздваивался, и в одном из ответвлений мерцание было чуть ярче, а воздух — чуть свежее. Он пополз туда. Просто пополз — потому что больше ничего не оставалось.     Он полз. Это было единственное, что он делал теперь, — полз, умирал, воскресал и снова полз. Время так и не оберо смысл, оставшись бесполезным мусором. Смерть стала рутиной — такой же привычной, как дыхание. Боль в груди, темнота, пробуждение — и снова движение вперёд.     Стены штольни царапали плечи. Спёкшиеся отходы, из которых они состояли, были пористыми и острыми, как застывшая лава, — усеянными мелкими, как иглы, выступами. Каждое движение оставляло на коже новые порезы — длинные, рваные, — но они заживали прямо на глазах. Не бесследно. После каждого воскрешения на коже оставались рубцы — тонкие, белые, пересекавшие предплечья и ладони. Он чувствовал их под пальцами — старые, затвердевшие полосы, которые накладывались на новые, ещё свежие. Карта его смертей. Летопись, которую никто не прочтёт.     Он умер — в который раз, он не считал, — от истощения и токсинов. Тело просто остановилось. Темнота. Боль. Пробуждение.     И вместе с пробуждением пришёл звук. Слух вернулся.     Но он был другим. Не таким, как раньше. Арт открыл глаза — зрение всё ещё было мутным, но он уже различал очертания труб под потолком, контуры провалов в полу, слабое зеленоватое свечение грибков, которые росли здесь повсюду. Собственные руки перед лицом — покрытые рубцами, грязные, но живые. Мир возвращался к нему. Часть за частью. И вместе с миром вернулся звук: где-то далеко впереди капал конденсат. Кап. Кап. Кап. Каждый звук был резким, чётким, словно кто-то выкрутил громкость до предела. Он слышал вибрацию труб глубоко в стенах — не просто чувствовал, а именно слышал, и этот гул был не фоном, а отдельной, сложной мелодией. Он слышал собственное дыхание — хриплое, с присвистом, — и каждый вдох отдавался в ушах, как порыв ветра. Слух обострился до такой степени, что тишины больше не существовало. Мир наполнился звуками, которые раньше были недоступны.     Обоняние тоже возвращалось — слабо, на границе восприятия, — но он уже различал запах металла и химии. Воздух штольни, раньше бывший просто «тяжёлым» и «ядовитым», теперь раскладывался на составляющие: вот это — ржавчина, вот это — хлор, вот это — что-то сладковатое, возможно, этилен. Он не был химиком. Но его нос начинал разбирать воздух на слои, и каждый слой что-то значил.     Он полз дальше. Штольня вела его вверх — он чувствовал это по тому, как менялся угол наклона, как воздух становился чуть менее плотным. А потом, после очередного поворота, она кончилась. Впереди открылось пространство — более широкое, более высокое. Арт выполз из лаза и оказался в техническом тоннеле. Стены здесь были из металла — старого, ржавого, но настоящего. Пол — решётчатый, местами проваленный. Воздух всё ещё был отравлен, но уже не так густо. Здесь можно было дышать — недолго, но можно.     Он остановился, привалившись спиной к стене, и закрыл глаза. Отдых. Короткий, ворованный отдых между смертями. И в этой тишине — относительной тишине, потому что его новый слух всё равно ловил десятки звуков, — он услышал это.     Гул. Низкий, вибрирующий, проходящий сквозь стены и пол. Давление в шахте ещё не стабилизировалось, и по трубам иногда проходила дрожь — как дыхание огромного зверя. Этот звук был единственным, что связывало его с миром наверху. С тем миром, где он преследовал группу местных. Где упал в шахту. Где оставил Тень. Где всё пошло не так. Он полз на гул, сам не зная зачем. Просто потому что это было единственное направление, которое имело смысл.     Он умер ещё раз — токсины, истощение. Тело остановилось. Темнота. Боль. Пробуждение.     Смерть от грузовика пришла как всегда — визг тормозов, удар, темнота. Он знал этот ритуал наизусть. Знал, что сейчас будет укол боли — длинной, горячей, — и она выдернет его обратно, в штольню, к холодному камню и токсичному воздуху. Он ждал её. Почти хотел. Привык.     Но боль не пришла.     Вместо неё была пустота. Не та, абсолютная, которая наступала между смертью и пробуждением. Другая. Вязкая. Тёплая. Он висел в ней — или плыл, или тонул, — и не мог понять, где верх, а где низ. Пространство вокруг не было ни воздухом, ни водой, ничем из того, что он знал. Оно обволакивало его со всех сторон, не давая пошевелиться, не давая уйти на глубину, но и не отпуская на поверхность. Тьма здесь была не чёрной — серой, как предрассветные сумерки, — и она давила на него одинаково со всех сторон, без направления.     Он вспоминил что-то важное. Как что-то произошло с ним после смерти от грузовика. За гранью смерти.     Он чувствовал, как его сознание растекается, теряет границы. Где заканчивался он и начиналось это ничто — больше не имело значения. Мысли замедлялись, становились чужими. Он пытался вспомнить своё имя — и не мог. Пытался вспомнить, кем был, — и не мог. Всё, что составляло его, растворялось в этой тёплой, вязкой пустоте, как соль в воде.     Время остановилось. Не замедлилось — именно остановилось. Не было ни прошлого — семья, кофейня, грузовик, — ни будущего — Тень, падение, тьма, боль, ещё одна смерть. Только настоящее. Бесконечное, вязкое, серое. Он висел в нём, как муха в янтаре, и чувствовал, как его «я» понемногу растворяется, теряет очертания. Он забывал. Не что-то конкретное — он забывал себя. Кем он был? Откуда пришёл? Зачем? Вопросы всплывали и гасли, не находя ответа. Ещё немного — и они перестанут всплывать.     «Я тону».     Мысль пришла откуда-то издалека — слабая, чужая, но его собственная. Он тонул. Не в воде — в этом вязком, тёплом небытии. Как в море — у самой поверхности, где воздух уже рядом, но сил сделать последний рывок к воздуху не осталось. Он видел свет — слабый, далёкий, — и знал, что там, наверху, что-то есть. Что-то, ради чего стоит дышать. Но лёгкие, которых у него здесь не было, не раскрывались. Грудь, которой у него здесь не было, сжималась в спазме. Он висел в метре от спасения — и не мог его достичь. Хотел вдохнуть — и не мог. Хотел вырваться — и не мог. Хотел умереть — но уже был мёртв.     А потом он вспомнил зов.     Это был не голос. Не слово. Не звук — в этом месте не было звуков. Это было ощущение. Одинокое. Полное боли и тоски. Но при этом отдалённо знакомое. Родное. Как запах, который не можешь вспомнить, но который заставляет сердце биться чаще. Как лицо на фотографии, которое ты видел тысячу раз, а теперь не можешь разглядеть. Оно пришло откуда-то извне — не из этой вязкой пустоты, а из другого места, — и коснулось его, как касается тёплый ветер замёрзшей кожи.     Он не знал, что это. Не знал, кто это. Тот, кто звал, сам не осознавал, что зовёт. Не произносил его имени — ни голосом, ни мыслью. Просто был где-то — далеко, немыслимо далеко, — и одной своей тоской, одним своим существованием создавал этот зов. Неосознанный. Ненаправленный. Но этого оказалось достаточно.     Зов тянул его — не физически, а как-то иначе. Как магнит, который невидимой силой разворачивает стрелку компаса. Как нить, привязанная к груди, за которую кто-то осторожно, но настойчиво тянул — сам не зная, что держит другой конец.     «Кто-то зовёт меня».     Мысль была яснее предыдущих. Острее. Он почувствовал, как сознание — то, что от него осталось, — собирается вокруг этой мысли, как вода вокруг брошенного камня. Тёплая, вязкая пустота, которая только что держала его мёртвой хваткой, начала отступать. Он рванулся — не телом, потому что тела не было, а тем, что составляло его суть. И пустота податливо расступилась. Он всплывал — медленно, мучительно, — но всплывал. Свет над головой становился ярче. Тепло — сильнее. Зов — отчётливее. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Он собрал всё, что осталось, — всю волю, всю тоску, всю боль — и сделал последний, отчаянный рывок.     Воздух. Настоящий. Горячий, химический, пропитанный токсинами — но воздух. Он вдохнул его — и лёгкие раскрылись. Сердце ударило в груди. Тело вернулось — тяжёлое, израненное, живое. Арт открыл глаза в мире, где никогда не светит солнце. Снова.     Сны прекратились. Он не заметил этого сразу — только когда открыл глаза в очередной раз и понял, что не помнит ни грузовика, ни кофейни, ни размытого лица на экране телефона. Всё исчезло. Осталась только реальность: холодный камень под щекой, слабое зеленоватое свечение грибков на стенах, далёкий гул машин где-то наверху. И тишина в голове.     Он лежал на полу технического тоннеля, не шевелясь. Тело ныло — не от ран, раны зажили. От усталости. Глубинной, костной, такой, которую не снимает даже воскрешение. Каждая мышца, каждый сустав, каждая кость помнили о том, через что он прошёл. Падение. Шлам. Смерти — десятки, может быть, больше, — которые он перестал считать. Штольня. Слепота. Глухота. Пустота. Таинственный зов, который привёл его в это страшное место. Воспоминания накатывали, как волны, — не болезненные, просто очень тяжёлые.     Пальцы скользнули к лицу — привычный жест, который он повторял после каждого пробуждения, — и наткнулись на холодный пластик. Маска. Всё ещё на месте. Челюсть болталась на проводке, швы разошлись ещё сильнее, и теперь она сидела на лице криво, перекошенно. Он провёл пальцами по краю — там, где пластик треснул от удара о выступ. Выражение изменилось. Теперь в нём появилось что-то живое. Не то насмешка. Не то крик. Арт не знал, что именно. Знал только, что тот, кто увидит его сейчас, не забудет никогда.     Он лежал и слушал своё дыхание — хриплое, с присвистом, но ровное. Он был жив. По-настоящему жив — не в промежутке между смертями, а здесь и сейчас.     Он не знал, сколько времени прошло. Может, минуты. Может, часы. Может, циклы. Время казалось бессмыслицей, предсмертным бредом воспаленного мозга. Но что-то изменилось. Он чувствовал это не телом — телом он вообще мало что чувствовал после всех этих смертей, — а чем-то другим. Тем, что осталось от него после вечности в тягучей пустоте.     Зов.     Он был реальным. Не сон. Не галлюцинация. Именно его он так отчаянно пытался вспомнить, раз за разом повторяя воспоминание своей первой смерти. Он пришёл откуда-то извне — из такого далёка, что Арт не мог даже представить расстояние, — и коснулся его. Не физически. Иначе. Как тепло от костра, которое чувствуешь спиной, ещё не обернувшись. Как звук шагов в пустом коридоре, когда ещё не знаешь, друг это или враг, но уже знаешь, что ты не один.     Кто-то позвал его. Не осознавая. Не намеренно. Просто был где-то — и одной своей тоской, одним своим одиноким существованием создал этот зов. Арт не знал, кто это. Он перебирал варианты — тех, кого оставил наверху. Тень? Она была единственной, кто мог. Единственной, чья связь с ним была достаточно глубокой, чтобы пробиться сквозь толщу камня и смертей. Но он не был уверен. Это мог быть кто угодно. Это мог быть никто.     Но зов был. И этого хватало.     Он лежал в темноте, глядя в мерцающий свод тоннеля, и думал. Не о том, как выжить. Не о воде. Не о еде. Не о том, сколько ещё смертей он выдержит. О том, что там, наверху, кто-то ждёт его. Или ищет. Или просто помнит. И этот вопрос — впервые — не был о выживании. Он был о чём-то другом. О чём-то, что находилось за пределами этого тоннеля, за пределами боли, за пределами бесконечной череды смертей и воскрешений. О чём-то, что стоило того, чтобы ползти дальше.     Он перевернулся на живот. Упёрся ладонями в холодный камень. Мышцы заныли, рубцы натянулись, но тело слушалось. Он сделал первый шаг — не вперёд, а вверх, отрывая грудь от пола. Потом второй. Пополз. Медленно, как всегда. Но теперь — с целью. Не просто прочь от озера. Не просто на гул машин. К тому, кто звал. К тому, кто, сам того не зная, вернул его с грани.

* * *

    Ссьен спускалась. Не бежала — берегла силы, — но и не медлила. Каждый шаг был выверен, каждый поворот отслежен. Она знала эти туннели. Она помнила их с тех пор, как впервые поднялась наверх и возвращалась обратно, спасаясь от видений. Тогда она искала место. Теперь она искала его.     Но тело не слушалось так, как она привыкла. Мышцы, всегда послушные, наливались свинцом, и она останавливалась всё чаще — не для отдыха, а чтобы переждать очередную волну кошмаров. Туннели, по которым она шла, были знакомыми и одновременно чужими: те же ржавые своды, тот же гул машин в стенах, но каждый поворот давался тяжелее, чем раньше. Воздух здесь был тем же, что и наверху, — душным, влажным, насыщенным испарениями, — но теперь он ощущался иначе. Не как фон, а как препятствие. Он давил на лёгкие, замедлял движения, и каждый вдох стоил усилия. Она шла сквозь него — в духоту, в темноту, в старые норы.     Видения не прекращались. Они били непрерывно — не отдельными вспышками, как раньше, а сплошным потоком, в котором она тонула. Мужчина в боковом туннеле — через час его ударят ножом в спину. Женщина у костра — она умрёт от голода через два цикла, потому что путь к воде перекроет оползень. Ребёнок, бегущий по галерее, — его сердце остановится через минуту, просто так, без причины. Смерти наслаивались, как грязные листы, и она не могла отфильтровать их. Раньше, на верхних ярусах, шум толпы заглушал чужие концы. Здесь, в тишине нижних туннелей, они обрушивались на неё без помех.     Она теряла время. Это началось незаметно. Сначала она просто переставала понимать, сколько прошло с момента последней остановки. Потом провалы стали длиннее. Она помнила, как вошла в старый коллектор, — а в следующий миг уже стояла у развилки тремя ярусами ниже, и левая рука сама сжимала пустой мешочек из-под пайка, которого она не помнила, как ела.     Голод стал постоянным. Не тот, фоновый, к которому она привыкла за циклы выживания, — другой. Острый. Требовательный. Её тело, ослабленное видениями, требовало топлива, и она подчинялась ему, не задумываясь. Пайки кончались. Она несла их с собой — небольшой запас, завёрнутый в промасленную тряпку и закреплённый на поясе. Она помнила каждый. Знала их на ощупь — по весу, по форме, по тому, как крошился край. Теперь, когда она запустила руку в тряпку, пальцы нащупали только крошки.     Последний брикет она съела на развилке у старого водовода. Разломила пополам. Одну половину — сразу. Вторую — через несколько часов, или циклов, или дней. Она не знала. Она сидела, привалившись спиной к трубе, и жевала сухую, безвкусную массу, которая крошилась на языке и царапала горло. Крошки падали на колени, и она собирала их пальцами — тщательно, до последней. Еды больше не было. Она посмотрела на пустой мешочек, отбросила его и двинулась дальше. До старого логова оставалось ещё несколько ярусов.     Логово встретило её темнотой. Той самой, которая была здесь всегда, — густой, неподвижной, как вода в заброшенном колодце. Ссьен замерла на пороге, не решаясь войти. Не из осторожности. Она просто стояла и смотрела в черноту, где он сидел, привалившись спиной к трубе, и говорил с ней — тогда ещё не понимавшей ни слова.     Внутри было душно — та же влажная, спёртая духота, что и снаружи, но здесь она ощущалась иначе. Гуще. Тяжелее. Словно само логово задерживало дыхание. Тепловые элементы, которые Арт собирал из обломков и настраивал неделями, давно остыли, но воздух вокруг них всё ещё хранил слабый, почти неуловимый отголосок тепла — не физического, а скорее памяти о нём. Она провела по одному из элементов кончиками когтей — металл был комнатной температуры, безжизненный. Никто не подходил к ним с тех пор, как он ушёл.     Но запах остался. Она вдохнула — медленно, глубоко, — и он ударил в неё, как удар сердца. Его запах. Слабый, почти выветрившийся, перебитый плесенью и ржавчиной, но всё ещё различимый. Пот. Дым. Старый металл. И что-то ещё — то, что она не могла назвать, но что всегда ассоциировалось только с ним.     И на короткое, мучительное мгновение видения отступили. Тишина. Та самая тишина, которую она могла найти только рядом с ним. Которую она искала все эти циклы — в верхних ярусах, в новом логове, в охоте, в музыке. Которой не было нигде. Здесь она была. Его не было — но тишина осталась. Как будто часть его ещё жила в этих стенах. Как будто он только что вышел — и вот-вот вернётся. Она знала, что это не так. Но на один короткий, мучительный миг позволила себе поверить.     Её шаги были беззвучны, но пол — старый, ржавый — помнил её. Она прошла через логово, касаясь стен кончиками пальцев, и остановилась у его угла. Того самого, где он всегда сидел, привалившись спиной к трубе. Она опустилась на пол — не в свой угол, а в его. Прижалась спиной к холодному металлу и закрыла глаза.     Когда она открыла их снова, взгляд упал на груду тряпья у стены — его старую подстилку. Она помнила каждую складку, каждый изгиб этой ткани. Он спал здесь. Она лежала рядом, позволяя тишине накрыть их обоих. Теперь ткань была смята иначе — сбита в сторону, как будто кто-то зашёл и второпях что-то искал.     Она протянула руку. Пальцы нащупали что-то под краем подстилки — тонкое, сплетённое из прядей. Она вытянула это на свет. Браслет. Тёмные волосы, скрученные вместе. Его волосы. Она помнила, как они пахли, когда он спал рядом.     Она надела браслет на запястье. Он сидел плотно, но не жал. По размеру — точно на её руку. У него рука тоньше. Он не мог носить это сам. Он делал это для неё. Она помнила, как приходила сюда ночами — он спал, она ложилась рядом. Она ни разу не заговорила с ним, не разбудила. Просто была рядом — и уходила до того, как он откроет глаз. Он не мог ей ничего сказать, даже если хотел. Но он сплёл браслет. По её размеру.     Он ждал.     Он надеялся, что она вернётся и останется. Что она заговорит с ним. Что он успеет отдать подарок. Он ждал. А она не пришла. Он простил её? Он хотел с ней говорить? Она не знала. Но браслет — вот он, на её запястье. Он сделан для неё. Это что-то значит.     Она смотрела на тёмные, жёсткие волосы, и темнота под веками наполнилась его голосом. Воспоминания ожили. Не её — его. Те, что она впитала вместе с его плотью, но так и не смогла переварить. Те, что она выблевала тогда, у подножия шахты, — но они вернулись. Теперь, в этой тишине, они звучали иначе. Мягче. Теплее.

    «Моя мать была необычная. Умная, очень умная. Книги читала запоем, языки учила.»

    Она вспомнила лицо, которое видела в его памяти. Кассандра. Женщина с её собственными чертами — но старше, мягче, без шрамов. Это невозможно. Так не бывает. Но это было. У него была мать, и эта мать выглядела как она. Или она выглядела как эта мать — ответа не было, только факт. Случайностей такого рода не бывает. Она узнает. Позже. Когда найдёт его.     Он был её сыном. А она сама — кем она приходилась ему? В нострамском не было слова для того, кем приходятся дети другой версии тебя. Но связь была — она чувствовала её. Она уходила куда-то глубже, чем она могла проследить.     Если та женщина была ею, только другой, — значило ли это, что его любовь к матери была любовью к ней? Или это была любовь к кому-то, кем она никогда не станет? Он смотрел на Кассандру иначе. В его памяти был свет. Здесь была только тьма. «Я — тьма», — подумала она. Могла ли она быть любима так же, как та женщина? Ответа не было. Но она знала другое: когда его нет рядом, тишина становится невыносимой. Когда он был с ней, видения затихали. Она могла спать. Теперь они снова здесь. Они кричат. Она не могла их остановить.     Ей нужно было найти его.

    «Моя мать была категорически против. Она не хотела, чтобы я искал свою бабушку. Но меня было не остановить. Я всё равно поехал. И нашёл её.»

    Почему мать Арта была против? Он не говорил. Просто сказал, что она была против. Этого достаточно. Что он нашёл, когда добрался до неё? Он не говорил, но его голос изменился, когда он рассказывал это, — стал тише, медленнее. Как будто он сам не до конца понимал, что произошло. Это было важно. Она не знала почему, но это было важно.     Почему, когда она думала об этом, у неё возникало странное чувство — как будто она тоже должна знать эту женщину? Ответа не было. Это чувство не было голодом, страхом или гневом. Оно было другим. Оно было похоже на то, что она испытала, когда увидела лицо Кассандры. Как будто она должна была что-то вспомнить, но не могла.     Он сказал, что его мать была против того, чтобы он искал бабушку. Но он всё равно пошёл. Он всегда шёл туда, куда ему говорят не ходить. Может, поэтому он всё ещё здесь. Может, поэтому он всё ещё жив.     Тень сама пришла к нему. Не он к ней — она к нему. Она почувствовала сигнал. Вкус. Обещание чуда. Она не знала, что это он. Просто почувствовала что-то и пошла. Он не мог её приманить — он не умел. Он даже не знал, где находится, когда очнулся. Он был слаб, разбит и пах кровью. Но что-то в нём сработало как приманка. Что-то, чего он сам не осознаёт. Она почувствовала это и пришла. Как идут на запах еды. Как идут на тепло. Как идут на чудо.     Это значило, что их встреча не была случайной. Кто-то или что-то хотело, чтобы она его нашла. Или он сам — неосознанно — позвал её. Она не знала, какой вариант верен. Возможно, оба. Но если он позвал её тогда — значит, она нужна ему. Если кто-то другой привёл её к нему — значит, она должна быть рядом. В любом случае ответ был один: он её. Её находка. Её источник чуда. И она не отдаст его никому. Даже ему самому.

    «Я загадал. Одно слово. Не машину, не деньги, не девушку. Просто — Величие. Даже не понимая толком, что это значит. Вот и я думаю, что ерунду загадал.»

    Что такое Величие? В Нострамо это слово означало власть. Способность подчинять. Способность внушать страх. Этого она хотела. Этого она добьётся. Она станет сильнее, чем любой охотник в этом улье. Она уже сильнее. Она станет ещё сильнее. Это не желание — необходимость. Выживает сильнейший. Она выживет.     Он тоже этого хотел? Нет. Он говорил о величии как о чём-то другом. Не о власти. Не о страхе. Он сам не знал, чего хочет. Он загадал слово и посмеялся над ним. Он считал, что ошибся. Почему он считал, что ошибся? Потому что он не стал правителем. Не стал богатым. Не стал знаменитым. Он попал сюда. В грязь. В темноту. К ней. Он думал, что это провал. Что его желание не сбылось. Он не видел того, что видела она.     А она видела, как он учился. Каждый цикл. Как не сдавался. Как принимал боль и шёл дальше. Как убил тех, кто пытался убить его. Он изменился. Он стал сильнее, чем был в начале. Он не правил — но он выжил. Он не подчинял — но он и не подчинился. Может быть, он неправильно понимал своё желание. Может быть, он загадал одно, а получил другое — и не заметил.     Хотела ли она величия? Да. Но не такого, о каком говорил он. Она хотела власти. Хотела, чтобы её боялись. Хотела, чтобы никто не смел её тронуть. Хотела, чтобы он был в безопасности — потому что он её. Может быть, это тоже было величие. Она не знала. Это было не важно. Важно было то, что она получит его. Не по желанию. По праву сильного.

    «Мы поругались. Сильно. Я наговорил ей гадостей. И ушёл, хлопнув дверью. Я так и не извинился. Я никогда не скажу ей, что был неправ. Что она хорошая. Что я её люблю.»

    Она вспомнила это, потому что он говорил это здесь. В этом логове. Он сидел на том же месте, где она сидела сейчас, и рассказывал о своей матери. Тогда она не понимала слов. Теперь понимала. Он злился на себя. Не на неё. Он сказал ей гадости, ушёл и не извинился. Он думал, что успеет позже. Не успел. Он никогда её больше не увидит. Он знает это. Он живёт с этим.     Она тоже ушла. Она тоже не сказала того, что должна была. Разница была в том, что он ещё жив. Она могла его найти. Он свою мать — нет. Что она ему скажет? Она не знала. Она не умела говорить такие вещи. Но она могла просто быть рядом. Он поймёт. Он всегда понимал больше, чем она говорила. Может быть, этого хватит.

    «Стыдно до сих пор. Ты знаешь, что это такое — стыд? Когда внутри всё сжимается от воспоминаний?»

    Что такое стыд? Он спрашивал, знает ли она. Тогда она не знала. Теперь — может быть. Когда он вернулся после того, как она его убила, и кричал на нее, и она понимала каждое слово, — вот это было похоже на стыд. Но она не была уверена. Стыд — это когда ты сделал что-то неправильно. А она сделала то, что должна была. Он слабел. Он становился менее эффективен. Каждый его шаг был шумом, который мог привлечь врагов. Он больше не помогал — он мешал. Она отпустила его, чтобы он воскрес целым. И он воскрес. Это было правильное решение.     Тогда почему она чувствовала это сейчас? Потому что тогда она не понимала его слов. Теперь понимала. Тогда он был просто телом, которое нужно восстановить. Теперь он был не только телом. Разница была не в том, что она сделала. Разница была в том, что она знала.     Она сделала бы это снова. Не колеблясь. Если он снова начнёт слабеть, если станет обузой, если его присутствие будет угрожать им обоим — она убьёт его. Быстро. Чисто. Чтобы он воскрес целым. Мёртвый он восстанавливается. Живой — гниёт. Это не жестокость. Это эффективность. Она хотела, чтобы он был целым. Даже ценой его временной смерти.     Поймёт ли он это? Она не знала. В прошлый раз он не понял. Он кричал на неё. Но он был жив. Он до сих пор жив, потому что она сделала то, что должна была. Если она будет колебаться в следующий раз, он останется слабым. Слабость в этом месте — смерть. Она не могла этого допустить. Поэтому она убьёт его. Даже если он будет на неё злиться за это.     Стыд не менял решений. Он менял только то, что после. В прошлый раз она ушла. В следующий раз она останется. Она будет сидеть рядом с его телом и ждать. Она не бросит его снова. Когда он воскреснет, она скажет ему: ты жив, потому что я тебя убила. Если злишься — злись. Но ты жив.     Видения чужих смертей продолжались. Они всегда будут продолжаться. Но здесь, в этой норе, они были тише.     Она поднялась. Браслет всё ещё был на её запястье. Она коснулась его — коротко, кончиками пальцев. Затем взяла старую заточку, что лежала у стены, рядом с точильным камнем. Металл был сточен под разными углами — Арт правил её много раз, и на рукояти виднелись глубокие борозды от пальцев. Простая вещь. Грубая. Но она была в его руках. Она убрала заточку в складки одежды. Не как оружие. Как память.     Шорох раздался от входа — едва различимый, почти на границе восприятия. Но Ссьен услышала его мгновенно. Её тело отреагировало раньше, чем сознание: она замерла, обратилась в статую, и только ноздри чуть дрогнули, втягивая воздух. Не угроза. Что-то маленькое. Тёплое. Живое.     Из щели в стене показалась морда. Серая, с белым пятном на груди. Усы подрагивали, нос дёргался — втягивал запахи. Крыса. Тик-Так.     Она узнала её сразу — по запаху. Этот запах был частью логова, частью Арта, частью всего, что она помнила. Крыса была его. Он носил её в складках одежды, кормил из рук, разговаривал с ней, когда думал, что никто не слышит. Ссьен помнила это — она видела их вместе не раз, когда приходила ночью, чтобы лечь рядом и позволить тишине накрыть её. Теперь крыса была здесь. Одна. Без него.     Тик-Так замерла, принюхиваясь. Её нос дёргался — быстро, часто, — и Ссьен знала, что она чует. Запах Тени — тот самый, который остался на вещах Арта после её ночных визитов. Тот самый, который был на пайках, что она оставляла у порога. Для крысы этот запах был знакомым. Он не означал угрозы. Он означал присутствие — не чужое, а почти родное.     Ссьен не двигалась. Она могла бы убить крысу одним движением, но не хотела. Эта крыса принадлежала ему. Арту. Она была частью его жизни — его быта, его одиночества, его попыток сохранить тепло в этом мёртвом месте.     Она ждала. Охотничье терпение. Минута. Другая. Тик-Так сделала шаг вперёд — осторожный, пробный. Ещё шаг. Ещё. Ссьен следила за ней, не шевелясь, и чувствовала, как что-то внутри неё медленно отпускает. Крыса не боялась. Крыса узнала её. Не как врага — как часть знакомого мира.     Ссьен поднялась. Заточка легла в складки одежды, браслет остался на запястье. Она вышла из логова, не оглядываясь. Не звала крысу за собой. Просто шла.     Несколько секунд за спиной было тихо. А потом — цокот коготков по ржавому металлу. Торопливый. Близкий. Тик-Так не хотела оставаться одна.     Они добрались до развилки. Три прохода расходились в разные стороны — все одинаково тёмные, одинаково душные. Ссьен остановилась. Её дар молчал. Арт по-прежнему оставался слепым пятном в паутине вероятностей — она не видела его, не чувствовала, не знала, жив ли он. Она могла выбрать любой туннель — и ошибиться.     Тик-Так принюхалась. Её нос задвигался — быстро, нервно. Она чуяла что-то. Крыса колебалась на развилке лишь мгновение. Затем уверенно побежала в левый проход — тот самый, которым Арт ушёл на свою последнюю вылазку.     Видения всё ещё били — приглушённо, как сквозь толщу воды, — но теперь у неё была цель. Ссьен последовала за крысой в темноту. Голод всё ещё скрёб изнутри, но теперь это не имело значения. Она найдёт его. И тогда накормит их обоих.

* * *

    Он не знал слов. Не знал, что такое «шахта», «авария», «шлам». Он просто жил здесь — в темноте, в тепле, в густом воздухе, который пах пищей и опасностью.     Пища пахла по-разному. Иногда — металлом и солью: так пахли маленькие, юркие твари, что прятались в трещинах. Иногда — гнилью и химией: так пахли те, кто умер недавно, кого ещё можно было есть. Опасность пахла остро, резко, как раскалённый камень. Он научился различать эти запахи ещё до того, как у него исчезли глаза.     Глаз не было давно. Он не помнил, когда видел в последний раз, — память не держалась за ненужное. На их месте была гладкая, затянувшаяся кожа, которая не пропускала свет, но пропускала тепло. Тепло он чувствовал всем телом — лицом, плечами, ладонями, которыми водил по стенам. Горячие потоки воздуха из трещин в камне. Холодные сквозняки из старых коридоров. Живое тепло добычи, которое билось чаще и ярче, чем всё остальное. Он знал каждый изгиб своих тоннелей по тому, как тепло отражалось от стен, — слоями, оттенками, переходами от горячего к прохладному. Это была его карта. Его мир.     Авария наверху изменила всё.     Сначала пришёл грохот — низкий, утробный, — от которого задрожали стены. Такой грохот он слышал только раз в жизни, давно, когда ещё мог видеть. Он прижался к полу, втянул голову в плечи и замер, ожидая, что мир обрушится. Мир не обрушился, но изменился. Затем пришла волна горячего воздуха — она прокатилась по тоннелям, как дыхание огромного зверя, и принесла с собой перемены. Часть проходов исчезла — завалило камнями или затопило горячей жижей, которая пахла смертью. Часть новых проходов открылась — туда, где раньше была стена, теперь зияли чёрные дыры, из которых тянуло иначе. Не так, как из старых тоннелей. По-новому.     Он двинулся в один из таких проходов, принюхиваясь, привыкая к изменившейся карте тепла. Стены здесь были другими — более гладкими, более холодными. Воздух — более густым. Он шёл медленно, ощупывая путь длинными, узловатыми пальцами, и каждый новый запах раскладывал на составляющие. Химия. Гниль. Что-то ещё — слабое, едва различимое, но живое.     Он был голоден. Голод был старым спутником — он не умел считать время, но тело знало: прошло много циклов с тех пор, как он ел в последний раз. Желудок сжался в тугой комок и молчал — не просил, а ждал. Ждал, когда он найдёт пищу. Старые охотничьи тропы исчезли, добыча попряталась. Тело требовало топлива.     Звук он услышал раньше, чем почуял запах. Шарканье. Неровное, слабое — как будто что-то волочилось по камню, не в силах подняться. Он замер, прислушиваясь. Голова чуть наклонилась — инстинктивный жест, позволявший лучше ловить звук. Шарканье повторилось — ближе, чем он ожидал. Там, впереди, в одном из новых проходов, что-то двигалось. Не крыса. Крысы двигались иначе — быстро, суетливо, с частым цокотом когтей. Это было крупнее. Медленнее. Оно не кралось — оно просто ползло, не заботясь о тишине. Может, не умело. Может, не могло.     Он двинулся на звук, низко пригибаясь к полу, и только потом пришёл запах.     Он нашёл его в узком проходе между двумя старыми трубами — там, где горячий воздух из трещины встречался с холодным сквозняком из штольни, создавая незаметную для глаз, но ощутимую для его кожи границу. Существо лежало на камнях, скрюченное, неподвижное. Оно не убегало при его приближении — просто лежало и хрипло, с присвистом, дышало. Звук был слабым, неровным, как будто внутри что-то сломалось и теперь мешало воздуху проходить. Так дышала добыча, которая умирала сама, — медленно, мучительно, без его помощи. Но ждать он не мог. Голод не позволял.     Он наклонился ближе, ведя носом над телом. Запах был странным — многослойным. Верхний слой — резкая химическая вонь, та самая, которой пахла горячая жижа, затопившая старые проходы. Она забивала ноздри, мешала чуять, и он мотнул головой, сбрасывая наваждение. Под ней — другое. Слабее, но отчётливее. Живое тепло, которое он чувствовал кожей лица — слабое, пульсирующее, угасающее. Он слышал сердцебиение — неровное, с перебоями, — и чувствовал, как жар исходит от тела волнами, неравномерно: голова и грудь пылали, а конечности уже начинали остывать. Странный жар. Не такой, как у здоровой добычи. Как будто внутри что-то боролось и сгорало. Кровь — старая, запёкшаяся, но ещё влажная в глубине ран. Пот. Страх.     Он не знал, что это за существо. Но тепло было настоящим. Кровь была настоящей. Мясо было настоящим. Этого достаточно.     Он наклонился, нащупал на полу обломок бетона — тяжёлый, с острым краем, удобный. Камень лёг в руку привычно. Он примерился к тепловому пятну головы — самому яркому, самому горячему, — и замахнулся. Без колебаний, без злобы, просто как делал это сотни раз до этого. Череп хрустнул — глухо, влажно. Кость подалась под ударом, и что-то горячее брызнуло на его пальцы. Тепловое пятно головы на мгновение вспыхнуло ярче — и погасло. Сердцебиение, которое он слышал, оборвалось. Тело дёрнулось — последний, конвульсивный всплеск жизни, — и затихло. Мясо. Его мясо. Он наклонился, ухватил тело за кисть и потянул на себя. Рука выскользнула из его пальцев — не сразу, а с влажным, чавкающим звуком. В его ладони остался пласт кожи — длинный, рваный лоскут, который отслоился от плоти, как старая тряпка. Под ним, на запястье, мелькнуло что-то спутанное и грязное — тонкие нити, переплетённые в уродливый, разбухший от химии жгут. Браслет.     Пальцы сами сжались в кулак, стряхивая с кожи остатки чужой плоти. Затем он взял тело за ногу и потащил за собой — прочь от горячей жижи, в глубь своих тоннелей, туда, где можно было есть спокойно.     Ноша была тяжёлой, неподатливой — каждый камень, каждая трещина в полу цепляли её. Мёртвое тело волочилось тяжелее, чем живое, и ему приходилось дёргать сильнее, чтобы сдвинуть его с места. Рывками, застревая на выступах и с трудом переваливаясь через них, оно двигалось за ним, как сломанная кукла. Он спешил. Здесь, у открытых проходов, пахло горячей жижей и свежими обвалами. Запах смерти висел в воздухе — резкий, химический, — и под ним, где-то на грани восприятия, угадывалось что-то ещё. Другие обитатели. Они тоже чуяли добычу. Они тоже были голодны. Нужно было уйти глубже, в старые тоннели, где воздух спокойнее, где можно есть без спешки и без чужих носов.     Он тащил тело долго — или ему казалось, что долго. Мышцы уже начинали ныть от напряжения, а дыхание стало чаще. В какой-то момент что-то изменилось. Ноша перестала застревать на камнях. Она больше не цеплялась за выступы, не билась о стены при поворотах. Тащить стало заметно легче.     А потом раздался скрежет. Резкий, металлический — словно что-то тяжёлое волочилось по камню за телом, цепляясь за каждую неровность. Он остановился, прислушиваясь. Звук затих вместе с ним. Он сделал ещё шаг — звук повторился. Короткий, скрежещущий. Похоже, металлический мусор зацепился за тело. Нужно избавиться от источника шума. Он наклонился и бегло ощупал тело свободной рукой. Бока. Плечи. Лицо.     Что-то коснулось его пальцев. Он замер.     На лице добычи было что-то твёрдое. Не кожа. Не камень. Другое. Он провёл ладонью по странной поверхности — гладкой, но покрытой трещинами и сколами. Она формой напоминала лицо, но не была лицом. Два провала там, где должны быть глаза. От неё тянуло холодом — неестественным, металлическим, — но под ней, он чувствовал это кончиками пальцев, пульсировало тепло.     Он не успел ничего понять.     Рука с арматурой взметнулась вверх — судорожным, слабым движением, вложившим в себя весь вес вернувшегося к жизни тела. Арт не целился. Просто ударил туда, где, по его ощущениям, должно было быть горло. Остриё вошло под челюстью — там, где кожа была тоньше всего. Неглубоко. Мышцы ещё не слушались, и первый удар вышел смазанным, неуверенным. Но остриё зацепилось за что-то, и Арт, собрав все силы, толкнул арматуру вперёд. Вглубь. Вверх.     Мутант захлебнулся собственным криком — булькающим, влажным, полным удивления и боли. Его руки взметнулись к горлу, пытаясь вырвать арматуру, но пальцы скользили по металлу, не могли ухватиться. Арт не отпускал. Он держал, давил и выкручивал, чувствуя, как остриё уходит глубже — сначала сквозь кожу, потом сквозь мышцы, потом сквозь что-то твёрдое. Хрящ. Гортань. Кровь хлынула на его руки — горячая, густая, с резким металлическим запахом, который он теперь чувствовал с неестественной, обострённой отчётливостью.     Мутант рухнул на колени, завалился на бок. Его тело дёргалось — судорожно, бесконтрольно, — и каждый спазм отдавался в руках Арта, но он не разжимал пальцев. Он висел на арматуре всем весом, пока дёрганье не прекратилось.     Тишина. Только его дыхание — хриплое, частое. Только капли крови, срывающиеся с куска металла на камень.     Арт разжал пальцы и откатился в сторону. Арматура всё ещё торчала из горла мутанта — он не стал её выдёргивать. Просто лежал на камнях, приходя в себя. Тело всё ещё не слушалось до конца — мышцы дрожали от перенапряжения, в висках стучало, — но он был жив. По-настоящему жив. Не в промежутке между смертями, а здесь и сейчас.     Рядом лежало тело мутанта — грузное, неподвижное. Из раны на горле ещё вытекала кровь, собираясь в густую, тёмную лужу на камнях. Арт смотрел на неё. И в этот момент — спокойно, без паники, без удивления — осознал: он чувствует всё. Запах. Густой, резкий, металлический. Запах крови мутанта — терпкий, с оттенком мускуса. И одновременно — запах собственной кожи. Химия. Смерть. Он въелся в неё так глубоко, что Арт не чувствовал ничего, кроме этой вони. Только теперь, когда рядом лежало мёртвое тело с разорванным горлом, запах свежей крови был достаточно силён, чтобы пробиться сквозь эту корку. Он вдыхал его — и различал слои: железо, соль, что-то сладковатое. И под всем этим, слабо, почти неуловимо, проступал запах живой плоти. Его собственной. Слух. Собственное дыхание — хриплое, с присвистом, но ровное. Капли конденсата, падающие где-то далеко впереди, — он слышал их все, каждую отдельно, и мог сосчитать расстояние до них. Гул машин глубоко в стенах — теперь не фон, а отдельный, чёткий ритм, в котором он различал басовую ноту больших двигателей и высокую, дребезжащую — малых. Вибрация труб: он чувствовал её всем телом и слышал одновременно, и мог сказать, какая из них гудит ровно, а какая вот-вот лопнет. И ещё — далеко-далеко, на границе восприятия — скрежет. Что-то двигалось. Или кто-то. Но не здесь. Не рядом. Зрение. В почти абсолютной темноте, освещённой только слабым зеленоватым свечением грибков на стенах, он видел каждую деталь мёртвого тела. Каждую язву на коже мутанта — они были похожи на кратеры, с рваными краями и тёмным содержимым внутри. Каждую трещину на его зубах — мелкие, кривые, сточенные. Оттенки серого, которые раньше сливались в однородную мглу, теперь раскладывались на спектр — от угольного до пепельного. Он видел даже слабое, угасающее тепло, исходящее от тела, — не глазами, а как-то иначе, словно зрение и осязание на мгновение слились в одно чувство. Осязание. Холодный камень под спиной. Каждый выступ, каждую неровность — он чувствовал их даже сквозь плащ. Вес арматуры в руке — он всё ещё сжимал её, хотя не помнил, когда поднял. Металл стал продолжением его пальцев. И маска-череп на лице — она сместилась, пока его тащили. Он чувствовал её вес, чувствовал, как холодный воздух касается обнажённой кожи лица там, где раньше была только резина и костяная пластина. Он не стал её поправлять. Зачем?     Он умер и воскресал. Раз за разом. И с каждой смертью, с каждым возвращением его чувства отказывали и возвращались. Медленно. По одному. Он не замечал этого, пока они исчезали, — слишком много боли, слишком много шока. Но теперь они вернулись. Все. И они острее, чем прежде. Это не было триумфом. Это было констатацией. Фактом. Он изменился. Он больше не тот, кто упал в эту шахту.     Голос молчал. С тех пор как Арт упал в шахту, он не слышал его ни разу. Ни в смертях, ни в воскрешениях, ни в странной пустоте, которую он назвал Чистилищем. Голос исчез — и Арт только теперь осознал это. Может, расстояние. Может, толща камня. Может, что-то в нём самом изменилось. Он не знал. И не хотел знать. Ему было всё равно.     Он перевёл взгляд на тело мутанта. Мясо. Еда. Его желудок сжался — впервые за долгое время. Голод. Он не ел уже... он не знал, сколько. Целую вечность. Он смотрел на мускулистую руку, на широкую грудь, на толстую шею с рваной раной. Мысль пришла сама. Он просто смотрел и взвешивал. Спокойно, без отвращения.