Ты ведь ночью не святую деву звал!

«Падение — не смерть. Смерть — это тишина после. А пока летишь — ты ещё жив, и мысли громче любой боли».

— надпись на стене сбросовой шахты, автор неизвестен

    Туннель дышал. Где-то глубоко в стенах над ними гудели машины, и этот гул был таким древним и монотонным, что Сайра перестала замечать его ещё в первый час пути. Она слышала другое: шаги. Пять цепочек шагов — Гаррек впереди, тяжёлый, уверенный; за ним инспектор Соломон Вейл, более лёгкий, иногда сбивающийся, когда сверялся с инфопланшетом; потом Зейн, чей дробовик ритмично постукивал по наплечнику; Бранн, ступавший ровно, безлико; и она сама, замыкающая.     И ещё — когти Клыка. Мерный цокот по ржавому металлу.     Она вела группу не по карте — по памяти. Знала каждый поворот этого яруса. Знала, что за старой вентиляционной решёткой — тупик, а за грудой оплавленного пластика — лаз, который выводит к восточной галерее. Местные тоже знали эти тропы. При появлении отряда они исчезали: не бежали — скорее, втягивались в щели, как вода в песок. Мелькнёт грязная пятка — и нет её. Прошуршит тряпьё за спиной — обернёшься, а там уже пусто.     Клык на них не реагировал. Он реагировал на что-то другое.     Сайра заметила это не сразу. Сперва почувствовала, что поводок натянут сильнее обычного. Затем — что пёс перестраивает шаг, то забегая вперёд, то притормаживая. Он не рвался с поводка, как бывало при виде добычи. Он прислушивался.     А потом он прижался к её ноге.     Это случалось редко. Клык всегда держал дистанцию, достаточную для рывка. Теперь он тёрся боком о её бедро, и от этого молчаливого послания у Сайры свело челюсти.     Она остановилась и присела перед ним. Пёс тут же сунул морду ей в ладони — мокрый нос ткнулся в пальцы, горячее дыхание обожгло кожу. Он дрожал. Мелко, почти незаметно, но она чувствовала эту дрожь — та передавалась через поводок, через шерсть, через воздух между ними. Мышцы под шкурой были жёсткими, как стальной трос. Клык не вилял хвостом. Не смотрел на неё. Он смотрел назад — туда, где фонари уже не добивали до стен и тьма смыкалась за спиной плотным занавесом.     — Ты чуешь его, — прошептала она. Это был не вопрос.     Пёс не заскулил. Его уши медленно развернулись назад, прижались к черепу. Не страх. Готовность. Так он выглядел перед боем.     Сайра выпрямилась. Пальцы легли на рукоять стаббера — не сжали, просто легли, проверяя, на месте ли. Она обвела взглядом туннель позади: ржавые своды, маслянистые лужи, чёрные провалы боковых ответвлений. Ничего. Ни движения, ни звука.     Она нагнала Гаррека, поравнялась с ним.     — Клык ведёт себя странно, — сказала она тихо, чтобы слышал только он.     Гаррек покосился на неё, потом на пса. Клык снова оглянулся — на этот раз с глухим, едва слышным рыком, который оборвался так же внезапно, как начался.     — Пусть ведёт, — ответил он. — Он у тебя умный. — И, помедлив, добавил громче, для всех: — Перестроиться. Зейн, прикрываешь тыл вместе с Сайрой. Бранн — вперёд, прикрываешь Вейла. Всем держать оружие наготове. Идём прежним темпом.     Зейн недовольно скривился, но подчинился, пропуская Сайру вперёд и занимая место за ней.     — Что, собачка боится темноты? — тихо, чтобы слышала только она, спросил он.     Сайра не удостоила его ответом. Её рука лежала на пистолете, а взгляд был прикован к темноте. Клык шёл рядом, и каждый его шаг был напряжённым, как перед прыжком.     Где-то далеко позади, на грани слышимости, что-то едва слышно скрежетнуло. Словно кто-то провёл когтем по металлу. И затих.     Клык оглянулся снова. Сайра не стала оглядываться. Достаточно было того, что она знала: их преследуют. И то, что преследует — не боится пятерых вооружённых людей.     Группа шла в новом порядке ещё около часа, прежде чем напряжение первого столкновения сошло на нет и уступило место усталости. Коридоры сменяли друг друга, бесконечные и одинаковые, и люди начали искать выход из этой монотонности привычным способом — через разговоры.     — Нет, ты скажи мне, — Зейн говорил громче обычного, и его голос отражался от ржавых сводов, — сколько нам пообещали за этот маршрут? Сотню? Две?     — Тебе же сказали: по факту, — отозвался Бранн. — Придём — получим.     — По факту, — передразнил Зейн. — Я эти «по факту» уже слышал. В прошлый раз у пятого коллектора «по факту» обернулось половиной. А кто помнит, что там было?     Бранн помнил. Все помнили.     — Там эти твари из щелей лезли, как черви из трупа, — Зейн понизил голос, но в нём прорезалось что-то похожее на удовольствие. — Я три обоймы высадил, пока до узла добрались.     — Ты в прошлый раз стрелял во всё, что шевелится, — заметил Бранн. — Даже в того мелкого на третьем ярусе.     — Так он воришка. Я же видел, как он флягу стянул. Думал, не замечу. А я всё замечаю. — Зейн хохотнул. — Дал ему монету. Свинцовую. Прямо в лоб.     Они оба рассмеялись. Гаррек не оборачивался, но по его спине было видно, что он слушает. Соломон Вейл тоже слушал. Его лицо оставалось неподвижным, а пальцы скользили по экрану инфопланшета — размеренно, методично.     — Я думал, на нижних ярусах хоть кто-то похож на людей, — Зейн снова завёлся. — А там одни уроды. Как будто им лица наизнанку вывернули.     — Это потому что они женятся на своих сёстрах, — подхватил Бранн. — Тут, внизу, по-другому не бывает.     — Ага, или на крысах. У них тут крысы — самое красивое, что есть.     Зейн загоготал. Бранн поддержал его коротким смешком. Гаррек молчал, но Вейл видел, как напряглись его плечи.     — Сотня, — Зейн вернулся к излюбленной теме, — это смешно. Мы идём в нижние ярусы, где каждый второй — мутант, а каждая третья лужа — кислота. За сотню я даже ботинки не стал бы снимать.     — А за сколько стал бы? — подал голос Бранн.     — За триста. И то — только если бы знал, что выберусь.     — Ты же всегда выбираешься, — усмехнулся Бранн.     — Потому что я умный. — Зейн постучал пальцем по виску. — А умные люди знают цену своей шкуре. В отличие от некоторых.     Он покосился на Вейла. Инспектор по-прежнему не реагировал, и это спокойствие раздражало Зейна больше, чем любые слова.     — Эй, инспектор. А тебе сколько платят за такие прогулки? Или ты за идею работаешь?     Вейл наконец поднял голову. Посмотрел на Зейна — не зло, не испуганно. Скорее, как смотрят на прибор, который показывает неверные данные.     — Мне платят достаточно, чтобы я не обсуждал это с тобой.     Зейн хохотнул.     — Боишься, что мы цену собьём?     — Боюсь, что ты начнёшь задавать вопросы, ответы на которые тебе не понравятся.     Повисла пауза. Зейн хотел ответить что-то резкое, но Вейл заговорил снова — ровно, холодно, без интонации:     — И ещё. Твой дробовик стучит по наплечнику при каждом шаге. Это слышно за три поворота. Ты оставляешь гильзы на месте выстрела — я видел это на прошлой стоянке. Если кто-то идёт за нами, он идёт по твоим следам.     Зейн осёкся. На его лице сменились выражения — от удивления до раздражения.     — Ты за мной следишь, что ли?     — Я слежу за всем. Это моя работа.     Гаррек поднял руку. Жест был коротким, но мгновенно оборвал разговор.     — Хватит, — сказал он. Голос был негромким, но весил больше, чем крик. — Зейн, остынь. Вейл, ты тоже. Мы на работе.     Зейн выдохнул. Медленно, с видимым усилием, разжал пальцы на рукояти дробовика.     — На работе, — повторил он. — Ладно.     Группа двинулась дальше. Зейн теперь шёл последним, и его молчание было громче любых слов. Сайра, замыкавшая строй с Клыком, нагнала Гаррека и тихо спросила:     — Он всегда такой?     — Зейн? — Гаррек пожал плечами. — Нет. Иногда хуже. Но своё дело знает. Пока знает.     Сайра кивнула и вернулась к Клыку. Пёс снова оглянулся в темноту, и она уже не сомневалась: за ними идут.     Развилку они миновали молча. Гаррек и Вейл держалт темп, Зейн, на удивление, заткнулся после недавней перепалки. Тишина стояла такая, что Сайра слышала собственное дыхание — и дыхание Клыка.     Пёс дышал чаще обычного.     Она заметила это не сразу. Сначала просто почувствовала, что поводок стал натягиваться иначе — не рывками, как когда Клык чуял добычу, а медленно, с усилием, словно он боролся с чем-то внутри себя. Она покосилась на него. Пёс шёл, опустив голову ниже обычного. Его язык свисал из пасти, и с него срывались капли густой, вязкой слюны.     — Клык? — тихо позвала она.     Он не обернулся. Его внимание было приковано к чему-то впереди — к куче тряпья, которая шевельнулась у стены.     Отброс лежал, привалившись к ржавой трубе. Он не убежал, как другие, — возможно, был слишком слаб, возможно, слишком стар. Когда группа приблизилась, он попытался вжаться в стену, но тело не слушалось. Одна нога отсутствовала по колено — старый, плохо заживший шрам от ампутации. В руках он держал обрезок трубы — не как оружие, а как опору, чтобы приподняться.     Клык зарычал.     Это был не тот рык, которым он предупреждал об опасности. Низкий, утробный, горловой — звук, который Сайра слышала всего несколько раз. Так Клык рычал перед броском на добычу. Только теперь добычей был человек.     — Клык, фу, — сказала она твёрдо. — Фу, я сказала.     Пёс не послушался. Он рванулся так резко, что поводок выскользнул из ослабевших пальцев. Сайра выругалась сквозь зубы, прежде чем он преодолел разделявшие их десять метров.     Отброс закричал. Он выставил перед собой трубу, но Клык смял его, как мелкую помеху. Челюсти сомкнулись на плече, рванули — раздался влажный хруст и крик, высокий, полный боли. Труба загремела по полу. Отброс попытался отползти, цепляясь за стену одной рукой, но пёс уже вцепился в его культю, туда, где нога заканчивалась уродливым шрамом, и мотал головой, как с крысой.     Никто из группы не пошевелился. Зейн стоял, привалившись плечом к стене, и смотрел с ленивым интересом. Бранн переглянулся с Гарреком и отвёл взгляд. Вейл опустил инфопланшет и наблюдал — холодно, оценивающе.     — Клык! Ко мне! Ко мне, я сказала!     Сайра бежала к нему. Она схватила поводок, дёрнула — сильно, жёстко, вкладывая весь вес. Пёс обернулся, и на мгновение ей показалось, что он не узнаёт её. В его глазах стояло что-то чужое — мутное, затянутое плёнкой. Он огрызнулся — не на неё, в воздух, — и этого было достаточно, чтобы она на секунду отшатнулась. А затем снова навалилась, прижимая его голову к своему бедру.     — Хватит, — прошептала она. — Хватит, мальчик. Успокойся.     Гаррек шагнул вперёд, помог оттащить пса. Вдвоём они отволокли его на несколько метров. Клык сопротивлялся — не агрессивно, а вяло, словно тело не слушалось его так же, как и хозяйку. Когда его наконец отпустили, он пошатнулся. Задние лапы подогнулись, и он сел — тяжело, мешком, — часто и хрипло дыша.     Из пасти текла пена. Не слюна — густая, желтоватая, пузырящаяся. Она повисла на шерсти, не опадая.     Сайра опустилась перед ним на корточки и взяла его морду в ладони. Зрачки расширены. Дёсны бледные. Дыхание хриплое, с присвистом. И запах — из пасти пахло не мясом, а чем-то сладковатым, с кислым оттенком. Так пахла старая плесень в заброшенных коллекторах.     — Что с ним? — спросил Гаррек.     — Отравление, — ответила она.     Она уже знала. Рука сама нырнула в карман и вытащила шкурку — ту самую, что Клык принёс ей полчаса назад во время короткого привала. В свете фонарей она всё ещё слабо мерцала — не то пыль, не то плесень.     — Вот, — она протянула находку Гарреку. — Он притащил это.     Гаррек взял шкурку двумя пальцами, поднёс ближе к фонарю. Пыльца слабо светилась зеленоватым. Он понюхал — и отдёрнул голову.     — Плесень, — сказал он. — Местная дрянь. Ядовитая.     — Или ему подкинули, — тихо произнёс инспектор.     Сайра подняла голову. Инспектор стоял поодаль, но взгляд его был прикован не к инфопланшету — к ней.     — Что ты сказал?     — Шкурка свежая. И освежёванная умело, — сказал Вейл. — Кто-то знал, что делал.     Повисла пауза. Сайра ничего не ответила. Она просто вытерла пену с морды Клыка краем рукава, потом прижала ладонь к его боку — сердце колотилось неровно, с перебоями. Пёс дышал часто, но взгляд его понемногу прояснялся. Он больше не рвался к своей жертве. Он прижался боком к её ноге и замер — дрожащий, обессиленный.     — Ты у меня крепкий, — прошептала она, зарываясь пальцами в шерсть на его загривке. — Слышишь? Крепкий. Ты справишься.     Клык посмотрел на неё мутными глазами и тихо, едва слышно заскулил.     — Если он не может идти... — начал Зейн.     — Он может, — отрезала Сайра, не оборачиваясь. — И пойдёт. Со мной.     Гаррек кивнул.     — Двигаемся. Зейн, Бранн — прикрываете тыл. Сайра — держи пса на коротком. Если что — сразу говори.     Никто не произнёс этого вслух, но все думали об одном и том же. Если пса отравили специально, значит, тот, кто это сделал, уже близко.     Очень близко.     Отброс, израненный Клыком, лежал на ржавом полу, прижимая к груди разорванное плечо. Кровь уже не текла — запеклась бурой коркой, смешавшись с грязью и машинным маслом. Он дышал часто, поверхностно, и его глаза следили за группой с тем особым, животным страхом, который бывает только у тех, кто уже попрощался с жизнью.     Группа уже двинулась дальше. Гаррек ушёл вперёд, Вейл — за ним, Бранн и Сайра потянулись следом. И только Зейн задержался.     Он опустился на корточки рядом с калекой — не спеша, почти лениво, как садятся отдохнуть после долгой ходьбы. Дробовик положил на колени, стволом к лицу отброса. Тот сжался, попытался отползти, но упираться было нечем — культя скользнула по ржавому металлу, и он лишь беспомощно задёргался на месте.     — Ну, чего ты? — голос Зейна был почти ласковым. — Мы же только познакомились.     Он постучал пальцем по спусковой скобе — не нажимая, просто щёлкая ногтем по металлу. Отброс вздрогнул. Зейн улыбнулся.     — Не дёргайся. Я просто смотрю. — Он наклонил голову, разглядывая лицо калеки. — А ты ничего так. Симпатичный. Был бы. Лет сорок назад.     Бранн, шедший впереди, обернулся через плечо. Увидел. Ничего не сказал. Отвернулся и пошёл дальше.     — Слышь, — Зейн понизил голос до заговорщицкого шёпота, — а правду говорят, что вы тут, внизу, едите друг друга? Ну, когда жрать нечего? Говорят, человечина на вкус сладковатая. Ты пробовал?     Отброс молчал. Его губы тряслись. Он попытался отвести взгляд от ствола, но Зейн щёлкнул пальцами перед его лицом, возвращая внимание.     — Я с тобой разговариваю. Ты что, глухой? Или язык отсох? Может, проверим?     Он перехватил дробовик и приставил ствол ко рту калеки. Тот заскулил — тихо, сквозь сжатые зубы. Зейн улыбнулся шире.     — Не бойся. Я пока не стреляю. Я просто...     Он осёкся. Убрал ствол, картинно задумался.     — Знаешь что? Давай так. — Он повёл дулом в сторону дальнего поворота. — Видишь тот угол? Я считаю до трёх. Если успеешь доползти — живи. Не успеешь — ну, значит, не судьба. — Дробовик снова лёг на колени. — Раз...     Отброс не двигался. Он смотрел на Зейна, и в его взгляде медленно проступало что-то похожее на понимание. Не страх — именно понимание. Он уже знал, чем это кончится.     — Два...     — Зейн.     Голос Вейла прозвучал ровно, но в тишине туннеля он разнёсся так отчётливо, что Зейн вздрогнул. Инспектор стоял в десятке метров, держа инфопланшет в опущенной руке. Его лицо не выражало гнева. Только холод.     — Мы идём дальше, — сказал он. — Вставай.     Зейн не шелохнулся.     — Я сейчас. Пять секунд.     — Ты не понял, — Вейл не повысил голоса, но что-то в нём изменилось. — Я не прошу. Я приказываю. Вставай и иди.     Зейн медленно повернул голову. Улыбка исчезла с его лица. Он поднялся — не спеша, демонстративно не спеша, — и навис над инспектором, глядя на него сверху вниз. Дробовик всё ещё был в его руках.     — Приказываешь? — переспросил он. — Ты? Мне?     — Да, — ответил Вейл. — Я. Тебе. — Он выдержал взгляд Зейна, не моргнув. — Ты здесь, чтобы охранять меня. Не чтобы развлекаться. Если ты забыл свои обязанности, я напомню. И, уверяю тебя, в моём отчёте этот эпизод будет освещён в деталях.     — Отчёт, — Зейн хмыкнул. — Ты думаешь, твой отчёт кого-то волнует?     — Думаю, да. Особенно ту часть, где один из телохранителей тратит время на допрос калеки, пока цель рейда не достигнута. Заказчики не любят задержек.     Зейн сжал челюсти. На мгновение показалось, что он сейчас сорвётся — но тут между ними шагнул Гаррек.     Он ничего не сказал. Просто встал — и этого хватило. Его присутствие было как захлопнувшаяся дверь. Зейн посмотрел на него, потом на Вейла, потом сплюнул на пол.     — Ладно, — сказал он. — Идём.     Он развернулся и зашагал вперёд, даже не взглянув на калеку. Дробовик закинул на плечо. Но пошёл он не вровень с остальными, а чуть медленнее, пропуская Бранна и Сайру вперёд, пока не оказался последним. Никто не обернулся. Никто не придал значения. Все решили, что он просто дуется.     Гаррек подождал, пока группа растянется, и повернулся к Вейлу.     — Не лезь к нему больше, — сказал он негромко.     — Он сам лезет.     — Я знаю. Поэтому и говорю: не лезь. Он неуравновешенный. А неуравновешенные люди долго не живут. Но перед тем, как отдать концы, они обычно успевают натворить дел.     — Ты предлагаешь мне закрывать глаза?     — Я предлагаю тебе дожить до узла, — отрезал Гаррек. — А для этого не надо геройствовать.     Он развернулся и пошёл вперёд. Вейл проводил его взглядом. Сайра, проходившая мимо с Клыком, задержалась на секунду.     — Он прав, — тихо сказала она. — Про Зейна. Не лезь.     — И ты туда же?     — Я считаю, что мёртвый инспектор не закончит рейд. — Она чуть заметно кивнула ему — не благодарность, а знак уважения, — и пошла дальше.     Вейл проводил её взглядом, потом перевёл взгляд на отброса. Тот всё так же лежал у стены, прижимая руку к груди. Он не благодарил. Не плакал. Просто смотрел в потолок. Инспектор развернулся и пошёл за группой.     Калека позади затих. То ли потерял сознание, то ли просто перестал надеяться, что его кто-то услышит.     Группа уходила в темноту, и шаги её звучали ровно — пять цепочек по ржавому металлу. Соломон Вейл шёл вторым, держа инфопланшет перед собой, но экран оставался тёмным. Он не смотрел на маршрут. Он слушал шаги.     Он знал, что Зейн задержался. Знал это так же точно, как знал давление в трубах и расстояние до узла. Знал — и продолжал идти. Не остановился. Не обернулся. Он сделал свой выбор там, у стены, когда встал между Зейном и калекой. Он бросил вызов самому непредсказуемому члену группы и, казалось, выиграл. Но выигрыш этот только что был аннулирован.     Выстрел прозвучал неожиданно и буднично. Сухой, хлёсткий звук ударил в стены, разорвал тишину и ушёл гулять по туннелям долгим, затихающим эхом.     Вейл не обернулся, даже не дрогнул. Гаррек держал шаг впереди, и его спина осталась прямой и неподвижной. Бранн что-то буркнул под нос — не про выстрел, а про тесноту. Сайра чуть сильнее сжала поводок Клыка — только это движение и выдало, что она слышала.     Вейл думал о том, что только что произошло. Он думал об этом холодно, отстранённо, как о ещё одной строке в мысленном отчёте. Зейн не подчинился. Зейн сделал то, что хотел сделать с самого начала, — просто дождался, пока группа отойдёт, и остался наедине с жертвой. Он убил не из мести — месть подразумевает эмоции. Он убил, потому что мог. Потому что никто ему не помешал.     «Я помешал, — подумал Вейл. — И он это запомнит».     Труп останется лежать в этом туннеле. Его найдут местные — может, через час, может, через цикл. Ограбят, если было что грабить. Снимут одежду. Пойдут дальше. Никто не будет мстить. Никто не будет расследовать. Никто не вспомнит.     Через несколько секунд шаги Зейна влились в общий ритм. Тяжёлые, уверенные. Дробовик привычно стукнул по наплечнику. Проходя мимо Бранна, он бросил негромко — так, что слышал только тот:     — Я редко выполняю обещания. Но сегодня сделал исключение.     Зейн внезапно замедлился и оглянулся назад.     — Чего там? — спросил Бранн, не оборачиваясь.     — Показалось, — ответил Зейн, ускоряясь.     Вейл слышал этот обмен репликами, но не подал виду. Он смотрел в темноту впереди, и экран инфопланшета наконец засветился, высвечивая маршрут. До узла оставалось сорок минут. Это имело значение. Остальное — нет.

    * * *

    Группа ушла вперёд, и их шаги уже стихли, растворились в гуле машин, а человек всё ещё был жив. Арт услышал его раньше, чем увидел: не дыхание, а звук. Влажный, хлюпающий. Так звучат руки, которые перебирают то, что должно быть внутри.     Калека лежал у стены, там же, где его оставили. Спиной к ржавому металлу, ногами к луже, в которой плавали ошмётки того, что когда-то было его внутренностями. Он прижимал руки к животу, но это не помогало: между пальцев выпирали сизые, блестящие петли. Он пытался запихнуть их обратно — бессмысленное, механическое движение, которое повторял снова и снова. Кровь уже не текла — впитывалась в тряпьё, смешивалась с грязью, застывала бурой коркой. Он был очень бледен.     Арт вышел из тени. Человек услышал шаги и поднял голову. То, что он увидел, заставило его замереть. Сгорбленная фигура в рваном плаще. Капюшон. Маска-череп с пустой глазницей. Он не знал, кто это. Не знал, зачем это пришло. Но тут, в подулье, такие фигуры не приходили с добром.     Он попытался отползти — и не смог. Тело не слушалось. Кишки вывалились ещё сильнее, и он застонал — тихо, сквозь зубы. Боль была такой, что темнота уже не пугала. Он снова посмотрел на пришельца — на этот раз не на маску, а на пистолет. Оружие висело на поясе, тяжёлое, настоящее.     Человек отпустил свои внутренности одной рукой — медленно, осторожно, словно боялся, что они вывалятся окончательно, — и потянулся к чужому пистолету. Не угрожая. Прося. Пальцы его дрожали — не от страха, от слабости. Один выстрел — и всё закончится.     Арт покачал головой. Выстрел услышат. Группа ещё недостаточно далеко. Нельзя.     Человек понял. Его рука упала. Он закрыл глаза — не от отчаяния, а от усталости. Ждать осталось недолго. Он был готов.     И тогда чужие ладони легли на его виски, обхватив голову.     Он вздрогнул — но не отдёрнулся. Пальцы были тёплыми. Большие пальцы надавили на веки, не позволяя глазам открыться — мягко, почти бережно, — и он понял. Понял, что это не пытка и не издевательство. Это... помощь? Он не знал этого человека. Не знал, почему тот это делает.     Он затих. Дыхание выровнялось — насколько это было возможно с дырой в животе. Он принял эти руки. Принял эту тьму.     Арт опустился перед ним на колени. И вспомнил, когда он был жертвой, а не палачом.     Ссьен тогда обхватила ладонями его виски — сильно, но не грубо. Большие пальцы легли на веки, прикрывая глаза. Она закрыла их, прежде чем убить. Арт запомнил это. Запомнил угол, под которым она повернула его голову, — точный, экономный, почти нежный. Один чистый хруст. Один мгновенный переход в темноту.     Теперь он попытался повторить.     — Тихо, — прошептал он. Слово вырвалось само — то самое, которым Ссьен успокаивала его когда-то. Он даже не заметил.          И рванул.     Хруст был не одним. Он был многоступенчатым — сначала что-то щёлкнуло, потом хрястнуло глубже, потом раздался влажный, чавкающий звук, от которого у Арта свело желудок. Он приложил слишком много силы. Позвонки ломались не в том порядке, мышцы сопротивлялись — и всё это отдавалось в его собственных костях мерзкой, ноющей вибрацией.     Тело дёрнулось — последняя судорога пробежала по нему, как электрический разряд, — и обмякло. Но прежде чем затихнуть, рука умирающего взметнулась вверх. Окровавленные пальцы коснулись маски-черепа — не ударили, а именно коснулись, скользнули по скуле, оставляя кровавый отпечаток, словно печать.     Тело обмякло. Кишки вывалились окончательно, растеклись по ржавому полу. Тишина.     «Ты проявил милосердие».     Голос прозвучал мягко. Почти ласково.     «Он больше не страдает. Это было правильное решение. Не сомневайся».     Арт выпрямился. Отпечаток ладони на маске ещё не высох — он не видел его, но чувствовал: липкое, остывающее пятно. Он не стал его стирать. Он стоял над телом, чувствуя, как дрожь в коленях постепенно утихает.     Вот за что они его? Он вспомнил — этот, у его ног, был не первым. И, возможно, не последним. Что-то внутри сжалось — то ли гнев, то ли что-то другое, — но голос был быстрее.     «Ты не можешь помочь всем. Но ты можешь сделать кое-что другое».     И он перевёл взгляд на планшет в руках инспектора — тусклый зеленоватый экран, который всё ещё стоял перед глазами, хотя группа давно ушла вперёд.     Труп лежал у стены, неестественно вывернув голову — под тем самым углом, который он запомнил, но не смог повторить правильно. Кишки, растеклись по ржавому полу, и теперь тело больше не напоминало человека. Просто мясо. Просто отработанный материал. Но что-то в нём цепляло взгляд.     Худоба.     Не та, обычная для этого места, — здесь все были худыми. Другая. Какая-то измождённая, неестественная. Рёбра проступали сквозь рваную робу так отчётливо, что их можно было пересчитать. Ключицы торчали, как ручки ведра. Запястья были такими тонкими, что, казалось, кости вот-вот прорвут кожу. Впалые щёки заросли редкой, клочковатой щетиной, в которой застряли крошки и грязь.     Память ворочалась где-то глубоко, но голос перебил её — мягко, настойчиво.     «А теперь посмотри».     Он звучал иначе. Тише. Интимнее. Словно говоривший стоял не внутри головы, а прямо за плечом, наклонившись к самому уху.     «Это тело ещё может послужить».     Арт смотрел на труп и чувствовал, как внутри что-то сдвигается. Не отвращение — оно уже прошло. Не жалость — её не было с самого начала. Что-то другое. Холодный, практичный расчёт. Приманка. Мясо для ловушек. Или просто груз, который можно оставить на пути преследователей — пусть споткнутся.     В голове всплыло другое воспоминание — нечёткое, как старая фотография. Яма с мясом. Кожа, которую он скоблил, сидя в логове. Человеческая кожа. Ссьен показала ему, как это делается, — молча, без объяснений. Тогда он ещё морщился. Тогда он ещё колебался. Теперь её не было рядом. Но голос был.     Арт почти согласился. Почти наклонился. Но что-то задержало — мысль, короткая, как укол. Он только что закрыл этому человеку глаза. И теперь — резать?     Голос словно уловил его колебания.     «Ей бы понравилось».     Арт замер.     Что-то в этой фразе было неправильным. Не в словах — в интонации. Голос произнёс «ей» с каким-то... смакованием? Словно пробовал слово на вкус и находил его приятным. И одновременно — словно говорил не о Ссьен. Словно «ей» было не именем, не воспоминанием, а чем-то другим. Чем-то, что примеряло на себя чужую похвалу, как примеряют одежду с чужого плеча.     Холодок пробежал вдоль позвоночника. Ощущение длилось долю секунды — странное, острое, как сквозняк из незакрытой двери, — а затем исчезло. Показалось. Голос был частью его, по другому быть не могло. Марселин ему объясняла – это защитный механизм. Психика сама находит способ выжить.     Арт выдохнул. Времени на раздумья не было. Группа уходила всё дальше — если он задержится здесь надолго, то потеряет их. Но мясо здесь. Сейчас.     Он наклонился, подхватывая труп за щиколотки. Тело оказалось легче, чем он ожидал. Тощий. Очень тощий. Он поправил ношу, чувствуя, как остывающая плоть прижимается к его спине, и двинулся дальше. Голос в голове удовлетворённо замолчал.

    * * *

    Сознание возвращалось медленно — не как вспышка, а как тёмная вода, которая поднимается откуда-то снизу, заполняя пустоту. Сначала пришла боль. Не острая — тупая, давящая, глубоко внутри черепа, словно что-то распухло и теперь распирало кости изнутри. Потом — вкус. Железо на языке. Кровь. Она текла из носа тонкой, тёплой струйкой, собиралась на верхней губе, капала на колени. Ссьен не вытирала её. Она ждала.     Память возвращалась следом — обрывками, как всегда.     Крик. Она слышала крик. Высокий, рваный, полный боли — не той, которую причиняют, а той, которую терпят. Женский голос. Она пошла на него, как идут на любой звук в подулье, — не из любопытства, не из жалости, а из необходимости. Крик означал добычу. Крик означал угрозу. Крик требовал внимания.     Лаз, ведущий в старую вентиляционную камеру. Запах плесени и застарелой мочи. И мужчина. Он стоял спиной к входу, прижимая женщину к полу. Её одежда была разорвана, его штаны спущены. Он тяжело дышал, рычал что-то на нострамском — слова, которых Ссьен не слушала. Она слушала другое: сердцебиение. Два сердца. Одно — его, частое, возбуждённое, полное агрессии. Второе — её, быстрое, испуганное, но ритмичное. И под ним, почти незаметное — третье. Маленькое, слабое, как эхо. Второе сердце женщины билось не для неё.     Беременна. Не сильно — живот не выделялся, и мужчина, возможно, не знал. Но Ссьен слышала это ясно. Запах подтверждал догадку: гормональный сдвиг, густой, своеобразный — такой бывает только у самок, вынашивающих потомство. Она научилась различать его за циклы охоты. Запах и сердцебиение — два доказательства, не требующие слов.     Но перед тем как действовать, Ссьен заглянула в будущее мужчины — так, как делала всегда, когда оценивала добычу. Короткая вспышка: мужчина возвращается в своё логово после очередной вылазки, садится у костра, греет руки, разламывает паёк. Вентиляционная камера с толстыми стенами, обшитыми ржавым металлом. Два выхода: один в старый коллектор, второй через узкий лаз к восточной галерее. Сухо. Тепло. В углу тлеет костёр, у стены свалены запасы. Вода сочится из трубы. Свод целый, без трещин. Хорошее место.     Видение погасло. Она вскрыла ему горло раньше, чем он успел обернуться. Он был конкурентом. Конкуренты не нужны.     Женщина закричала — но это был другой крик, не боли. Ужас. Она увидела Тень: невысокую фигуру в тёмном плаще, с фиолетовыми глазами, горящими в полумраке. Увидела — и замерла, вжавшись в стену, прикрывая живот руками. Защищала не себя. Ссьен заметила это. Отметила.     На мгновение её взгляд задержался на этом животе — небольшом, едва округлившемся, прикрытом грязными ладонями. И в голове, без спроса, без предупреждения, вспыхнул другой образ. Женщина с чёрными волосами, тонкими чертами лица, яркими глазами. Кассандра. Мать Арта. Та, что носила его под сердцем. Та, что держала его на руках. Та, чьё лицо было почти её собственным лицом — взрослее, мягче, без шрамов.     Ссьен моргнула, отгоняя видение. Оно исчезло, но оставило после себя что-то. Слабый, почти неощутимый отголосок. Концепцию, которую Арт знал как «жалость». Ссьен не знала этого чувства. Оно было чужим — как все чувства, которые она впитала вместе с его плотью. И, как все чужие чувства, оно было неправильным. Опасным. Она подавила его — быстро, как училась подавлять всё, что мешало выжить.     Она не помогла женщине подняться. Не сказала ни слова. Она не умела успокаивать. Она умела убивать. Это было единственное, что она могла дать. Просто развернулась и исчезла в темноте, оставив её одну в пустой камере, над телом насильника. Живую. Свободную.     Теперь, лёжа на холодном металле где-то на верхних ярусах, она прокручивала этот момент в голове. Не сам удар — удар был привычен. То, что было после. То, как она, уходя, бросила взгляд на женщину. Та уже не кричала. Она смотрела вслед своей спасительнице — и в её глазах не было ужаса. Было что-то другое. Что-то, чего Ссьен не понимала, но что застряло в памяти занозой.     Она убила насильника, чтобы занять его логово. Это было разумно.     Но смерть его была приятна ей не только поэтому.     Она попробовала эту мысль — осторожно, разбирая её по частям. Она была приятна. Не как мясо. Не как победа над добычей. Как... она не знала этого слова. Оно всплыло из чужой памяти — из памяти Арта, из его языка. Справедливость. Да. Он заслужил смерть. И она её дала. Не за логово. За то, что он делал с женщиной. За то, что она была беременна. За то, что не могла защитить себя.     В нострамском тоже было слово для этого. Но оно звучало иначе — коряво, мелко, им швырялись в драках, как сломанным ножом, который никогда не доставал до цели. Оно не имело веса и чаще использовалось в шутках, чем по назначению. Ссьен слышала его десятки раз и никогда не вспоминала. Но слово, пришедшее из памяти Арта, было другим. Тяжёлым. Цельным. Оно не предназначалось для угроз — оно предназначалось для итога.     Теперь это слово существовало в ней.     Это было новое ощущение. Не голод. Не холод. Не расчёт. Оно не помогало выжить — и всё же оно было. И оно грело.     Вентиляционная камера, которую она забрала у насильника, была не просто укрытием — она была убежищем. Стены, обшитые ржавым металлом, держали сквозняк. Пол был сухим и ровным — ни уклонов, ни трещин, в которые могла бы заливаться вода. Свод целый, без признаков скорого обрушения. Два выхода: один вёл в старый коллектор, второй — через узкий лаз — выводил к восточной галерее. Если бы пришлось уходить быстро, она могла выбрать направление. Это было практично.     Она обошла помещение, касаясь стен кончиками пальцев, считывая температуру, влажность, вибрацию. Здесь было теплее, чем на нижних ярусах, — близость к людным уровням давала о себе знать. Где-то глубоко в стенах гудели машины, но гул этот был ровным, привычным, почти успокаивающим. Она могла спать здесь. Могла спрятаться. Могла — эта мысль всплыла сама, без спроса — привести его.     Арта. Если бы он согласился.     Она отогнала эту мысль и продолжила осмотр. Угол, пригодный для сна вдвоём. Она снова поймала себя на этом и остановилась. Она не думала о нём. Не сейчас.     В углу ещё тлели угли костра, оставленного прежним хозяином — тем самым мужчиной, которому она когтями порвала горло. Он жил здесь. Грелся у огня. Теперь огонь догорал, и слабый, красноватый свет выхватывал из темноты очертания труб и сводов. Ссьен не стала тушить угли. Она просто села рядом, привалилась спиной к тёплой стене и закрыла глаза. Пора было отдохнуть. Настоящий отдых — не тот короткий, украденный в туннелях между охотами, а долгий, глубокий, как она позволяла себе только рядом с ним. Но Арта здесь не было. Был только гул машин в стенах, далёкий и монотонный. Она сосредоточилась на нём, позволяя телу расслабиться.     И тогда это пришло.     Не видение — удар. Как будто кто-то рванул её изнутри за позвоночник. Она распахнула глаза, но перед ними уже плыли чужие картинки — яркие, рваные, бессвязные. Перебои энергии. Вспышки света в темноте. Трубы, разрывающиеся от давления. Обвалы. Крики — десятки, сотни криков, которые она проживала одновременно. Женщина, которую завалило обломками. Мужчина, которому оторвало руку струёй пара. Ребёнок, бегущий по туннелю и не знающий, что через минуту его накроет взрывом. Они умирали в ней, один за другим, без остановки.     Ссьен зажала уши ладонями, но это не помогало — звуки шли изнутри. Видения наслаивались, как грязные листы, и она не могла остановить их. Раньше, на верхних ярусах, близость к людям спасала её: сотни чужих смертей сливались в неразборчивую какофонию, теряли чёткость и превращались в белёсый гул. Это было терпимо. В особенно тёмные моменты, когда гул становился невыносимым, она спускалась вниз, в старое логово, пробиралась внутрь и лежала рядом с Артом. Его присутствие отключало видения полностью. Здесь, в тишине нового убежища, они обрушились на неё без помех. Она зарычала — низко, утробно, — но не смогла перекрыть чужую боль.     Что-то изменилось. Это не было обычным приступом. Что-то подтолкнуло её дар. Видения стали хаотичнее, беспорядочнее, но при этом острее, чем когда-либо. Их вероятности дрожали, как пламя на ветру, и она не могла ухватить ни одну. Это было похоже на то, как если бы кто-то дёрнул паутину, в центре которой она сидела, — и теперь вся сеть колебалась, не давая прочитать рисунок. Толчок вероятностей разошёлся по подулью, изменив сотни судеб, и её растущий дар теперь захлёбывался в пересчёте этих новых, нестабильных линий.     Авария. Слово всплыло само, но за ним не было картинки. Ссьен не видела её причину — только последствия. Где-то внизу произошло событие, которое она не могла предвидеть. Небольшой толчок, запустивший цепную реакцию. Тряска. Перебои энергии. Мелочь по меркам верхних ярусов. Но эта мелочь изменила судьбы сотен людей — и её дар, настроенный на эти судьбы, теперь захлёбывался в пересчёте.     Она не могла это предвидеть. И это — единственное, что имело значение. Потому что единственным, чего она не могла предвидеть, был он.     Арт.     Видения не показывали его. Они обтекали его, как вода обтекает камень, оставляя в потоке будущего рваную дыру. Но теперь камень сдвинулся. От него пошли волны — небольшие, расходящиеся кругами. Ссьен чувствовала, как они движутся сквозь вероятности, искажая их выборочно и неравномерно. Кого-то эти волны почти не затронули — их судьбы остались прежними. Кого-то подхватили и унесли в сторону, открывая новые, неожиданные линии будущего. А кого-то похоронили под собой, оборвав все пути разом.     Потом — темнота.     Очнулась она от тишины. Видения ушли, оставив после себя гулкую пустоту в голове и ощущение крови на верхней губе. Ссьен села, прислушалась. Сердца бились ровно. Мышцы слушались. Угли ещё тлели — значит, времени прошло не много. Может, минуты. Может, час. Но теперь время имело значение — и оно утекало быстро, как вода сквозь пальцы.     Она поднялась. Новое логово — тёплое, сухое, с двумя выходами, — осталось за спиной. Она не обернулась. Её место было не здесь. Её место было там, в темноте нижних ярусов.     Путь вниз займёт время. Нужно было спешить.     Ссьен вытерла кровь с губы, поправила плащ и двинулась к выходу — в темноту, к старому логову, к слепому пятну в паутине вероятностей. Туда, где был он.

* * *

    Туннель сужался. Стены сдвигались, давили на плечи, и свет фонарей уже не рассеивался в темноте, а упирался в ржавый тупик. Гаррек остановился первым, поднял руку. Группа замерла.     Впереди была дверь.     Она вросла в стену, как старый шрам. Металл, когда-то гладкий, теперь был покрыт колодцами вмятин, глубоких царапин и оплавленных отметин от выстрелов. Кто-то пытался взломать её — не раз и не два. Ломом, лазером, дробовиком в упор. Дверь выдержала всё. Рядом с ней, у стены, стояла ржавая бочка, до половины заполненная пеплом и горелым мусором. Вокруг бочки — круг выжженного металла, остовы костей, обрывки тряпья. Здесь кто-то жил. Грелся у огня. Ждал. И время от времени пытался открыть дверь.     — Тупик, — констатировал Бранн. В его голосе не было разочарования — только усталость.     — Нет, — ответил Вейл.     Он протиснулся вперёд, обходя Гаррека, и луч его фонаря скользнул по стене, выхватывая детали. Инспектор смотрел на дверь не как на препятствие — как на старую знакомую. Такие замки были стандартными для технических узлов. Магнитные штифты. Аварийный контур, питающийся от резервного генератора где-то глубоко в стенах. Без ключа — не войти. Без кодов — не взломать.     Он подошёл ближе и провёл ладонью по холодному металлу. Пальцы нащупали неглубокую выемку — панель доступа, скрытую под слоем копоти. Вейл стёр грязь рукавом, открывая тусклый индикатор.     — Здесь замок, — сказал он. — Электронный. Старая модель, но рабочая. Питание от автономного контура.     — И как ты собрался его открыть? — Зейн привалился плечом к стене и скрестил руки на дробовике. — У нас тут ни ключей, ни кодов.     — У меня есть кое-что получше, — ответил Вейл, не оборачиваясь. — Инфопланшет.     Он достал устройство и экран тускло засветился. Ауспекс-сканер, встроенный в гаджет, был не просто датчиком — он был ключом. Вейл поднёс экран к двери, и по металлу пробежала тонкая, едва заметная рябь — луч ауспекса считывал магнитные метки, штрихи закрытого контура, остаточные заряды. На экране побежали строки кода. Старый нострамский протокол. Пальцы Вейла заскользили по интерфейсу — быстро, уверенно, без единого лишнего движения. Он делал это сотни раз.     Замок щёлкнул. Тяжело, с натугой, словно старик, который не вставал с постели много лет. Где-то глубоко в стене что-то загудело — низкий, протяжный звук механизма, пробуждающегося после долгого сна. Петли заскрежетали, и массивная дверь дрогнула, отходя на несколько миллиметров.     — Открыто, — сказал Вейл и убрал инфопланшет.     Зейн присвистнул.     — Ладно, инспектор. На этот раз ты полезен.     Вейл не ответил. Он шагнул к двери, но Гаррек перехватил его за плечо — мягко, но настойчиво.     — Сначала я, — сказал он. — Ты — за мной.     Инспектор кивнул. Гаррек упёрся плечом в металл. Дверь поддалась с протяжным, ржавым стоном, открывая за собой темноту — густую, нетронутую, пахнущую машинным маслом и старым металлом. Лучи фонарей ушли вперёд, но не достигли стен — пространство за дверью было огромным. Тишина оттуда тянуло холодом — не сквозняком, а тем особым холодом, который бывает только в помещениях, где давно никого не было.     Гаррек шагнул внутрь. Зейн и Бранн двинулись следом. Вейл задержался на пороге на секунду, глядя в темноту. Затем поправил инфопланшет в кармане и вошёл.     Зал открылся перед ними, как разверзшаяся глотка. Лучи фонарей метнулись в темноту и потерялись в ней. Пространство было круглым, оплетённым трубами, которые сходились к центру, словно вены к сердцу. Самые толстые из них, в два человеческих обхвата, уходили вертикально вниз, в чёрный провал, огороженный ржавыми, покорёженными перилами. Из дыры тянуло сквозняком — не холодным, а тёплым, влажным, пахнущим машинным маслом и чем-то кисловатым. Где-то глубоко внизу что-то гудело — низко, непрерывно, как дыхание спящего зверя.     — Что это за хрень? — голос Зейна разнёсся по залу гулким эхом.     — Сбросовая шахта, — ответил Вейл. Он уже шёл вдоль стены, луч его фонаря скользил по трубам, выхватывая вентили, манометры, регуляторы. — Уходит на самое дно. Туда сливают отходы. Пар, конденсат, химию.     — На самое дно, — повторил Бранн. — Это ж сколько лететь?     — Не советую проверять.     Зейн хмыкнул, подошёл к краю и, не глядя, сплюнул в провал. Все замерли на секунду, прислушиваясь. Тишина. Плевок улетел так далеко, что звука падения не было — только гул машин, равнодушный и вечный. Зейн отступил от перил, словно сама бездна тянула его к себе.     Гаррек молча обвёл зал взглядом и принял решение.     — Сайра, — сказал он. — Остаёшься у двери. Клыка держи при себе. Если что — стреляй без предупреждения.     Сайра кивнула. Пёс лежал у её ног, свернувшись в тяжёлый, дрожащий ком. Дыхание стало хриплым и он уже не пытался встать. Она опустилась рядом с ним на корточки и положила ладонь на загривок — не для него, для себя. Её лицо ничего не выражало, но пальцы, гладившие шерсть, двигались медленнее обычного. Ей нужно было чувствовать его тепло.     Гаррек, Зейн и Бранн двинулись за Вейлом. Инспектор уже стоял у регулирующего узла — массивной конструкции из труб, вентилей и датчиков, врезанной в стену недалеко от входа. Он подключил инфопланшет к одному из разъёмов и теперь считывал показания. Пальцы его двигались быстро, методично, но плечи были напряжены. Он чувствовал их спиной.     Зейн не находил себе места. Он ходил вдоль перил, заглядывал в провал, потом возвращался к стене. Дробовик он держал обеими руками, и костяшки пальцев побелели. Бранн отошёл к дальней стене и теперь стоял там, скрестив руки, — слишком спокойный, слишком отстранённый. Гаррек стоял, прислонившись спиной к трубе, и наблюдал — не за Вейлом, а за Зейном. За тем, как тот двигается. За тем, как он держит оружие.     Тишина в зале стояла такая, что каждый звук — скрежет металла, капля конденсата, упавшая с трубы, — казался оглушительным. Никто не разговаривал. Не перебрасывались обычными грубыми шутками. Они ждали. Ждали слишком тихо. Слишком напряжённо. Вейл чувствовал это кожей — покалывание между лопаток, которое появлялось, когда на него смотрели. Он не оборачивался, но знал: они наблюдают.     «Ждут, пока я закончу. А потом — что?»     Он продолжал работать. Пальцы скользили по инфопланшету, но мысли шли отдельно. Вентиль поддался туже, чем ожидалось. Вейл надавил сильнее и почувствовал, как внутри трубы что-то сдвинулось — глубинный, утробный звук, от которого задрожал пол. Он замер.     — Что там? — резко спросил Гаррек.     — Регулировка, — ответил Вейл, не оборачиваясь. — Всё в порядке.     Он почти закончил. Оставалось снять последние показания с верхнего манометра. Где-то на грани сознания он отметил, что шаги Зейна изменили ритм — больше не метались по залу, а приближались. Медленно, как будто невзначай. Зейн обходил узел сбоку, заходя со спины. Вейл почувствовал его за левым плечом — на расстоянии вытянутой руки.     И в этот момент из коридора снаружи грохнули выстрелы.     Сухие, хлёсткие — два подряд. Эхо заметалось по залу, отражаясь от труб и сводов. Все вздрогнули и обернулись к двери. Зейн дёрнулся — слишком резко, слишком нервно.     И в этом движении что-то выскользнуло из его рукава.     Нож. Узкое, хищное лезвие, звякнувшее о ржавый пол.

* * *

    Сайра стояла у двери, привалившись плечом к холодному металлу, и слушала тишину. Тишина в подулье никогда не была полной — всегда оставался гул машин, капель, шорох крыс за стенами, — но здесь, у входа в зал, она ощущалась иначе. Гуще. Тяжелее. Словно сам воздух ждал чего-то, затаив дыхание.     Клык лежал у её ног. Псу становилось хуже — она видела это по тому, как подёргивались его лапы, как неестественно выгибалась спина. Дыхание с влажным, клокочущим звуком где-то глубоко в груди. Из пасти текла пена — не слюна, а густая, желтоватая, с мелкими пузырьками. Сайра опустилась рядом и провела ладонью по его боку. Мышцы под шерстью были жёсткими, сведёнными судорогой.     — Тихо, — прошептала она. — Тихо, мальчик.     Пса вырвало — судорожно, мучительно. На ржавый пол выплеснулась желчь, смешанная с остатками перекуса, которым она угостила его несколько часов назад. Сайра придержала его за ошейник, чтобы не захлебнулся, потом вытерла морду краем рукава. Пёс дышал часто и мелко, и его глаза — обычно ясные, цепкие — затянула мутная плёнка.     Крысиная шкурка. Та самая, со светящейся пылью. Она должна была догадаться раньше.     Клык лёг, вытянув лапы, и замер. Не спал — перешёл в режим замедленных жизнефункций. Старый имплант, который она вживила ему ещё щенком, сейчас работал на пределе, выжигая токсины из крови. Если это была просто токсичная плесень, то много времени это не займёт.     Сайра сняла куртку и накрыла пса. Ткань легла на шерсть, скрывая очертания тела. Теперь он выглядел как куча тряпья, брошенная у стены, — незаметная, неинтересная. Она надеялась, что этого хватит. Она надеялась, что никто сюда не войдёт.     Где-то впереди, за поворотом, раздался скрежет.     Резкий, металлический — словно кто-то провёл лезвием по ржавой трубе. Сайра замерла. Рука сама легла на рукоять стаббера. Она прислушалась. Тишина. Потом снова — на этот раз тише, короче. Не случайный звук. Сигнал. Или приманка.     Она посмотрела на Клыка. Пёс не шевельнулся. Помощник из него сейчас был никакой. Она выпрямилась и двинулась вперёд — медленно, бесшумно, переступая через мусор, которым был усеян пол. Битое стекло, ржавые обломки, чьи-то кости. Она знала, как ходить по такому покрытию, не производя шума. Знала, как сливаться с темнотой. Но что-то в этом скрежете было неправильным. Слишком точным. Слишком... приглашающим.     Она завернула за поворот и увидела фигуру.     Высокая, прямая, худая — она стояла в десятке метров, на границе тени и тьмы. Луч фонаря Сайры скользнул по черепу-маске с тёмным, рваным отпечатком ладони поперёк скулы. Фигура не двигалась. Просто стояла и смотрела.     Сайра выстрелила.     Дважды. Первый выстрел попал в грудь. Фигура покачнулась, но не упала. Второй — и фигура начала заваливаться, неестественно, словно марионетка, у которой разом обрезали все нити. Она рухнула на ржавый пол с глухим, влажным стуком.     Сайра не опустила оружие. Она подошла ближе, держа ствол на уровне глаз, готовая выстрелить снова. Подошла — и замерла.     На полу лежал труп. Тот самый безногий калека, которого Зейн застрелил по пути. Мутная линза маски смотрела в потолок. Тело было подвешено на собственных кишках — кто-то вытащил их из раны, растянул, как верёвки, и закрепил на трубе под потолком. Теперь, когда толчки выстрелов оборвали эту конструкцию, труп рухнул вниз. Кто-то притащил его сюда. Кто-то использовал его как куклу.     Ловушка.     Сзади, в мусоре, что-то зашуршало.     Сайра развернулась — слишком поздно. В лицо ей прилетело что-то мокрое, холодное, вязкое. Тряпка, пропитанная какой-то дрянью. Она закрыла глаза, но часть влаги уже попала под веки, и мир превратился в размытое пятно. Она выстрелила наотмашь — один раз, второй. Где-то в стороне раздался сдавленный, болезненный вздох. Попала.     А потом что-то очень тяжёлое и твёрдое опустилось ей на голову.     Вспышка боли. Темнота.     Сознание возвращалось толчками — как рваный свет фонаря, который то вспыхивает, то гаснет. Сначала пришла боль. Глухая, давящая — где-то в затылке, словно череп сжали тисками и теперь медленно, методично сдавливали. Потом — вкус. Кровь на губах. Железо. И ещё что-то — грубая ткань, впившаяся в уголки рта. Кляп.     Сайра открыла глаза. Левый не слушался — веко распухло и налилось тяжестью, а всё, что она видела, было затянуто красной пеленой. Правый различал больше: ржавый свод, трубы, тусклый свет аварийной лампы. Она сидела на холодном металле, привалившись спиной к стене развилки. Руки были стянуты за спиной — грубо, проволокой, которая впивалась в запястья при каждом движении. Ноги тоже связаны.     Прямо напротив неё, в десяти шагах, темнел проход в зал с узлом. А рядом, за поворотом, у стены, прятался он.     Сгорбленная фигура в капюшоне. Маска-череп с пустой левой глазницей и тёмным, кровавым отпечатком ладони поперёк скулы. В правой руке — пистолет. Левая висела плетью, неестественно вывернутая, и по рукаву расползалось тёмное пятно. Сайра помнила свой выстрел — тот самый, наотмашь. Значит, попала. Обездвижила руку, но не остановила.     Она перевела взгляд и заметила ещё кое-что. Её собственный стаббер валялся в стороне, у дальней стены — далеко, слишком далеко, чтобы дотянуться. Незнакомец не взял его. Магазин был вынут и брошен отдельно. Он разрядил оружие, но не присвоил. Доверял своему куску металла куда больше, чем чужому, даже исправному. Сайра мысленно отметила это: не мародёр. Охотник. Брезгливый или просто привыкший к своему.     Тишина давила на уши. А потом её разорвали шаги.     Из-за поворота, со стороны двери, вышел Зейн. Дробовик в руках, лицо бледное, взгляд мечется по коридору. Сайра дёрнулась, замычала сквозь кляп — предупредить, остановить, — но вышло только невнятное, приглушённое мычание. Зейн его услышал. И ускорил шаг — решил, что она ранена и зовёт на помощь.     Незнакомец выждал ровно столько, сколько нужно. Когда Зейн поравнялся с ним, из темноты вылетела нога — коротко, точно, подсекая лодыжку. Зейн рухнул лицом вперёд, дробовик вылетел из рук и загремел по ржавому полу. Незнакомец шагнул вперёд и наставил пистолет ему в голову.     Зейн замер. Его лицо — Сайра видела его даже отсюда — исказилось от страха. А потом раздался щелчок.     Сухой, металлический — не выстрел, а именно щелчок. Ноготь по рукоятке пистолета. Сайра увидела это — незнакомец не спустил курок, он постучал по нему пальцем.     В глазах Зейна мелькнула надежда. Осечка. Он решил, что оружие дало сбой. Он уже начал приподниматься, уже тянулся к рукаву, где у него должен был быть нож, и его губы раздвинулись в торжествующей усмешке. «Осечка. Сейчас я тебя...»     Но Сайра видела точнее. Незнакомец не стрелял, потому что не хотел. Щелчок был намеренным. Издевательским. Зеркальным отражением того, что Зейн сам проделывал с калекой у стены, — щёлкал курком, играя с жертвой. Теперь жертвой был он. Только этот незнакомец не играл. Он просто ждал, пока Зейн поймёт.     Зейн рванулся к дробовику — и выстрел разорвал тишину. Голова Зейна дёрнулась назад, тело рухнуло на ржавый пол. Кровь хлынула лужей, смешиваясь с грязью.     Сайра замерла, ожидая второй пули. Незнакомец повернул голову в её сторону, посмотрел — долгим, изучающим взглядом. Пистолет всё ещё дымился. Он стоял над телом и смотрел на неё — и в этом взгляде не было ни угрозы, ни обещания. Словно она не стоила пули. Или словно он ждал чего-то другого.     Из зала с узлом донёсся шум — грохот, крики, выстрелы. Перестрелка. Незнакомец дёрнулся, развернулся к двери. Прислушался. Затем опустил пистолет, схватил тело Зейна за ворот и оттащил за угол — быстро, деловито, подальше от глаз. Вернулся. Снова посмотрел на Сайру — и на этот раз прошёл мимо, не заметив, как она дышит. Он шагнул к двери в зал.     Проходя мимо Клыка, даже не замедлился. Пёс лежал у стены, укрытый курткой, и со стороны выглядел как куча тряпья. Незнакомец прошёл в полуметре, не заметив, не замедлив шага. Слепой на один глаз — он просто не увидел того, что было с его слепой стороны. Сайра позволила себе улыбнуться — коротко, краем губ. Клык жив. Спрятан. И этот ублюдок только что совершил ошибку.     Незнакомец скрылся за дверью. Его шаги стихли. Из зала донёсся новый звук — выстрелы.     Сайра опустила взгляд. Рядом с телом Зейна, в луже крови, лежала заточка. Узкая, с наборной рукоятью —он, падая, выронил её. Она была совсем рядом. Сайра начала двигаться — медленно, преодолевая боль в запястьях. Пальцы нащупали холодный металл. Она прижала лезвие к проволоке и начала резать.

* * *

    Звук упавшего ножа ещё стоял в ушах — короткий, резкий, как вторая точка после выстрелов. Нож лежал на ржавом полу, и все смотрели на него. Зейн замер, не успев подобрать своё оружие. Его рука, уже готовая нырнуть обратно в рукав, застыла на полпути — согнутая, как у вора, пойманного на месте преступления. Гаррек смотрел на него. Бранн смотрел на Гаррека. Вейл смотрел на них всех — и видел картину, которая складывалась у него в голове последние полчаса.     Нервозность Зейна. Молчание Бранна. Спокойствие Гаррека — слишком ровное, слишком выверенное. Они ждали. Они знали что-то, чего не знал он. И этот нож, выпавший так не вовремя, был не случайностью — он был подтверждением. Последней деталью, замкнувшей цепь.     Тишина затягивалась. Гаррек выдохнул — длинно, с присвистом, — и покачал головой. Не удивлённо. Скорее, как качают головой, глядя на старую проблему, которая снова дала о себе знать.     — Подбери, — сказал он. Голос был ровным, почти усталым. — И выйди. Проверь, что там за выстрелы.     Зейн наклонился, поднял нож. Его пальцы дрожали — едва заметно, но Вейл увидел. Он сунул лезвие обратно в рукав и, не глядя на Гаррека, двинулся к двери. Проходя мимо инспектора, он даже не повернул головы.     Его шаги стихли в коридоре. Вейл остался с Гарреком и Бранном.     «Они не договаривали. Они не говорили открыто — пока я здесь. Но то, как Гаррек его осадил, как Зейн ушёл, даже не взглянув на меня, как Бранн пошевелился у стены, — этого было достаточно. Мне не нужно было слышать слова. Мне нужно было только увидеть их лица. И я увидел.»     Гаррек проводил Зейна взглядом, потом повернулся к инспектору.     — Долго ещё?     — Пара минут. Нужно снять показания с последнего вентиля.     — Ты говорил это десять минут назад.     — Вентилей много. Данные нужно перепроверить. Я не могу ошибиться.     Гаррек шагнул ближе. Вейл не обернулся — продолжал смотреть в инфопланшет, хотя экран уже не показывал ничего нового. Он чувствовал его приближение. Чувствовал, как воздух в зале стал плотнее.     — Ты тянешь время, — сказал Гаррек. Это был не вопрос.     — Я делаю свою работу.     — Ты закончил свою работу ещё пять минут назад. Я не инженер, но я вижу, когда человек просто водит пальцем по экрану.     Вейл замер. Палец завис над строкой кода. Он медленно поднял голову и посмотрел на Гаррека.     — Ты хочешь, чтобы я ошибся? Если я перекрою не тот вентиль, этот зал заполнит паром. Горячим. Ты будешь вариться заживо, и твое оружие тебе не поможет.     — Ты лжёшь.     — Проверь. — Вейл кивнул на манометр. — Видишь красную зону? Если давление поднимется выше — сработает аварийный клапан. Он выпустит пар. Весь пар. Сюда. Стрелять здесь — всё равно что поджечь фитиль.     Гаррек смотрел на него. Долго. Тяжело. Его рука легла на рукоять оружия.     — Две минуты, — сказал он наконец. — Потом я выхватываю ствол, и мне плевать на твой пар. Ты понял?     Вейл кивнул.     — Две минуты.     Он вернулся к инфопланшету. Пальцы снова заскользили по экрану. Но теперь он не тянул время — он считал. Две минуты. Сто двадцать секунд. За это время Зейн либо вернётся, либо нет. Если вернётся — их трое против одного. Если нет — у него остаётся только один вариант. И пар тут действительно был единственным козырем.     Вейл опустил взгляд на инфопланшет и начал медленно, незаметно, вводить команду за командой. Гаджет тихо пискнул — первая строка аварийного протокола ушла в систему. Клапан номер три. Резервный контур. Он не торопился. Каждое нажатие было выверенным, почти ленивым. Если бы Гаррек знал, что именно инспектор вводит сейчас в систему, он выстрелил бы не раздумывая.     — Время, — произнёс Гаррек.     — Знаю.     Инфопланшет пискнул снова. Клапан номер четыре. Теперь оставалось только активировать сброс. Вейл поднял голову и посмотрел на трубы — старые, ржавые, оплетающие свод. Он знал, где самое слабое место. Знал, что если направить пар правильно, он ударит не в него, а в Бранна. Гаррека он оставлял себе. Лазпистолет лежал в кобуре — Вейл не доставал его с начала рейда, но проверил сегодня утром. Батарея заряжена. Линза чистая.     — Всё, — сказал он. — Закрываю последний вентиль.     Он нажал подтверждение. И одновременно с этим — незаметно, большим пальцем — активировал аварийный сброс.     Где-то глубоко в стенах что-то ухнуло. Низкий, утробный звук прокатился по залу, и трубы задрожали. Гаррек вскинул голову. Бранн отлип от стены.     — Что это? — резко спросил он.     Вейл не ответил. Он уже выхватывал лазпистолет.     Ствол ещё поднимался, когда из ржавого патрубка над головой Бранна с шипением вырвалась струя перегретого пара. Белая, плотная, обжигающая — она ударила в стену и разлетелась облаком, заполняя зал. Бранн закричал — не от боли, а от неожиданности, — и крик этот захлебнулся, когда пар коснулся его руки. Кожа вздулась волдырями мгновенно.     Вейл выстрелил. Лазерный луч полоснул по полу, выбивая искры, и попал Бранну в бедро — не туда, куда он целился, но достаточно, чтобы телохранитель рухнул на колено.     Гаррек выстрелил в ответ. Грохот стаббера разорвал шипение пара. Пуля ударила в стену рядом с плечом Вейла, выбив крошку ржавчины. Инспектор отшатнулся, перекатился за узел, и в этот момент пар добрался до второго патрубка — тот лопнул с оглушительным хлопком, и облако стало гуще. Видимость упала до нескольких метров. Тени метались в белой мгле, и Вейл стрелял по ним, не целясь — просто чтобы не дать Гарреку подойти.     Ещё выстрел. Ещё. Лазерный луч рассёк облако и попал в трубу над головой Гаррека. Металл заскрежетал, и оттуда ударила новая струя пара — на этот раз прямо вниз. Гаррек отпрыгнул, но пар задел его плечо. Он выругался — грубо, яростно, — и снова открыл огонь. Пули застучали по металлу, выбивая фонтаны искр.     Одна из них попала Вейлу в бок.     Он не понял этого сразу — сначала был толчок. Что-то сильно ударило его, чуть выше бедра, и он пошатнулся. Потом пришла боль — горячая, разрывающая. Ноги подкосились, и он упал на колени. Инфопланшет выскользнул из ослабевших пальцев и покатился по ржавому полу, к самому краю провала. Экран мигнул и погас.     Где-то справа, в белой мгле, закричал Бранн — высоко, пронзительно, — и его крик оборвался. Пар добрался до него и сварил заживо. Вейл слышал, как тело упало, и одновременно с этим — новый звук: Гаррек, всё ещё живой, рванулся вперёд. Он споткнулся о собственную винтовку, выпавшую из ослабевших пальцев, выругался сквозь зубы и попытался подняться. Вейл слышал его дыхание — тяжёлое, с присвистом, с влажным клокотанием где-то глубоко в груди. Обожжённое плечо не давало ему толком двигаться, и каждый шаг давался с трудом. А потом дыхание изменилось. Стало реже. Тише. Вейл услышал, как Гаррек опустился на колени — не упал, а именно опустился, медленно, словно силы кончились разом. Затем наступила тишина. Только шипение пара и гул машин в стенах.     Вейл лежал на холодном металле, прижимая руку к ране. Кровь текла сквозь пальцы — тёмная, почти чёрная в этом свете. Пар ещё висел в воздухе — горячий, влажный, — но постепенно рассеивался. Кровь уже не текла — запеклась бурой коркой, — но каждое движение отдавалось в боку горячей, разрывающей болью. Он заставил себя открыть глаза.     Инфопланшет лежал у края провала. Экран погас, но устройство было цело. Если он сможет дотянуться — ещё не поздно. Ещё можно перекрыть аварийный контур, сбросить давление, остановить цепную реакцию, которую он сам же и запустил. Он пополз.     Каждый сантиметр давался с трудом. Ржавый металл скрёб по обожжённой коже, пальцы скользили в лужах конденсата, и левая рука — та, что пострадала от выстрела, — почти не слушалась. Он полз, опираясь на локоть, волоча ноги, и расстояние до инфопланшет казалось бесконечным. Три шага. Всего три шага — но сейчас это была целая жизнь.     А потом в зал кто-то вошёл.     Вейл услышал шаги — не тяжёлые, как у Гаррека, не осторожные, как у Сайры. Шаркающие. Неровные. Так ходит тот, кто припадает на одну ногу. Он поднял голову — и увидел его.     Сгорбленная фигура в рваном плаще. Капюшон скрывал лицо, но не полностью — в тусклом свете аварийных ламп мелькнула маска-череп. Грубая, сшитая из разных кусков, с тёмным, рваным отпечатком ладони поперёк скулы. Левая глазница пустовала, но в нём было видно бельмо слепого глаза. Правая смотрела сквозь мутную, исцарапанную линзу. Незнакомец шёл медленно, припадая на левую ногу, и его правая рука висела плетью — раненая, недвижимая. В левой он держал пистолет. Грубый, самодельный.     Незнакомец остановился у планшета. Он наклонился — медленно, осторожно, как зверь, который не доверяет найденной добыче, — и поднял его. Его пальцы ощупали корпус, задержались на разъёме. Вейл видел, как он рассматривает устройство — не как солдат, не как мародёр, а как человек, который понимает, что держит в руках.     — Отдай, — прохрипел он. Голос был чужим — слабым, сдавленным. — Отдай инфопланшет. Ты не понимаешь. Если я не перекрою клапаны сейчас, через несколько минут здесь всё взорвётся. Ты слышишь? Взо-рвёт-ся. Пар, огонь, обвал. Все умрут. Ты, я, все, кто ещё жив. Отдай планшет. Я могу остановить. Я один могу остановить. Пожалуйста.     Незнакомец посмотрел на него. Пустая глазница уставилась в лицо Вейла, и инспектор вдруг понял, что всё, что он сказал, — всё, что он кричал, вкладывая в слова последние силы, — было напрасно. Незнакомец не понимал. Он слышал слова — Вейл видел это по тому, как чуть наклонилась его голова, — но смысл ускользал. Языковой барьер, о котором Вейл даже не подумал. Нострамский. Этот человек — кем бы он ни был — не знал этого языка. Не знал, что такое аварийный протокол. Не знал, что Вейл пытался его спасти.     Он просто видел человека, который цеплялся за добычу.     Вейл попытался снова. Он ткнул пальцем в инфопланшет, потом в себя, потом в трубы — отчаянно, неуклюже, как будто это могло помочь.     — Опасность. Смерть. Ты. Я. Все. Это, — он ударил ладонью по корпусу устройства. — Это остановит. Понимаешь?     Незнакомец наклонил голову — чуть-чуть, как собака, слышащая странный звук. И тогда Вейл замолчал и просто вцепился в инфопланшет обеими руками.     Их пальцы скрестились на краю корпуса — окровавленные, дрожащие. Незнакомец потянул на себя — не резко, а с какой-то холодной, усталой силой. Вейл не отпускал. Он держал, хотя руки дрожали, хотя боль в боку застилала глаза, хотя он знал, что проигрывает. А потом незнакомец — хромой, раненый, но всё ещё более сильный, чем лежащий на полу инспектор, — развернулся и пнул его ботинком в лицо.     Вейл успел увидеть ржавую подошву, летящую ему в переносицу. Удар был не сильным — скорее, неуклюжим. Хромой ноге не хватало опоры, и пинок вышел смазанным. Но каблук врезался в скулу, разорвал кожу, и Вейл отшатнулся, теряя равновесие. Хрустнуло. Горячее хлынуло по губам. Пальцы разжались. Инфопланшет остался в руках незнакомца.     Вейл рухнул на ржавый пол. Перед глазами поплыли белые пятна. Кровь из рассечённой брови заливала глаз. Он попытался подняться — и не смог. Тело не слушалось.     Незнакомец постоял над ним секунду. Другую. Затем развернулся и, прижимая устройство к груди, захромал прочь — в темноту, из которой пришёл.     «Ты не понимаешь, — подумал Вейл. — Ты не понимаешь, что только что убил нас всех».     Мир дрожал. Вейл чувствовал это спиной — ржавый пол под ним вибрировал мелко и непрерывно, как тело огромного зверя, готового пробудиться. Каждый новый толчок отдавался в его раненом боку горячей, разрывающей болью. Он лежал, прижимая руку к бедру, и смотрел, как незнакомец уходит.     Хромой. Сгорбленный. С гаджетом, прижатым к груди. Он двигался к выходу — медленно, неуклюже, припадая на левую ногу. Вейл проводил его взглядом и уже не пытался звать. Голоса не было. Сил не было. Всё, что он мог, — смотреть.     А потом из коридора, из темноты, вылетел Клык.     Пёс был быстрым — быстрее, чем имел право быть после отравления. Его тело распрямилось в прыжке, мышцы вздулись под шерстью, и в свете аварийных ламп блеснули титановые зубы. Из пасти капала пена — уже не желтоватая, а белая, чистая. Пёс справился. Победил яд. И теперь зверь пришёл за платой.     Незнакомец не успел увернуться. Пёс врезался в него всем весом, и они оба покачнулись. Вейл видел, как незнакомец попытался устоять — его хромая нога подогнулась, и он начал пятиться. Клык не отступал. Он рычал — низко, утробно, — и его челюсти щёлкали в сантиметре от лица незнакомца. Тот отбивался левой рукой — правую он всё ещё прижимал к груди, придерживая устройство, — но удары были слабыми, неуверенными. Пёс толкал. Незнакомец пятился. Шаг. Ещё шаг. Перила были всё ближе.     Вейл видел, как край провала приближается к спине незнакомца. Он хотел крикнуть — предупредить, остановить, — но из горла вырвался только хрип. Клык не слышал. Он выполнял свою работу — защищал хозяйку, защищал стаю, — и незнакомец был для него врагом. Врагом, которого нужно гнать.     Спина ударилась о ржавый металл.     Перила заскрежетали. Старый, проржавевший металл, который держался десятилетиями, но не был рассчитан на вес падающего человека. Одна опора вырвалась из камня с сухим, противным скрежетом. Вторая накренилась. Третья сломалась, как сухая ветка. Незнакомец рухнул на перила спиной и на мгновение замер — распятый, беспомощный. Его раненая рука пыталась ухватиться за что-то, но не слушалась. Здоровая всё ещё прижимала инфопланшет к груди. Он не хотел его отпускать.     Перила подломились с оглушительным треском.     Вейл видел это — медленно, как в кошмаре. Фигура в плаще опрокинулась назад, в черноту. Полы плаща взметнулись. И в этот момент из складок ткани, из кармана или из-за пазухи, выпрыгнула маленькая, юркая тень. Крыса. Серая, с белым пятном на груди. Она приземлилась на край провала, замерла на долю секунды — и метнулась прочь, в сторону вентиляционной решётки у стены. Мелькнула между ржавых прутьев и исчезла.     Вейл моргнул. Он не был уверен, что видел это. Может, показалось. Может, кровь ударила в голову. Но он готов был поклясться: крыса. Живая. Сбежала.     Незнакомец исчез в темноте. Падение было беззвучным — только шорох ткани и металла, — а потом тишина. Гаджет ушёл вместе с ним.     Клык стоял у края, тяжело дыша, и смотрел в темноту. Его бока вздымались, с клыков срывались капли густой слюны, но он не двигался. Просто стоял, как часовой на посту, и ждал. А Вейл лежал на холодном металле и слушал, как мир вокруг него разваливается на части, — пока из коридора не донёсся свист.     Короткий, резкий — два тона, высокий и низкий. Клык развернулся мгновенно, всем телом. Его уши встали торчком, хвост вытянулся струной. Он узнал этот свист. Вейл тоже узнал, хотя слышал его впервые, — так может звать только хозяйка.     В проёме двери стояла Сайра. Лицо в крови, левый глаз заплыл, на запястьях — рваные следы от проволоки. Но она стояла. И в руке у неё была заточка — та самая, что выпала из рукава Зейна. Она разрезала путы. Она освободилась. И теперь пришла за своим псом.     — Клык, — позвала она. Голос был хриплым, но твёрдым. — Ко мне.     Пёс не колебался. Он оттолкнулся от края провала и в три прыжка пересёк зал, прижался к ноге хозяйки, ткнулся мордой в её ладонь. Сайра опустила руку на его загривок — на секунду, не больше, — и Вейл увидел, как её пальцы сжались, впиваясь в шерсть. Единственный жест, который выдал её. Затем она выпрямилась и посмотрела на него.     Их взгляды встретились. Вейл попытался что-то сказать — позвать на помощь, попросить, просто дать знать, что он ещё жив. Но голоса не было. Сайра смотрела на него — окровавленного, распростёртого на ржавом полу, — и в её глазах не было ни жалости, ни интереса. Только холодная, деловая оценка. Так смотрят на сломанный инструмент, который уже не починить. Она не сделала шага к нему. Не окликнула. Просто развернулась и исчезла в темноте. Клык последовал за ней, прижимаясь к её ноге. Их шаги стихли.     Вейл остался один.     Он лежал, прижимая руку к ране, и смотрел в ржавый свод над головой. Инфоланшет ушёл в бездну вместе с незнакомцем. Сайра ушла в туннели вместе с псом. Гаррек и Бранн остались здесь — один у стены, скрюченный и обожжённый, другой где-то в белой мгле, всё ещё дышащий или уже нет. Это был конец.     А потом пол задрожал снова — сильнее прежнего. Где-то над головой заскрежетал металл, и Вейл услышал, как трещат опоры свода. Он попытался подняться. Тело не слушалось, но он заставил себя перевернуться на живот, упереться ладонями в пол и оттолкнуться. Боль в боку вспыхнула с новой силой, и он едва не рухнул обратно. Рядом валялся обломок перил — ржавый кусок арматуры с бетонным крошевом на конце. Вейл подтянул его к себе, стиснул зубы и, опираясь на импровизированный костыль, встал. Мир качнулся. Перед глазами поплыли круги. Но он стоял. Дверь была в двадцати шагах. Он сделал первый. Второй. Третий.     А потом свод над головой треснул.     Звук был таким громким, что Вейл не услышал его — он почувствовал его всем телом. Каменная крошка посыпалась с потолка, и он поднял голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как огромный кусок перекрытия — ржавый металл, спрессованный камень, обрывки труб — летит вниз. Он попытался отшатнуться. Не успел. Удар пришёлся в спину, сбил его с ног, вдавил в пол. Что-то хрустнуло — не обломок, а его собственные кости. Он закричал — без слов, просто выдохнул воздух вместе с болью, — и темнота накрыла его, как одеяло.     Последнее, что он почувствовал, — тяжесть, придавившая его к полу. Последнее, что он услышал, — удаляющийся цокот собачьих когтей по ржавому металлу. Потом — ничего.