Небеса далеки от счастья.

Последнее, что помнил Лео Вейл — ослепительный свет софитов, грохот ста тысяч голосов, слившихся в едином ритме с его музыкой, и странное ощущение легкости, будто его тело растворялось в звуковой волне. Он стоял на сцене самого большого стадиона мира, завершая свой прощальный тур — легендарный музыкант, чье имя знала каждая планета в Солнечной системе. А потом — падение сквозь слои реальности, цвета и звуки, сплетающиеся в какофонию, и наконец... тишина. Не оглушающая, а плотная, почти осязаемая тишина, которую Лео не слышал со времен детства, до того как взял в руки первую гитару. Он открыл глаза. Над ним проплывали не белые облака, а какие-то фиолетовые, переливающиеся перламутром сполохи. Воздух пах озоном, мокрой землей и чем-то еще — металлом и магией, как позже определит его обостренное чутье. Лео поднялся, отряхнул с черного, расшитого серебряными нитями, концертного костюма прилипшие листья невиданных растений. Вокруг шумел лес, но это был не обычный лес. Деревья здесь имели биолюминесцентную кору, излучавшую мягкий голубоватый свет, а с ветвей свисали струны, похожие на паутину, которые тихо пели на ветру. «Похоже, прощальный тур затянулся», — с горькой иронией подумал он, ощупывая карманы. Телефон, планшет, портативный синтезатор — все мертво. Только любимая серебряная пентаграмма на шее, подарок первой поклонницы, все еще излучала слабое тепло. Он пошел на звук воды и вскоре вышел к реке, где наткнулся на первую жизнь в этом мире. Не людей. Существо с кожей цвета мха и длинными ушами, похожее на эльфа из фэнтези-романов, пило воду из ручья. Оно вздрогнуло, увидев Лео, и мгновенно скрылось в чаще, оставив после себя лишь легкое серебристое сияние. Через несколько часов голода и блужданий Лео набрел на дорогу, а по ней — на караван, атакованный волкоподобными тварями с каменной шкурой. Он застыл в укрытии, наблюдая, как мечники и человек в robes с посохом отбиваются от монстров. Бой был жестоким, кровавым и совершенно реальным. Лео видел, как из посоха вырвался сгусток пламени, опаливший одного из волков. Магия. Настоящая. И тогда в нем что-то щелкнуло. Инстинкт, более глубокий, чем страх. Инстинкт артиста, чувствующего аудиторию. Он увидел не просто битву, а драму. Отчаяние защитников, ярость нападающих, танцующие тени от магического огня. И тишину между криками и рыком — ту самую тишину, что нужно было заполнить. Его рука сама потянулась к гитаре, которой не было. Но пальцы сжались в воздухе, и он вспомнил. Вспомнил звук, который родился в нем в тот самый миг падения — диссонансный аккорд реальностей, застрявший в груди. Лео закрыл глаза и выпустил его. Звука не было. Вернее, его не слышали уши. Он прошелся по костям, по земле под ногами, по самым молекулам воздуха. Это была чистая вибрация, низкочастотный резонанс, нарушивший гармонию мира. Каменные волки завыли — на этот раз от боли. Их гранитная шкура затрескалась, как стекло от ультразвука. Маг в robes пошатнулся, потеряв контроль над заклинанием. Мечники застыли с оружием наготове, ошеломленные незримой атакой. Твари отступили, скуля, и скрылись в лесу. Караван выжил. А Лео Вейл стоял, дрожа от неожиданной усталости, с каплями пота на лбу. Его «музыка» сработала. Его нашли, конечно. Привели в лагерь, угостили странной, но сытной похлебкой. Говорили на языке, похожем на смесь старых диалектов, но благодаря какой-то интуиции — или магии этого мира — Лео начал улавливать смысл. «Ты... певец тишины? Шепчущий к вибрациям мира?» — спросил седобородый маг по имени Элдрин, глядя на Лео с благоговейным страхом. «Я музыкант, — просто ответил Лео. Голос его, хриплый от неиспользования и пережитого шока, все еще сохранял привычную глубину и тембр. — И, кажется, я заблудился». Его приняли за странного, но могущественного мага-барда из далеких земель. В этом мире, как выяснилось, музыка была магией. Барды слагали баллады, укреплявшие дух воинов, скрипачи могли усыпить бдительность врага, а барабанный бой вызывал землетрясения. Но то, что сделал Лео — грубая, неоформленная сила чистого резонанса, — было чем-то новым. Примитивным и пугающе мощным. Караван шел в город Астралис, центр знаний и магии континента. По дороге Лео наблюдал, слушал и учился. Он слышал, как местные барды поют заунывные песни о героях и драконах. Мелодии были красивы, техничны... и невероятно скучны для его уха, воспитанного на бунте рока, глубине блюза и бесконечных экспериментах электроники. Это была музыка правил, канонов, службы. Не поиска. Не бунта. Не исцеления душ. Однажды ночью у костра, когда один из молодых охранников, парень по имени Кайл, с тоской рассказывал о погибшей в набеге орков возлюбленной, Лео не выдержал. Он взял у местного менестреля лютню — нелепый, по его мнению, инструмент — и настроил ее по-своему, игнорируя протестующие взгляды. Он не стал писать балладу о деве. Он не стал воспевать подвиги. Он заиграл. Не песню, а чувство. Тоску, которая гложет изнутри. Гнев на несправедливый мир. Отчаяние, на которое наслаивается слабая, но упрямая надежда. Его пальцы, привыкшие к стальным струнам, рвали тонкие жилы лютни, извлекая из нее звуки, которые она никогда не должна была рождать. Он не пел слова — он выдыхал их, шептал, кричал хриплым, надорванным голосом, создавая не мелодию, а звуковой ландшафт боли. Когда он закончил, вокруг стояла гробовая тишина. Кайл плакал, бесшумно, крупными слезами катящимися по щекам. Маг Элдрин смотрел на свои руки. Даже костер, казалось, горел притихше. «Что... что это было?» — наконец выдохнул менестрель. «Правда,— просто ответил Лео. — Это была просто правда». В ту ночь к его палатке пришел Кайл. «Маэстро, — сказал он, используя титул, который сам придумал. — Я хочу играть такую музыку. Научите меня. Не магии... а этой правды». Потом пришла Сильна, молчаливая лучница-эльфийка, потерявшая в том же набеге семью. Она принесла свою арфу, струны которой были сделаны из жил грифона. «Моя музыка лишь усыпляла боль, — сказала она своим мелодичным голосом. — Твоя — заставляет смотреть ей в глаза. И жить дальше». Затем присоединился Брэнн, ушедший из гильдии магов-элементалистов юноша, который мог заставлять вибрировать камни и воздух, создавая примитивные, но мощные ритмы. Его выгнали за «нецелевое использование дара» и попытки создать «музыку грозы». Идея родилась сама собой, как рождались все его лучшие альбомы — не как план, а как необходимость. В Астралисе, в каморке на чердаке таверны «Поющий единорог», они репетировали. Лео, используя обрывки знаний о магии звука от Элдрина и свою безграничную интуицию, учил их не заклинаниям. Он учил их слушать тишину между ударами сердца, крик ярости в сжатом кулаке, шепот надежды на рассвете. Он заставил Брэнна бить ритм не по барабану, а по самой материи, вызывая дрожь в полу. Сильна научилась извлекать из арфы не сладкие переливы, а пронзительные, режущие аккорды, похожие на крик. Кайл, нашедший где-то старый разбитый инструмент, похожий на виолончель, драл с него звуки, полные тоски и гнева. Они были разбиты, странны, полны боли и не вписывались ни в один тавернный антураж. Они были зеркалом этого жестокого, магического мира, который отверг их или сломал. И в этом была их сила. За неделю до первого выступления на площади Разбитых Снов, где собирались такие же потерянные, Лео объявил название. «Небеса Далеки От Счастья», — сказал он, глядя на фиолетовое, тревожное небо Астралиса. «Это не имя для группы бардов, — пробормотал Кайл. — Это... это приговор». «Нет,— поправил Лео, и в его глазах впервые с момента падения вспыхнул знакомый огонь — огонь артиста, чувствующего рождение чего-то великого. — Это первый аккорд. И начало долгого пути. Наше небо далеко. Значит, мы будем играть громче, пока оно нас не услышит». И он взял в руки грубую, сработанную по его эскизам местным мастером, гитару с шестью струнами из жил василиска. Ее корпус был черным, как космос между мирами, и на нем сияла одна серебряная пентаграмма.