Небеса далеки от счастья.

Сильна, обычно молчаливая и сосредоточенная, стала пропускать репетиции. Она возвращалась поздно ночью, её пальцы были в ссадинах, а в глазах стояло отчаяние глубже привычной эльфийской меланхолии. Лео проследил за ней. Он шёл за ней через весь город, к Заброшенным Садам на окраине, где когда-то пытались вырастить эльфийские поющие деревья. Теперь это была мёртвая роща кривых, безмолвных стволов. Там Сильна играла. Но это не была их музыка. Это были старые, бесконечно печальные эльфийские погребальные плачи. Она играла их снова и снова, а вокруг неё, в такт её слезам, падали последние сухие листья с мёртвых деревьев. Она пыталась оживить их своей тоской — и убивала окончательно. «Они не слышат, Сильна, — сказал Лео, выходя из тени. — Они мертвы. Ты хоронишь их во второй раз». Она вздрогнула, но не остановилась. «Мой народ отрёкся от меня. Мои родные деревья в Сильвандоре больше не откликаются на мои струны. Я играю их песни, а они... молчат. Как и всё в этом чужом мире». Лео сел рядом. Он не стал утешать. «Ты играешь им их же музыку.А они умерли под неё. Может, они хотят услышать что-то другое? Что-то, что признаёт их смерть, а не притворяется, что её нет?» Он взял свою гитару. И заиграл не эльфийскую мелодию, а тяжёлый, медленный блюз. Музыку корней, уходящих в тёмную землю, музыку принятия потери, в которой была горечь, но и странное, тёмное достоинство. Он играл о мёртвом дереве, которое стало домом для мхов и жуков, основой для новой жизни. Сильна слушала, её слёзы высохли. Потом её пальцы сами легли на струны арфы. Но она не стала подыгрывать его блюзу. Она начала играть против. Высокие, чистые, ледяные ноты, как первый иней на могиле. Её музыка была памятью о свете, что был когда-то. Его музыка — о тьме, что есть теперь. Они не гармонировали. Они спорили. Свет против тьмы, память против реальности, эльфийское изящество против человеческой грубости. И из этого спора родилось нечто третье. Трагическое, прекрасное и невероятно живое. Музыка не смерти и не жизни, а превращения. Когда они закончили, в мёртвой роще ничего не изменилось. Деревья не запели. Но в воздухе повисло странное ощущение... завершённости. Как будто старый плач наконец-то был допет до конца. Сильна вытерла лицо. «Я думала, моя музыка должна быть чистой, как родник. Но даже родник течёт из тьмы земли. Спасибо, Маэстро. Кажется, я поняла». На следующей репетиции её игра изменилась. В ней появилась та самая сложная, многослойная глубина. Она научилась вплетать свою боль не как вой, а как один из инструментов в оркестре их общей реальности. И группа обрела новое, пронзительное звучание.