Небеса далеки от счастья.

Слухи о «поющих для неудачников» дошли до самого низа городского дна — до приюта «Последний Причал», где содержались «Безгласые». Так называли тех, кто полностью потерял внутренний камертон в результате магических катастроф, травм или роковой наследственности. Они жили в абсолютной тишине собственной души, неспособные не только к магии, но и к полноценным эмоциям. Они были пустыми оболочками. Смотритель приюта, циничный старик, пустил музыкантов за солидную мзду. «Развлекайтесь, — буркнул он. — Всё равно они ничего не услышат». Зал был полон людей с пустыми глазами. Они сидели неподвижно, не реагируя на вход чужаков. Даже Кайл, видевший всякое, содрогнулся. «Лео, здесь не на что резонировать. Здесь... пустота». Но Лео вспомнил обожжённый обломок. Он вспомнил шёпот в Тишине. Абсолютная пустота — это миф. Даже в небытии есть эхо того, что было. «Мы сыграем не для них, — сказал он группе. — Мы сыграем про них. Мы станем их голосом. Их отсутствующим голосом». Они начали. Это была самая сложная и странная композиция, которую они когда-либо пробовали. Брэнн выстукивал ритм не на барабанах, а по полу, по стенам — глухие, подземные толчки. Сильна водила смычком по краю своей арфы, извлекая звук, похожий на ветер в глубокой пещере. Кайл вёл одну-единственную, монотонную, назойливую ноту, как хроническую боль, к которой привыкли. А Лео пел. Но не слова. Он пел тишину. Он использовал свой голос, чтобы очертить контуры пустоты. Его звук был рамкой вокруг молчания зрителей. Он пел об отсутствии, об утрате, о мире, лишённом цвета и вкуса. Это было мучительно, невыносимо грустно и безнадёжно. И тогда случилось чудо. Не в зале. Внутри самих музыкантов. Играя эту «песню пустоты», они впервые полностью ощутили ценность своего собственного, даже искалеченного, внутреннего звука. Их боль, их гнев, их диссонанс были жизнью. По контрасту с абсолютным нулём перед ними их собственная «фальшь» казалась огненной симфонией бытия. Музыка достигла кульминации — тихого, сдавленного воя Лео, в котором была вся ярость против несправедливости такой судьбы. И один из Безгласых — девочка лет десяти — пошевельнулась. Она не заплакала, не заулыбалась. Она медленно подняла руку и приложила ладонь к своей груди, туда, где должно биться сердце. Потом её взгляд, мутный и невидящий, медленно пополз в сторону Лео. И в нём на секунду мелькнуло не понимание, не узнавание, а вопрос. Тусклая искра любопытства в абсолютной тьме. Её сразу увели смотрители. Но этого было достаточно. Музыканты вышли на улицу опустошёнными, но преображёнными. Они не исцелили Безгласых. Но они дали им (и себе) жестокий, важный урок: даже самая уродливая, дисгармоничная жизнь — это неслыханная роскошь по сравнению с Nicht-бытием. Их музыка обрела новую, страшную ответственность. Они больше не могли просто выплёскивать эмоции. Они несли в мир контраст, напоминая о цене тишины. Именно в этот момент их нашёл официальный гонец. Не от Малкора. От Консерватории. Послание было на дорогом пергаменте с сургучной печатью в виде лиры. «Его Превосходительству Верховному Маэстро Ильдану стало известно о ваших... экспериментах. Он приглашает вас для прослушивания и оценки вашего «таланта». Явитесь в Башню Гармонии с рассветом. Не опаздывайте».