Небеса далеки от счастья.

Кельи в Башне Безмолвия не были камерами пыток в обычном смысле. Здесь не били и не жгли. Здесь гасили. Стены, пол и потолок были покрыты чёрным, бархатистым, звукопоглощающим материалом, ворсинки которого двигались сами по себе, заглатывая любой шум. Воздух был спёртым и мёртвым. Лео мог кричать до хрипоты — звук умирал, не отлетев от губ и на сантиметр. Его собственное сердцебиение, шум крови в ушах — всё это казалось неестественно громким в окружающей вакуумной тишине, сводя с ума. Но хуже всего был инструментарий Жнецов. Каждые несколько часов к нему входили двое. Без слов. Один держал его, а второй подносил к его вискам, горлу, груди, пальцам холодные металлические щупы. Они не причиняли физической боли. Они измеряли. Измеряли частоту его внутреннего резонанса, силу «камертона души». А потом включали устройство, которое издавало звук, точно противоположный его личной вибрации. Это был не диссонанс — это была анти-гармония, точечное гашение. С каждым сеансом Лео чувствовал себя всё более пустым, выцветшим, как стёртая аудиозапись. Его собственная суть растворялась. Его группа была рассредоточена по другим, таким же камерам. Он не знал, живы ли они, сломаны ли. Первые дни он метался в ярости, бился о мягкие стены, пытался напевать, бормотать — всё бесследно тонуло в бархатном мраке. Бешенство сменялось апатией, апатия — животным страхом. Страхом не смерти, а исчезновения. Стать одним из Безгласых. Навсегда. Именно в самый глубокий момент этого страха, когда казалось, что его «я» вот-вот погаснет, он попытался вспомнить. Не музыку. А ощущения. То, что не нуждается в звуке. Он уткнулся лицом в холодный пол и попытался вспомнить вкус того самого выдуманного «завтрака». Не песню о нём, а сам вкус. Солёную хрусткость бекона. Маслянистую гладь яичницы. Сухую, пыльную горечь бетона (как он это представлял). Чужеродность этих образов для Аэтерии была его броней. Они не могли стереть то, чего не понимали. Потом он начал «играть» в уме. Не вспоминать старые хиты, а сочинять новые. На несуществующей гитаре. В полной тишине. И обнаружил странное: подавление его природного резонанса освободило его разум. Он был отключён от магического поля Аэтерии, от его давления и правил. Он был в чистом, стерильном нуле. И в этом нуле его земное воображение работало яснее, чем когда-либо. Он сочинял симфонии для двигателей внутреннего сгорания. Написывал баллады о полётах на металлических птицах. И всё чаще возвращался к одной простой, навязчивой мысли: «Я здесь. Я в клетке. Я, вероятно, схожу с ума от этой тишины. Но что, если это и есть точка отсчёта?» Мысль о безумии перестала быть страшной. Она стала данностью, фактом, с которым можно работать. «Я сумасшедший. И что с того? Разве гений и безумие не ходят парой? Разве сам этот мир не безумен?» Слова начали складываться сами. Фразы, рифмы, вызов. Он не записывал их — он выцарапывал ногтем на мягкой стене, зная, что надпись исчезнет. Но она оставалась в нём. Однажды после сеанса «гашения», когда он лежал, чувствуя себя вывернутым наизнанку, щуп случайно коснулся не его тела, а серебряной пентаграммы на его шее. Раздался короткий, оглушительный в этой тишине треск — как разряд статического электричества. Маг, державший щуп, отпрянул. Прибор на мгновение завизжал и погас. Лео почувствовал не боль, а короткую, яркую вспышку. Не звука, а чистого намерения. Энергии, которая шла не из его магического резонанса, а из чего-то иного — из памяти, из воли, из той самой земной «странности». Это был ключ. Они подавляли в нём мага. Но не могли убить в нём человека с другой планеты. Его сила была не только в диссонансе с миром Аэтерии. Она была в его абсолютной инаковости. В ту ночь он дописал в уме песню. От первого лица. Без надежды, без страха, без просьбы. Констатация. Манифест сумасшедшего в здравом уме безумного мира.