Небеса далеки от счастья.

Весть о «битве в катакомбах» разошлась по трущобам со скоростью лесного пожара. Но исказилась до неузнаваемости. Говорили, что «Небеса» песней о каменной пище обратили наёмников в камень. Что их музыка может оживлять мёртвые материалы. Что бетон — это секретный компонент их мощи. Для обитателей дна, чья жизнь состояла из грязи, камня и отбросов, эта абсурдная идея стала символом. Если даже бетон может быть «вкусен» в их песне, значит, и их собственная убогая жизнь может обрести ценность и силу. На стенах стали появляться граффити: два ломтика бекона и квадрат бетона. Это превратилось в знак сопротивления, в пароль для тех, кого не слышат. Лорд Малкор был в бешенстве. Он явился в Консерваторию лично. «Эти уличные крысы не просто шумят! — кричал он, забыв о придворных манерах. — Они украли мою собственность! Они используют какую-то... инопланетную магию! Песню о немыслимых вещах! Это угроза не только порядку, но и самой природе Аэтерии!» Маэстро Ильдан слушал его молча. На столе перед ним лежал отчёт с анализом звуковых следов из катакомб. Маги-аналитики не нашли следов знакомой магии. Они обнаружили звуковую аномалию — паттерн, описывающий материю, не существующую в их мире. Для Ильдана это было яснее любых слов. Лео Вейл был не самоучкой-еретиком. Он был носителем иного знания. И такое знание нельзя было оставлять на улице. Его нужно было изучить, разобрать на части и либо уничтожить, либо поставить на службу Империи. Тем временем в своей новой, чуть более безопасной убежище — подвале заброшенной пекарни — группа осмысливала произошедшее. Кайл чинил сломанную струну. Брэнн сжимал и разжимал дрожащие руки. Сильна смотрела на свои пальцы. «Мы ввязались в большую игру, — тихо сказала она. — Малкор не отступит. Консерватория теперь точно обратит на нас внимание. Не как на курьёз, а как на угрозу». Лео сидел, обхватив голову руками. Его преследовал образ мальчика-Безгласого, который прикоснулся к гитаре. Он спас его, но куда? В мир, который для него был тюрьмой тишины. И что теперь? Петь песни о бетоне, пока не придут солдаты или маги-инквизиторы? «Что мы делаем, Лео? — спросил Кайл, в его голосе звучала не паника, а усталость. — Мы не можем прятаться вечно». Лео поднял голову. В его золотых глазах горел не огонь вдохновения, а холодное, стальное пламя решимости. «Мы ошибались, — сказал он. — Мы пытались говорить с миром на его языке — через боль, через диссонанс. А они нас не слышат. Или не хотят слышать». Он встал и взял гитару. «Значит, мы перестанем просить внимания. Мы перестанем быть голосом боли. Мы станем голосом другого мира. Целого мира. Со своим вкусом, своим запахом, своими законами. Не уродливым и болезненным, а просто... другим. Таким, где завтрак может состоять из чего угодно. И если этот мир Аэтерии хочет заткнуть нам рот...» Он ударил по струнам. На этот раз звук был не диссонирующим, а странно полным, сложным. Он вплел в него отголосок того блюза о бетоне, ритм Брэнна, похожий на работу механизмов, высокий звук Сильны, как сигнал на чужой частоте, и тягучий гул Кайла, как шум далёкого города. «Это не ересь, — пел Лео, и его голос звучал не как крик, а как объявление. — Это не бунт. Это — трансляция. Приём из точки, которой нет на ваших картах. Вы зовёте это хаос? Мы зовём это домом. Вы слышите боль? Мы слышим фонетику иных улиц. И мы будем вещать, пока наши передатчики — наши сердца — не разобьются о вашу глухую стену. А если вы её разрушите... вам может не понравиться то, что стоит за ней. Потому что за ней — цельный лист бетона. И он не спрашивает, вкусно ли это. Он просто есть.» Это была уже не песня. Это был манифест на частоте диссонанса. Они больше не просили принять их боль. Они заявляли, что являются послами целой иной реальности, со своим, непонятным и неприступным достоинством. В ту же ночь стены пекарни содрогнулись от мощного удара магии. Дверь взлетела на куски. На пороге, в сиянии магических огней, стояли не наёмники, а Жнецы Тишины — элитный отряд Консерватории, специалисты по нейтрализации опасных звуковых аномалий. Их доспехи поглощали любые вибрации, а лица скрывали шлемы без прорезей. «Лео Вейл и связанные с ним аномальные явления, — раздался механический, лишённый тембра голос. — По указу Верховного Маэстро вы обвиняетесь в распространении чужеродной звуковой инфекции. Ваша «музыка» карантинируется. Вы — тоже». Их взяли в тишине. Полной, абсолютной, против которой их диссонанс и песни о бетоне оказались бессильны. Жнецы просто выключили звук вокруг них. Лео, в последний момент успевший встретиться взглядом с Кайлом, успел подумать только одно: «Неправильный конец. В хорошем клипе на эту песню должен быть взрыв...» Но взрыва не последовало. Только беззвучная тьма. Их первый альбом в этом мире закончился на самой мрачной ноте. Но титульный трек — «Цельный лист бетона» — уже ушёл в народ. Его напевали в трущобах, как гимн непонятной, но несломленной надежды. Битва за звук только начиналась. А плен — часто лучшая студия для записи самого жёсткого и правдивого материала.