I'll Be Your Shield Tonight

Туманная чаща держала свои секреты в едва слышимом шëпоте, отдававшемся эхом каждый раз, когда заплутавшие путники внимательно прислушивались к пустоте: шëпоте ветра, продиравшегося сквозь хвои; шëпоте ручья с холодными водами; шëпоте самой земли, которая под ногами не пружинила упругим мхом, а хрустела сухо, словно кости. Именно сюда, в само гниющее сердце леса, новое поручение привело небольшую компанию друзей, сплочëнных общей тягой к приключениям. – И это они называют «страшной нечистью»? – проворчал Лукас, присев на корточки у следа. Его пальцы, не касаясь земли, описали над отпечатком воображаемую окружность. – Не мне судить, но кажется, будто это место само по себе жуткое. Какая-то некротическая аура, полагаю. – Нечисть, культисты, просочившийся из преисподней мусор… какая разница? – молодой сэр Майкл, стоя на небольшом возвышении, сжимал и разжимал рукоятку длинного меча. Его доспехи, лишённые излишних росписей с гербами, тускло поблëскивали под лучами солнца. В позе паладина читалась готовность к бою, граничащая с едва заметной нервозностью. – Суть в том, что они здесь. Ну, наши предполагаемые враги. И они творят эту… порчу, или что-то там ещё. Мы нашли источник, осталось лишь его ликвидировать. Его настойчивый взгляд скользнул по Уильяму Премудрому, его верному напарнику и самому близкому товарищу, который молча стоял в стороне, опираясь на простой, но искусно вырезанный дубовый посох, увенчанный хрустальным шаром. – Ликвидировать – это громко сказано, капитан, – парировал Дастин, перебирая струны своей лютни. – По легендам, которые я успел полистать перед этим веселым походом, наши культисты не просто режут скот селян при луне. Они пытаются открыть что-то, какую-то дверь, и дверь эта, если верить манускриптам, открывается от страха, раздора и отчаяния. – Значит, нужно действовать быстро, пока они не натворили еще бóльших бед, – не отступал Майкл. – Прямое нападение, пока они в процессе ритуала. Нужно застать их врасплох! Что-то в сегодняшнем дне не давало Уильяму покоя, поэтому он не смог промолчать, и голос его был тихим, но в гробовой тишине чащи звучал отчëтливо и по-привычному низко. – Именно в процессе ритуала они и будут сильнее всего. Их магия черпает силу из этого места. Идти напролом – всë равно что пытаться потушить костëр, подкидывая в него хворост. – Пальцы жреца сжимали посох, и свет в хрустале на мгновение вспыхивал ярче, отбрасывая теплые блики на его серьёзное лицо. – Нам нужны защитные круги, или хотя бы элементарные барьеры против ментального влияния. Их ритуал питается страхом, и если мы не защитим наш разум… – Если мы будем тратить время на рисование кругов и чтение молитв, они успеют завершить то, что начали! – Майкл резко повернулся к нему, взмахнув красным плащом. – Иногда лучшая защита – это нападение, Уилл. Доверься мне. «Доверься мне»… Конечно, Уилл ему доверял! Но, боже, как же его раздражало, когда это звучало не как просьба товарища, а как приказ командира, брошенный тому, чьë мнение только что было публично отодвинуто как незначительное. Уильям вздохнул и демонстративно закатил глаза. Он доверял Майку свою жизнь сто раз, но в этот раз всё внутри него, каждая клеточка его жреческой интуиции, кричала, что тот неправ. – Смотрите-ка, семейная ссора, – с лëгкой усмешкой процедила Макс, вертя в пальцах пару отточенных костяных стилетов. Еë рыжие волосы, собранные в беспорядочную косу, казались единственным ярким пятном в этом унылом пейзаже. – Может, проголосуем? Я, например, за план «не лезть в явно заколдованную ловушку, ничего о ней не зная». Авантюризм – это хорошо, но мне еще нужны целые конечности и контроль над собственным разумом – Поддерживаю, – беззвучно появившись из-за ствола полумëртвой ели, сказала Джейн. Её плащ холодного, серого цвета сливался с тенью, а большие, выразительные глаза безмолвно обводили группу. – Там много мыслей, я чувствую это. Голодных. Искривлëнных. Шумных мыслей. – Она слегка поморщилась, дотронувшись до виска. Дастин немедленно насторожился, его шутливая маска сменилась сосредоточенностью. – Слышишь что-то конкретное, Джейн? – спросил он, откладывая лютню. – Страх. Зовущий страх, – ответила она, и её взгляд встретился с взглядом Уильяма. Между жрецом света и девушкой с даром телепатии произошло мгновенное понимание. Они чувствовали одно и то же: зловонное дыхание чего-то чужеродного. Лукас встал, отряхивая руки. – Так. Итого: наши противники, предположительно, культисты, проводящие ритуал по открытию двери в… куда-то. Местность им благоприятствует. Наш лидер, – он кивнул на Майка, – рвëтся в лобовую. Наш целитель и наш скаут, – взгляд на Уильяма и Макс, – предлагают осторожность. Магическая разведка, – кивок на Джейн, – подтверждает наличие ментальной угрозы. – Классика. Дастин, твои легенды говорят что-нибудь про слабые места таких ритуалов? – Вообще-то, да! Точки концентрации энергии – обычно это алтарь или фокусный кристалл. Если вывести их из строя до того, как заклинание наберëт полную силу… – Вот видишь! – паладин перехватил инициативу, его глаза загорелись знакомым огнëм стратега, уловившего нужную нить. – Мы не будем штурмовать всех. Быстрый удар по сердцу ритуала, вот что нам нужно. Я и Лукас пробиваемся к алтарю, Уилл и Джейн обеспечивают нам магическое прикрытие, Дастин и Макс – на отвлечение и поддержку. Чисто, быстро, эффективно. Этот план выглядел как компромисс, но компромисс явно в его пользу, и Уилл понимал это. Он видел, как Майк снова наполняется своей несомненной решимостью. Протестовать дальше значило бы подрывать его авторитет перед всеми, и Уилл не мог на это пойти, как бы он этого ни хотел, поэтому лишь молча кивнул. Каменный Круг открылся перед ними внезапно, словно сам лес расступился, чтобы явить свою пульсирующую сердцевину. Двенадцать менгиров, покрытых рунами, стояли по кругу, а в центре, на алтаре, клубился мутный туман. Вокруг алтаря, закутанные в рваные балахоны, двигались фигуры. Их движения были монотонны и ритмичны, как у маятников. – Ну что ж, – выдохнул Лукас, уже натягивая тетиву своего лука. – Вижу пять у алтаря. Еще двое у того менгира слева, кажется, каналы поддерживают. Всего семь. – Семь на шесть… Честные шансы, если хорошенько постараться, – заметил Дастин, проверяя затяжки на своем кожаном доспехе. Его пальцы нервно барабанили по корпусу лютни. – Кто-нибудь хочет вдохновляющую балладу перед началом? «Песнь о доблестной шестëрке и семи чудаках в балахонах»? Никто? – Сохрани свое вдохновение для чего-то полезного, бард, – бросила Макс, приседая на корточки и проверяя заточку своего оружия. – Например, для того, чтобы громко спеть что-нибудь очень раздражающее, когда эти типы начнут свою мантру. Сэр Майкл уже выдвинулся немного вперëд. Его план, рождëнный от нетерпения, образовывался в чëткие команды. – Лукас, ты снимаешь тех двоих у менгира. Дастин, как только Лукас выстрелит, вступаешь ты: сбивай их с толку, нарушай концентрацию, насколько это возможно. Макс, прикрывай Дастина и ищи момент для диверсии. Джейн и Уилл – вы со мной, мы прорываемся к алтарю. Джейн, дави на их разум, защищай нас от влияния. А Уилл… – Он на мгновение замолчал, его взгляд встретился с решительными глазами жреца. – …Ты знаешь, что делать. Уильям кивнул, поднимая посох. Внутри у него всë было сжато в тугой узел, но руки не дрожали. Джейн тоже кивнула. Она прикрыла глаза, и воздух вокруг неё слегка задрожал; невидимый щит начал обволакивать их тройку. Как только команды лидера прозвучали, смеяться было уже некогда. Лук Лукаса задал начало их миссии, и первая стрела вонзилась в один из менгиров рядом с качающими энергию культистами. Руна на наконечнике вспыхнула, и магический канал, тянувшийся от камня к алтарю, погас. Второй культист не успел среагировать: следующая стрела ударила ему в плечо, сбивая с ног и прерывая бормотание. В наступившей на долю секунды тишине грянули первые аккорды песни Дастина. Хотя песней это было сложно назвать – скорее резкие, пронзительные звуки, режущие слух. Культисты у алтаря вздрогнули, и их хор распался. Один из них, тот, что повыше, в ярости повернулся к источнику шума. – Отлично! Привлекли внимание уродливого! – крикнула Макс и сорвалась с места. Она проскользнула между камнями, используя каждую неровность, и через мгновение один из культистов на периферии вскрикнул, хватаясь за ногу, в которую впился костяной стилет. Макс уже откатилась в сторону, исчезая из поля зрения. В этот момент Майкл, Уильям и Джейн рванули вперед. Лидер шëл во главе, его меч уже был обнажëн, и лезвие светилось мягким серебристым светом. Джейн – чуть сзади и сбоку; её руки были вытянуты вперëд, брови сведены к переносице от напряжения. Когда один из культистов поднял руки, чтобы метнуть в них сгусток тëмной энергии, тот, не долетев и половины пути, ударился о невидимую преграду и рассыпался чëрными брызгами. – Спасибо, Джейн! – бросил Майк через плечо и, не сбавляя хода, врезался в первого преградившего путь врага. Тот был вооружëн кривым серпом, но против дисциплинированных выпадов тренированного паладина у него не было и шанса. Меч Майка парировал удар, скользнул по древку и вонзился в незащищëнный бок; культист рухнул без звука. Уилл, следуя за ним, не наносил ударов. Сейчас он был центром спокойствия в этом хаосе; его посох чертил в воздухе сложные символы, и каждый раз, когда тёмная магия пыталась обойти щит Джейн или когда из марева над алтарëм вырывались потоки тьмы, на их пути возникала стена неодолимого света. Он чувствовал, как его собственная энергия тает, но видел и то, как его свет очищает тьму, как он даёт Майку пространство для манëвра. – Дастин, ещё немного! – крикнул Лукас, выпуская новую стрелу, которая вонзилась в руку главного заклинателя у алтаря, выбивая из его пальцев чёрный кристалл. – Я стараюсь! – отозвался бард, отпрыгивая от летящего в него чего бы то ни было. – Но они, кажется, не ценят моего творчества! Используя паузу, которую подарила им песня Дастина, Майк прорвался сквозь последнюю линию защиты, оказавшись в нескольких шагах от светящегося алтаря. Он занëс меч, чтобы сокрушить фокусный кристалл в его центре… И в этот момент всё пошло не по плану. Из тумана над алтарëм материализовалась фигура: это была волшебница, её черты размыты искажающей реальность аурой, но в глазах горели точки бездушного света. Она не стала метать заклинание в Майка, её взгляд упал на Уилла, который, сосредоточившись на поддержании защитного поля, оказался в еë прямой видимости. Она подняла руку, и тень у её ног вздыбилась, приняв форму длинного, остроконечного копья из сгущённого мрака. – Уилл! Сзади! – закричала Джейн, но еë телепатический щит был уже перенаправлен на защиту Майка от другого, более явного заклинания. Уилл обернулся, его глаза расширились. Он увидел копьë, летящее в него с невероятной скоростью, и сразу же попытался поднять посох для защиты, но знал, что не успеет. Случилось то, чего действительно не было ни в одном плане. Майк, уже занëсший меч для удара по алтарю, увидел это краем глаза, и время для него замедлилось. Мысль не успела сформироваться, сработало что-то глубинное, инстинктивное. Он резко развернулся, отбросив в сторону свой занесëнный для удара меч, и бросился наперерез, подставив своё тело между летящей смертью и другом. Звук, который издало теневое копьë, пробивая латную броню чуть левее центра, был глухим и влажным, но для Уилла он прозвучал громче любого раската грома. Он увидел, как Майк вздрагивает всем телом, как его глаза на мгновение теряют фокус, как он, не падая сразу, делает полшага назад, словно пытаясь сохранить равновесие. На его груди, прямо над сердцем, не было крови; лишь чëрное, дымящееся пятно, от которого по латам тут же поползли трещины. – Майк! – крик Уилла сорвался с его губ, нечеловеческий, полный такого чистого ужаса, что даже волшебница выглядела удивлëнной. И тогда всё внутри Уилла – и осторожность опытного жреца, и страх простого юноши, – всë обратилось в пепел. Его посох вспыхнул ослепительным сиянием, как крошечное солнце, рождëнное в его руках прямо из его души. Он даже не целился; просто выпустил эту ярость, боль и любовь в форме чистейшего луча, который пронзил туман над алтарем, ударил прямо в волшебницу и не просто поразил её, а стер с лица Земли, оставив после неë лишь клубящийся дым и звон в ушах. Но Уилл даже не посмотрел на это, он бросился к Майку, который медленно, как подкошенное дерево, оседал на колени. Мир для Майка сузился до одного ужасного ощущения: ледяного огня, расползающегося из точки чуть левее груди. Холод, выжигающий всë живое изнутри, выворачивающий наизнанку каждую мышцу и каждый нерв. Он увидел, как перед его глазами поплыли тени, услышал собственный крик, будто доносившийся из другого конца длинного туннеля. Потом – только тьма. Но из этой тьмы начал пробиваться свет. Не ослепительный, как тот, что уничтожил врага, а тёплый, знакомого золотистого оттенка. Он почувствовал его сначала как далёкое тепло, потом как прикосновение, целых два прикосновения: горячие ладони, прижатые к его ране. Из них в него вливалось это тепло, упрямое и невероятно нежное, сражаясь с холодом, вытесняя его в каждом миллиметре тела. Голоса доносились будто сквозь толщу воды. – …держи его! Лукас, смотри в оба! – Живых нет. Ритуал прекратился, туман начинает рассеиваться. – Майк, чëрт возьми, Майк, слышишь меня? Самым отчëтливым был один голос. Такой тихий и разбитый на тысячи осколков, но полный настолько абсолютной воли, что даже тьма расступалась перед ним. Он не звал, он приказывал. – Не уходи, Майк! Я этого не позволю, слышишь? Вернись! Майку не оставалось ничего, кроме как послушаться. Он совершил поистине невероятное усилие, цепляясь за этот голос, как утопающий за соломинку, и потянулся к свету. Холод отступил с последним, судорожным спазмом, и его веки дрогнули. Первым, что он увидел, было лицо Уильяма Премудрого. Оно перекрывало собой ослепительный диск солнца, пробивающегося сквозь разрывы в тучах над рухнувшим каменным кругом. Лицо бледное от страха, испачканное сажей и следами слёз, которые оставили чистые дорожки на щеках. Его глаза, обычно такие ясные и спокойные, были широко раскрыты и полны такого немого, животного ужаса, что Майку захотелось тут же извиниться. И он бы извинился, но дышать всë ещë было сложно. Руки Уилла лежали на его груди, и от них исходило мягкое, целительное покалывание. Но, судя по всему, это не простое заклинание первой помощи. Майк, сквозь оглушающий мысли туман в голове, понимал, что чувствует вливающуюся в него энергию. Уилл отдал ему что-то из своего собственного резерва, из самой сути. – Дыши, – прошептал Уилл, и его голос дрогнул. – Просто дыши. Всё кончено. – Он живой? – послышался напряжëнный голос Лукаса где-то сбоку. Майк с трудом повернул голову и увидел склонившегося над ним рейнджера. Тот сжимал лук так, будто вот-вот сломает. – Живой, – твëрдо, слишком твёрдо для своего дрожащего подбородка, ответил Уилл. Он не отрывал рук от Майка. – Да, урон… Урон сильный, но я его стабилизировал. Сердце не затронуто, клянусь. Ему нужно время и много покоя. – Чёрт побери, Майк, – Дастин упал на колени рядом, его обычно остроумная эмоция на лице стала полностью серьëзной. – Ты чуть не отправился в последнее приключение без нас. Не делай так больше, а? Ваш бард ещë не написал эпическую сагу о нашей смерти, это было бы дурным тоном. Макс стояла чуть поодаль, скрестив руки. Еë взгляд сканировал Майка с ног до головы, оценивая повреждения, а потом скользнул на Уилла. Все понимали, что она переживала не меньше остальных, но никто об этом не сказал, чтобы не получить по голове. – Он прав, тебе повезло, что наш святой мальчик оказался рядом. Выглядишь, конечно, так себе. Джейн молча подошла и присела рядом с Уиллом. Она ничего не сказала, только положила свою руку поверх его руки, всë ещë лежавшей на Майке. Еë прикосновение было прохладным и успокаивающим, как свежий бинт. Майк почувствовал, как остаточная головная боль, которую он даже не успел осознать, отступила. Телепат деликатно погасила последние отголоски посттравматического шока. – Спасибо, Джейн, – хрипло прошептал он. Потом посмотрел на Уилла. – И тебе. Я… – Молчи, – оборвал его Уилл, то ли заботливо, то ли раздражëнно. – Просто молчи и не двигайся. Лукас выпрямился, оглядывая разрушенный круг. – Как я уже говорил, ритуал прекращëн, кристалл разбит. Остатки магии рассеиваются. Браво! Но это место… оно всё ещё фонит. Нужно обыскать, нет ли артефактов, каких-нибудь записей. И найти безопасное место для ночлега, конечно же, ведь Майк в таком состоянии до Хоукинса не дотянет. – Согласен, – сказал Дастин, поднимаясь с засохшей травы. – В часе ходьбы на север должен быть старый домик лесничего Ордена. Мы в детстве использовали его как убежище, по моей памяти стены целы, крыша тоже на месте. – Хорошо. Макс и Джейн, ступайте туда, – распорядился Лукас, указывая куда-то направо. – Обыщите круг с той стороны, соберëте всë ценное. Дастин, ты со мной? – А что мне ещё остаëтся? – кивнул бард, снова берясь за лютню и бренча на ней какую-то старую мелодию, не упускал возможности позлить Лукаса. Уилл дал им одобрительный жест, не в силах оторваться от Майка. Он чувствовал, как под его ладонями сердце бьëтся уже ровнее, но его собственная магия, слившаяся с плотью друга, создавала странный резонанс. Он ощущал каждое биение так, как будто это отдавалось эхом в его собственной груди. И вот, когда остальные отступили, занятые обыском, и юноши остались наедине, что-то произошло. Магия некротического урона была уничтожена, но еë последний всплеск, встретившись с чистой, переполненной эмоциями целительной силой Уильяма, породила что-то похожее на побочный эффект. Между их телами, в точке контакта рук Уильяма и груди Майкла, мгновение вспыхнуло видением. Оно было незаметно глазу, но пронзило разумы обоих с силой удара молнии. Майкл увидел неясный, но ослепительно яркий образ. Он – или не он, а лишь тень, похожая на него, стоящая на коленях перед источником немеркнущего света. И этот свет имел форму – знакомый абрис, очертания плеч и наклон головы. Это был Уильям, но тот Уильям, каким он должен был быть: не смиренный и мудрый жрец, а веселый и добрый парень. Чувство, нахлынувшее на Майка, было всепоглощающим, болезненным облегчением, как если бы он нëс неподъëмную ношу всю жизнь и только сейчас позволил себе отпустить еë. Уильям же ощутил не образ, это была преданность, закалëнная в стали и выстраданная в тишине. Она обволакивала его, пронизывала, и в её центре была его собственная фигура, но не реальная, а идеализированная; как драгоценная реликвия, которую нужно охранять, как священный огонь, которому нельзя дать угаснуть. И в этом странном чувстве не было ни капли страха или сомнения. По ощущениям видение длилось меньше вздоха. Оно исчезло, оставив после себя лишь физическое ощущение: будто их на мгновение ударило током, заставив обоих вздрогнуть и глубже вдохнуть. Майк уставился на Уилла, его глаза полны немого вопроса. Уилл, в свою очередь, смотрел на него, и его собственное выражение говорило почти о том же – о страхе перед тем, что только что приоткрылось. Сегодня он ясно понял, что его страх никогда не был страхом наказания. Ни ад, ни гнев божества и даже ни изгнание из Ордена не пугали его по-настоящему; он боялся тишины после. Боялся того мгновения, когда молитва, привычно складывающаяся на языке, вдруг перестанет находить отклик внутри него. Боялся, что однажды, протянув руки к свету, он не почувствует ничего, потому что выбрал не свет, а что-то иное. Что-то слишком земное, слишком человеческое, слишком привязанное к одному конкретному лицу. И всё же, глядя сейчас на Майка, живого, дышащего, упрямо цепляющегося за жизнь, он с пугающей ясностью осознал: если вера требует от него отвернуться в этот момент – значит, он верил неправильно. Или не в то. Никто из них не проронил ни слова. Наверное, потому что всегда легче проигнорировать что-то неловкое и обличающее и терпеливо ждать, пока мир вернется в норму, чем пытаться объяснить ситуацию и выдавать самого себя с потрохами. Тень накрыла Туманную чащу с приходом ночи. В охотничьей хижине всë было пропитано запахом дыма их неяркого костра, чадившего в очаге прихожей. Строение, давно покинутое лесничими Ордена, хранило остатки былого уюта: грубые деревянные стены, пара нар, застеленных выцветшими, пахнущими пылью и травами одеялами, остатки вещей прежних путников. В главной комнате царила мирная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев и ровным дыханием спящих. У дальней стены, прислонившись друг к другу спинами, дремали Лукас и Макс. Его лук лежал на расстоянии вытянутой руки, её стилеты аккуратно воткнуты в ближайшее бревно. У очага расположились другие двое: Дастин, окончательно вымотанный приключением, уснул, свернувшись калачиком и положив голову на колени Джейн. Волшебница сидела, прислонившись к стене; её глаза полуприкрыты, а пальцы медленно перебирали вьющиеся кудри барда. За покосившейся дверью в смежной каморке царила чуть иная атмосфера, более неудобная и вибрирующая всем, что осталось недосказанным среди камней Круга. Майк и Уилл не проронили ни слова с того момента. Уилл стоял спиной к Майку, у небольшого столика под крошечным окном, через которое лился бледный свет луны. Его движения были лишены обычной для него плавности и деликатности; он с силой перелистывал страницы толстой книги, переплетëнной в обложку из потëртой кожи – сборник молитв и медицинских трактатов, но взгляд его скользил по строчкам, даже не пробуя уцепиться за смысл. Всё его тело напряжено, как тетива лука, и это напряжение исходило не от какой-то мистической опасности, а от той ледяной волны ужаса, что накрыла его днëм, когда он увидел, как Майк падает без сознания. И от последующего… что бы то ни было. От ярости, смешанной с облегчением, и от обиды, которую он носил в себе с момента разговора на опушке. Майк сидел на краю узкой кровати, его спина держалась прямо, но плечи стыдливо опущены. Грязная, с ржавым кровяным пятном над сердцем рубаха висела на нëм неудобно и даже дискомфортно. Он смотрел на спину Уилла, на знакомый изгиб его плеч под длинной мантией, и в голове снова и снова проигрывалось то мгновенное откровение. Мысли, которые раньше были смутными и немного пугающими, вдруг обрели кристальную ясность, и эта ясность парализовала его больше любой раны, которую он когда либо получал, а получал он множество ран, уж поверьте. – Уже, кажется, совсем потемнело, – сказал наконец Майк, и прозвучал он как-то непривычно тихо, почти застенчиво. – Как Джейн и говорила, самый короткий день лета. Уильям не обернулся, он перелистнул страницу с таким шелестом, будто хотел еë оторвать. – Я заметил. Пауза растянулась. Майк вздохнул, его пальцы беспомощно сжали край матраса. – Уилл… – Сними свою рубашку, – прервал его Уильям, абсолютно ровно и профессионально. Голосом лекаря, а не друга. Майк послушался, с трудом стягивая прилипшую к телу ткань через голову. Прохладный воздух коснулся его кожи; рана над сердцем, теперь лишь бледно-розовая полоска, всë ещë саднила, напоминая о том, как пугающе близко к краю он подошёл. Услышав шорох ткани, Уилл наконец повернулся, держа в руке небольшой глиняный сосуд с мазью. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по обнажëнному торсу друга, на мгновение задержавшись на шраме, прежде чем вернуться к его лицу. Как бы ему ни хотелось это признавать, в этот миг что-то дрогнуло в его каменной маске: малейшее неуловимое замешательство, вспыхнувшее и тут же погашенное. Он видел это тело сотни раз: после тренировок, в купальнях, в походах. Это обычный опыт для мужчин, особенно если они друзья с отрочества. Но сейчас, при приглушенном свете луны и одинокой свечи, в этой тесной комнате, после всего случившегося, оно выглядело немного иначе. Предательски притягательным в своей силе и в этих следах былых битв. Майк поймал этот взгляд и, вместо того чтобы отвести глаза, удержал его подольше. – Прости, – виновато выдохнул он, и это было даже не о ранении, а вообще обо всём: о ссоре, о своеволии, о той паре секунд ужаса, которые он ему подарил. Уилл замер и продолжал задумчиво вглядываться. Сложно было не заметить это выражение на лице Майка – те самые глаза, которые тот использовал в детстве, когда разбивал горшок с вареньем или проваливался через крышу сарая. И тогда это действовало. Да и сейчас действовало тоже, проклятие, и это злило его ещë сильнее…! – Сэкономил бы свои извинения, если бы просто послушал меня с самого начала, – отрезал он, сохраняя самообладание, но голос заметно дрогнул, выдавая ту пассивную агрессию, что клокотала где-то под поверхностью его души. Он резко шагнул вперёд, поставил сосуд на табурет и склонился над Майком. Его пальцы, ухоженные и ожидаемо мягкие, коснулись кожи вокруг шрама. Он дышал ровно, выполняя своë предназначение, но Майк, как всегда единственный кто делает каждую ситуацию странной, чувствовал тонкий запах ладана и полыни, всегда витавший вокруг Уилла, и еле сдерживался, чтобы не вдохнуть полными лëгкими. – Ничего героического в этом нет, – пробормотал Уилл, сосредоточенно втирая мазь. – Броситься под удар. Это безрассудство! Наивная бравада паладина из дешёвых баллад. – Это не бравада, – Майк не отводил взгляда от склонённой головы Уилла, от длинных ресниц, отбрасывающих тени на загорелые щёки. – Ты же видел тот… луч, или что это было. Он был направлен прямо в тебя. И я даже не думал, я просто не мог допустить… – А я мог? Допустить, чтобы ты… – Он не договорил. Его пальцы на секунду замерли. – Ты всегда так. Всегда бросаешься вперëд, не думая о последствиях. Казалось бы, на наше благо, но ты даже не подумал, что мы бы делали без тебя. Что я бы делал без тебя? – Сначала я думал, что защищаю самое важное, – прошептал Майк, и его рука, лежавшая на колене, непроизвольно сжалась. – И я ошибался, ведь на самом деле я защищал только свои бездумные интересы, а самым важным был твой план. Осторожность, подготовка… Ох, Уилл, я действительно был слеп и глуп. Ты… ты сегодня был храбрее любого из нас. Может, наша партия и выживет без моего напутствия, но без твоей магии и мудрости мы все мертвы. Комплимент, сказанный таким преданным тоном, действительно заставил Уильяма помолчать и приберечь колкости на какой-нибудь абстрактный следующий раз. Обида в нëм пошатнулась, уступая место чему-то более сложному и опасному. Он продолжал втирать лекарство, но движения стали чуть медленнее и нежнее. – Нет, это была не храбрость. Скорее страх… – признался он наконец сквозь румянец, почти неслышно. – Просто… очень концентрированный страх. – Не говори так, – Майкл покачал головой. Его рука осторожно поднялась и накрыла руку Уильяма, всë ещë лежавшую на его груди. – Это была сила, та, что всегда была в тебе. Ты же знаешь, что ты особенный, и твоя магия поистине уникальна. Я никогда не устану это повторять, Уилл. Когда они оба замолкали, становилось слышно, как за стеной потрескивают угли и храпят товарищи. Рука Уилла не отдëрнулась из-под ладони Майка, а оставалась там, над самим шрамом, над самим сердцем. Под его ладонью, через тонкую кожу запястья, он чувствовал учащённый бег пульса: сбивчивую дробь, предававшую всё то спокойствие, что тот пытался изобразить. Майк просто смотрел. Не отрываясь, снизу вверх, из-под спадающей на лоб чëрной, вьющейся чëлки, он вглядывался в зелёные глаза друга с пугающей внимательностью и очарованностью. – Ты помнишь тот дуб на окраине Хоукинса? Где я сломал руку, пытаясь дотянуться до гнезда ястреба? – спросил он, и в его тоне через ностальгию просачивалась предельная серьёзность. – Ты тогда, со своей коробкой с травами и бинтами, сидел рядом, пока кость срасталась под твоим заклинанием. И я, сквозь слёзы и боль, что-то лепетал про то, что, когда вырасту и стану настоящим паладином, я всегда буду стоять на твоей стороне. Чтобы мой щит закрывал тебя первым от любой беды. Он сделал паузу, его большой палец провëл лëгкую дугу по внутренней стороне запястья Уильяма. – Это была моя первая клятва. Глупая и детская, не скреплëнная печатью Ордена, конечно же. Но для паладина… любая клятва значит очень, очень много. И сегодня, когда то копьë летело в тебя… я не думал о долге перед Старейшинами или о клятве Ордену. Я подумал только о той, самой первой клятве. И я ни о чём не жалею. Ни о чём, Уилл. Если ситуация повторится – я без раздумий сделаю то же самое, ты же знаешь. Эти слова, сказанные с такой обезоруживающей прямотой, растопили последние льдинки в груди Уильяма. Он попытался найти в себе привычную осторожность, отстранённость жреца, но нужные слова не находились, а сердце предательски трепетало. Его губы дрогнули, пытаясь сформировать улыбку, которая не получалась, и прошептали почти беззвучно: – Идиот… В этом не было ни капли злобы; лишь бесконечная нежность, растерянность и что-то очень похожее на благодарность. Майк не ответил, он продолжил смотреть на него тем же пронзительным и согревающим взглядом, полным искреннего восхищения, будто впервые видя не просто друга детства, а чудо, явленное ему во плоти. Майк стоит на опасной границе. Паладинская клятва всегда была для него прямой и ясной: защищать, не требуя; стоять рядом, не претендуя. Но глядя на Уилла, он чувствовал, как внутри него рождается желание, которое нельзя назвать ни долгом, ни жертвой. Это было желание быть выбранным. И в этом желании таилась угроза. Потому что если он сделает ещё один шаг – он перестанет быть просто щитом; он станет причиной. А паладинов не учат быть причиной чьего-то падения, даже если это падение кажется мягким и добровольным. Майк, не отпуская его руки, с почти церемониальной нежностью поднëс еë к своим губам. Не совсем похоже на рыцарский поцелуй, и на обычный поцелуй тоже мало походило; это было просто прикосновение – тëплое, продолжительное и немного влажное. Губы Майка такие неидеальные и потрескавшиеся, но их тепло обожгло Уилла сильнее любого пламени. И когда Майк снова поднял на него глаза, в них было всë то, что Уилл так сильно в нëм любил и то, о чём он даже не смел мечтать. Уилл замер, его разум лихорадочно пытался найти логическое объяснение, какой-то ярлык или категорию для этого жеста. Дружеская благодарность? Братская близость? Ни то, ни другое не подходило, не объясняло того, как всё его тело отозвалось на это прикосновение мурашками и дрожью. Он открыл рот, и слова вырвались сами, тихие и неуверенные: – Майк, что ты… Майк поднялся с кровати. Он двигался как можно плавнее и осторожней, несмотря на недавнюю рану и бушевавший внутри него ураган чувств. Жрец, оставаясь в своей длинной мантии и множестве слоëв одежды, вдруг почувствовал себя маленьким, закутанным, в то время как Майк предстал перед ним во всей своей полуобнажëнной, хорошо подтянутой красе. Лунный свет серебрил шрамы на его торсе, подчëркивал линию ключиц и ширину плеч, и это выглядело так вдохновительно, что Уилл уже был готов просить друга попозировать ему для набросков. Майк подошёл так близко, что Уиллу пришлось запрокинуть голову, чтобы видеть его лицо. Последующего разговора не состоялось; сейчас вокруг было только их общее учащённое дыхание. Майк медленно, будто давая время отпрянуть, опустил голову ниже. Его лоб коснулся виска Уилла, а затем того чувствительного места, где шея переходила в плечо, едва касаясь кожи сквозь тонкую ткань рубахи. И снова, не похоже на поцелуй в привычном смысле; больше как прикосновение губами, лёгкое дуновение ветра, исследовательское и полное такого благоговения, что у Уилла перехватило дыхание и немного закружилась голова. Возможно, сейчас следовало бы остановиться, но последняя попытка разума вернуть контроль замерла у него на кончике языка, так и не родившись. Вместо этого его руки, будто сами по себе, поднялись и легли на крепкие плечи Майка, сначала просто касаясь, ощущая тëплую кожу и напряжëнные мускулы. Он закрыл глаза, позволив едва заметным головокружительным ощущениям – и губам Майка на своей шее, и его дыханию в волосах, и его новой, неискушенной близости к нему – накрыть себя с головой. Уилл не был самым честным и правильным человеком на земле. Да, он проводник между мирами, посланник Бога, и он точно знал, что то, чем они сейчас занимаются, и какие мысли крутятся у него в голове по этому поводу – это неправильно, даже запретно. Он всю свою сознательную жизнь старался избегать подобных размышлений и надежды, придерживаться единственной веры – веры своему божеству, потому что любое искушение могло понести за собой кару. Но то, что они делают сейчас казалось ему совершенно и полностью правильным, даже необходимым. Сковавший движения Уилла и заставший его врасплох незнакомый напор прервало следующее движение Майка: он отпрянул от шеи, отступил, чтобы совершить новое наступление. Пространство между ними, и без того тесное и измеряемое спëртым дыханием, исчезло вовсе. Майку даже не нужно было притягивать его к себе, они оба, следуя общему темпу, шагнули навстречу, и столкновение их тел было мягким, но окончательным и глубоко долгожданным, как падение последней башни в долгой осаде. И снова губы, но теперь уже без той первой неловкости. В том, как двигались их тела, было отчаянное стремление узнать друг друга ещё больше, изучить каждый сантиметр собственных лиц. Поцелуй определённо лишён изящной техники, но полон безошибочного намерения, и Уилл, который время от времени позволял себе о нëм мечтать, был более чем доволен. Руки Майка, большие и неуклюжие в своей необузданной жажде, поднялись к плечам Уилла, к плотной ткани его мантии, и пальцы его, казалось, впервые осознали свою функцию не как орудия захвата или удара. Уилл старался отвечать на каждое действие; его собственные руки, набравшись смелости, поднялись и прижались к обнажённой груди Майка. Ладони встретили не гладкую кожу, а ландшафт, высеченный трудом и боем: твëрдые мускулы, грубые рубцы старых ран, упругое тепло живого тела и – чуть левее центра – ещë розовый след сегодняшнего чуда, его чуда. Одобрительный стон вырвался из груди Майка, когда пальцы Уилла коснулись его груди снова. Он наклонил голову, прижав лоб к его виску. – Видишь? – хрипло произнëс он, – Я цел. Всë благодаря тебе. Майк снова отпрянул, чтобы посмотреть на сгорающее от румянца лицо Уилла, и нашëл в его всегда сдержанных и честных глазах что-то слабое и молящее. Он мог поклясться, что когда Уилл обращался к Богу, он выглядел менее покорно и преданно, чем сейчас. В этом зрелище была какая-то деталь, заставляющая его терять рассудок и пытаться вылезти из собственной кожи, лишь бы услышать от Уилла любой одобрительный звук. Он опустился на колени перед своим жрецом и всем телом прижался к его дрожащим ногам сквозь ткань мантии. Уилл со вздохом закрыл глаза, стараясь взять себя под контроль, когда почувствовал, что подол его одежд приподнялся, а штанины мнутся в неуклюжих руках. Покрытая шрамами и мозолями ладонь Майка, привыкшая сжимать только рукоять меча, приблизилась к щиколотке Уилла. Он лишь коснулся тыльной стороной пальцев, едва-едва, как будто проверяя температуру драгоценного металла. Этот контакт, столь незначительный в иной ситуации, здесь, в наэлектризованной тишине комнаты, ощущался как никогда остро. Уилл содрогнулся, и Майк медленно поднял голову, чтобы увидеть выражение лица друга. Не отводя взгляд, Майк двинулся выше. Его пальцы скользнули по икре к колену, а потом нашли узел завязок на поясе штанов. Вопрос всё ещё висел в воздухе, но ответ уже был дан – кивком, сдавленным вздохом, вседозволяющим молчанием, которое было слаще любого слова. Лёгким движением Майк дëрнул за шнур, и узлы разошлись сами собой, будто ждали этого мига всю свою недолгую жизнь. Ткань бесшумно соскользнула вниз и смялась у его колен на полу. Теперь между его ладонью и кожей Уильяма не было ничего, кроме нагретой пустоты. Майкл издал сдавленный звук и его руки снова прильнули к Уильяму, но теперь уже не через ткань. Он ощутил под ладонями мягкую кожу голеней, хрупкость лодыжек, каждый мускул и каждую прожилку. Это было подобно тому, как если бы слепой, всю жизнь читавший мир по рельефу камней и деревьев, впервые прикоснулся к шëлку или лепестку розы. Уильям ахнул, будто от удара током. Никто, никто никогда не прикасался к нему так. Никто не смотрел на его голую кожу ниже колена с таким… голодным благоговением. Именно так, должно быть, и выглядело поклонение. Его губы, следуя за руками, прикоснулись сначала к внутренней стороне лодыжки; затем он двинулся выше, оставляя влажные, горячие следы на икре, под коленом, в той чувствительной впадинке, от которой Уилл дëрнулся и подавился тихим звуком. Майк шëл не спеша, с благоговейным терпением, как паломник, преодолевающий последние метры к алтарю. Каждое лëгкое всхлипывание сверху было для него высшей наградой. В том, что сейчас делал Майк, таилась также и скрытая нервозность от своей неопытности. Стыдно признавать, но подобное желание не было для него новым ощущением: последние несколько лет он мог проводить долгие часы, размышляя о том, как обнаженное тело Уильяма, должно быть, хорошо выглядит в одиноком свете свечи. И у него также было достаточно времени, чтобы пофантазировать о том, что два юноши могли бы сделать наедине, если они окажутся в полном расположении друг у друга, и что сделал бы конкретно Майк, окажись он в такой ситуации с Уиллом. И хоть раньше он отгонял от себя эти скверные мысли, сейчас он посчитал бы дурным тоном отступление от начатого, поэтому каждое его действие отзывалось немым вопросом: «А здесь можно? И здесь? А что, если я коснусь вот так?» Его путь лежал к внутренней стороне бëдер. Губы прижались туда сквозь тонкую ткань белья долгим, неподвижным поцелуем, в котором было всë, что он, наверное, испытывал сейчас: и благодарность, и преклонение, и томительная жажда. Уиллу казалось, что он вот-вот потеряет сознание. Голова была чуть запрокинута, глаза закрыты, а пальцы бессильно вцепились в складки собственной мантии. Ощущения обрушивались на его и без того чувствительное тело настоящей лавиной. И самое страшное, он не хотел, чтобы это прекращалось. Каждая частица его существа, вопреки всем устоям и запретам, кричала «да» этому кощунственному падению. Его рука опустилась; пальцы впутались во вьющиеся, слегка влажные от пота волосы Майка. Затем, набравшись смелости, которой у него было на пределе, он осторожно приподнял голову паладина, заставив того оторваться от своей кожи. Майк послушно поднял на него взгляд. Его лицо в полумраке было искажено страстью и тем самым щенячьим, полным обожания выражением, которое сводило Уилла с ума. Умно с его стороны использовать это лицо в данный момент. Майк не спеша поднялся с колен и вернулся к лицу Уилла, всë ещё нащупывая его тело под собой. Между прерывистыми и влажными поцелуями, которые теперь перемещались к уголку рта, к скуле, обратно к губам, его ладони, наконец скинув мантию на тростниковый пол, легли на бока Уилла поверх тонкой рубахи, ощущая под собой рëбра и дрожь от стремительных взлëтов и падений грудной клетки. – Я- я не знал, что это так… – он не закончил, потому что не находил подходящего слова. Что? Страшно? Горячо? Правильно? – Я тоже не знал, – честно ответил Майк. Руки, всë ещë лежавшие на боках Уилла, начали неторопливое, исследующее движение. Большие пальцы нарисовали дуги по нижним рëбрам, ладони скользнули к позвоночнику, ощущая под тканью каждый позвонок. Потом, не в силах более терпеть преграду, он засунул руки под одежду. Контакт кожи с кожей был подобен тихому и сокрушительному удару молнии. Майк замер на мгновение; то была иная теплота, не та, что от очага или от лихорадки – внутренняя и даже сокровенная жара самого существа. Он с настойчивостью притянул Уилла ещё ближе, и почувствовал, как всё его тело ответно и жалобно выгнулось, прижимаясь к нему животом. Запутанность их одежд, нелепость штанин, ещё не сброшенных, и рубахи, задраной и мнущейся, стали вдруг невыносимы. Майк, не разрывая поцелуя, который теперь приобрëл вкус чего-то неуловимо сладкого и освежающего, начал движение к кровати. Край соломенного тюфяка ударил Уилла под колени, и он рухнул на него, потянув за собой Майка, который, потеряв равновесие, свалился сверху, приняв тяжесть на локти, чтобы не раздавить его. Они замерли так, в новом положении: Майкл сверху, опираясь на руки, его тень накрыла Уильяма, а свет единственной свечи золотил контур его плеч. Уильям снизу, с растрёпанными волосами и трепещущей грудью, смотрел вверх широко раскрытыми глазами. Его руки всё ещё лежали на Майке, а бёдра теперь ощущали чужую тяжесть и непроизвольную, смущающую твёрдость, прижатую к его собственной через один единственный слой одежды. – Майк… – начал было Уилл, но слово затерялось, когда Майк, не в силах более выносить эту паузу, опустил голову и принялся целовать его с новой, нарастающей интенсивностью. Он целовал его шею, место, где бьëтся пульс, соседствующее с ним углубление ключицы и едва выступающие косточки грудной клетки. Его руки, наконец, добрались до подола рубахи Уильяма и, встретив лишь слабое сопротивление в виде непроизвольного вздрагивания, потянули ткань вверх. Оголился сначала плоский, втянутый живот, затем рëбра, и, наконец, грудь. Майкл оторвался, чтобы увидеть, и дыхание его перехватило. В мерцающем свете тело Уильяма казалось высеченным из слоновой кости: хрупкое, угловатое в плечах и ключицах, с мягкими, почти девичьими изгибами на груди, где небольшие, нежные ареолы уже твердели от холода и внимания. Это никак не тело воина, это тело творца, художника, святого – того, кого Майк инстинктивно обожествлял и стремился прикрыть своим щитом. И теперь щит был отброшен, и он стоял обнажëнный перед своей личной святыней, охваченный смущающим его самого соблазном. – Ты прекрасен, – вырвалось у него, и это было самое неоригинальное, самое банальное слово, крутившееся на языке, но в его устах, сказанное таким надтреснутым голосом, оно обретало вес абсолютной истины. Тело Уилла ответило румянцем, залившим грудь и шею, а внизу живота, во всë ещё сокрытой области, зародилась ответная тяжесть. Он был разоблачён полностью, и в этом уже не было стыда. Майк, опираясь на дрожащие руки, позволил взгляду совершить голодное паломничество по открывшемуся перед ним зрелищу. Каждый вдох Уилла приподнимал его грудную клетку, заставляя тени играть в ложбинках между рёбер, и Майкл следил за этим движением, зачарованный, как если бы наблюдал за дыханием спящего дракона. Наконец он опустился, сместив свой вес, чтобы между ними возникло трение – неуклюжее, неряшливое и не скоординированное, но от того не менее взрывоопасное. Майкл сдвинул бедро, и сквозь слои ткани встретил ответное робкое, почти извиняющееся, но безошибочно твëрдое давление. Так вот оно. Низкий и гортанный стон вырвался из него, когда он целенаправленно повторил это движение. Да, грубо, примитивно, но, тем не менее, по-новому приятно. Его рука, скользнувшая вдоль тела Уилла, вцепилась в его бедро, притягивая его вплотную. Лоб прижался ко лбу Уилла, их дыхание сплелось в один горячий, влажный и быстрый поток. – Уилл… Рука Уилла, блуждавшая по спине Майка, сползла ниже, к пояснице, и вцепилась в складки ткани его штанов, не отталкивая, а приглашая, подтягивая и синхронизируя свой таз с его всё более уверенными толчками. Его лицо было зарыто в шею Майка, и каждый прерывистый выдох обжигал всë изнутри. Он не знал, что делает. Он знал только, что если остановится, это будет подобно смерти. Их ритм постепенно нашёл свою гармонию. Трение тканей производило постыдный шелест, заглушаемый их собственными звуками. Майкл, охваченный волной нарастающего давления, постепенно терял контроль над своими действиями. Его поцелуи стали нецелевыми: он кусал мочку уха Уильяма, прижимался открытым ртом к его ключице, выносил из происходящего максимум удовольствия, но внимательно следил за тем, чтобы Уильяму было хотя бы в несколько раз приятнее. Он чувствовал, как где-то в глубине живота сгущаются тучи. Всепоглощающее ощущение, как падение с огромной высоты. И когда он падал с этой высоты, единственным якорем было тело под ним, отвечающее ему той же безумной дрожью. Его рука соскользнула между их тел, нащупала завязки на своих собственных штанах, и пальцы, непослушные и длинные, безуспешно дернули за узел. – Уилл, я не думаю, что выдержу… Тогда Уильям – его тихий и осторожный Уильям – сделал нечто, от чего у Майкла помутнело в глазах. Он отстранился на мгновение, его пальцы, всегда такие ловкие с пергаментом и компонентами заклинаний, нашли запутанный узел и развязали его одним точным движением. Он просто разрешил этому случиться, и этого крошечного акта соучастия было достаточно, чтобы плотина прорвалась. Майк с гулким стоном облегчения прижался к Уиллу всем телом, уже без последней преграды, лишь через их нижнее бельë; контакт стал электризующим и невыносимым. Его движения стали резче и отчаяннее, он терял ритм, терял всё, кроме потребности в этом трении, в этом давлении, в этом- Он внезапно замер, его тело напряглось, голова откинулась назад, показав кадык на шее свету свечи. Их дыхание в наступившей тишине свистело в ушах; Майк лежал, обрушенный и горячий, и чувствовал под собой быстрое сердцебиение Уилла, которое казалось теперь единственным, что было способно вернуть его в реальность. Тогда, через еле ощутимое собственное истощение, он осознал неловкую, тëплую влажность между их животами, пропитавшую ткань белья, и дрожащее, неудовлетворëнное напряжение в теле под ним, в том самом месте, что всё ещё твёрдо и болезненно упиралось в его бедро. Острый и холодный стыд промелькнул, но был тут же сметëн более сильной волной знакомой нежности. Майк с трудом оторвался, чтобы взглянуть на Уилла. Тот лежал с закрытыми глазами, его ресницы влажные, губы приоткрыты, а зубы наконец-то разжаты. Руки всё ещё нащупывали широкую спину Майка. Майк, не говоря ни слова, опустил голову и поцеловал блестящую мокрую полоску на его щеке. Потом другую. Потом его губы – мягкие и теперь немного усталые. Молчание, последовавшее за их первой кульминацией, было по-своему приятным; в нем смешались стыд, облегчение и дрожащее послевкусие нового открытия. – Извини, – выдохнул Майк, и прозвучало это глупо и неуместно, но иного у него не было. – Я не сдержался. Уилл медленно открыл глаза; в их зелёной глубине была лишь бесконечная любовь. Он покачал головой, и его губы дрогнули в чём-то, что могло бы стать улыбкой, будь на то больше сил. – Я тоже, почти… – он не договорил и смущённо отвëл взгляд. Его собственное тело, всё ещё зажатое в неудобном льняном белье, горело и ныло от желания. Майк приподнялся на локте, отрываясь от него. Его рука скользнула между их тел, он нащупал пульсирующий член Уилла и, не решаясь на большее, просто обхватил его через ткань ладонью. Если они уже зашли так далеко, если они уже переступили через столько границ одним лишь трением и стонами, то останавливаться сейчас казалось не просто трусостью, а самым настоящим кощунством. – Можно… – голос Майка сел, он сглотнул. – Можно это убрать? – Он кивком указал на трусы. – Мне нужно- мне нужно чувствовать тебя. Не так, а… полностью. Уилл поколебался, воздух в его лëгких будто застыл. Внутри него боролись два человека: рассудительный жрец, знающий, что следующие несколько минут навсегда разделят его жизнь на «до» и «после», и юноша, чьё тело кричало «да» абсолютно без сомнений. Он снова закрыл глаза, не в силах выдержать интенсивность взгляда Майка, и кивнул. Ткань, наконец, расступилась, и Майк, затаив дыхание, помог Уиллу освободиться от последней одëжки, стянув всё вниз и отбросив в темноту за край кровати. Тогда он наконец-то увидел бледную кожу внутренней поверхности бёдер, изящный изгиб таза, и сам источник того уязвимого напряжения. Его собственное тело ответило немедленно, с новой, свежей силой, и этот отклик был уже не стыдливым, а утверждающим. Вместо того, чтобы броситься вперёд, он опустил голову и прижался губами к тому месту, где бедро Уилла переходило в живот. Крепкие руки легли на внутреннюю поверхность колен Уильяма, мягко разводя их и открывая пространство для себя. Он чувствовал, как всё тело под ним вздрагивает от каждого прикосновения. Не пора бы уже привыкнуть, Уильям? – Боюсь сделать тебе больно, – признался Майкл шёпотом, его слова затерялись в нагретой коже. – Я… не знаю как. – Я тоже не знаю. Но я доверяю тебе. Зрачки в тёмных глазах Майка расширились после услышанного; это «доверяю» будто опустило на его плечи ещë одну приятную ответственность. Он поднялся, чтобы достать из брошенной на пол сумки Уилла маленький глиняный горшочек с мазью – той, как он верил, что использовали для натирания уставших мышц и заживления мелких ссадин. Аромат лаванды и полыни смешался с густыми запахами пота и близости. Он покрыл ею свои пальцы, растирая, согревая, и его собственное дыхание сбивалось от осознания того, для чего сейчас будет использовано это простое целебное средство. – Я буду медленен, – пообещал он, больше самому себе. Первое прикосновение пальца, смазанного прохладной субстанцией, к самой сокровенной, никогда не открывавшейся взгляду другого человека области заставило Уильяма резко вдохнуть и выгнуться. Майк замер в ожидании отклика, но Уилл лишь кивнул, закусив губу. И Майк продолжил – с бесконечным терпением, двигаясь кругами, размягчая, готовя, внимая каждому содраганию и каждому тихому звуку, вырывающемуся из груди друга. Это была не столько подготовка к завоеванию, сколько медленное и бережное создание пространства для себя внутри другого, если бы Майк имел честь и смелость это так назвать. Уилл не мог поверить, что это происходит с ним, ведь сильные руки и длинные пальцы Майка уже давно сводили его с ума и заставляли зарываться в подушку одинокими ночами. Он осмеливался корить себя за фантазию о том, как Майк мог бы держать его ладонь во время воскресных прогулок, а возможность получать такое нескромное удовольствие с помощью этих пальцев прямо внутри него даже не посещала светлую голову жреца. Когда напряжение в теле Уильяма сменилось на иное – не сопротивление, конечно же, а томное и влажное ожидание, – Майкл понял, что время пришло. Он переместился между его красивых разведëнных ног, его собственное тело жадно искало соединения. Он опëрся на руки, снова глядя в глаза Уиллу в поиске последнего подтверждения. – Теперь? Уилл, словно в трансе, обвил его ноги своими, притягивая ближе. Его ответ предельно понятен. Да. Теперь. И тогда Майк, наконец, позволил себе движение вперёд. Медленное и неотвратимое скольжение без резких толчков, преодоление последнего барьера из их общего доверия. Ощущение было ошеломляющим: плотное, обжигающее и невероятно тесное объятие, в котором стирались любые границы. Он вошёл полностью и остановился с откинутой назад головой и глазами, полными слёз, которых он не стыдился, не перед Уиллом. Всë ощущалось намного глобальнее, чем просто телесное или физическое слияние; как если бы две отдельные молитвы, годами звучавшие врозь, наконец, слились в один совершенный гимн и зазвучали по-особенному синхронно. Уилл застонал – коротко и глухо, – и его пальцы впились в плечи Майка. Боль была, острая и растягивающая, но она тут же растворилась в чём-то большем – в чувстве заполненности, завершëнности и даже принадлежности, которого он сейчас определëнно желал. – Двигайся… – прошептал он, будто приказывая. Ну, Майк не был в силах ослушаться. Майк начал двигаться, устанавливая ритм. Каждое касание изнутри заставляло их обоих вздрагивать от новой волны ощущений; они даже не целовались, просто смотрели друг другу в глаза, пока их тела прижимались, создавая приятный жар. Дыхание начало сбиваться, кожа покрывалась испариной, а неумелый такт постепенно находил свою идеальную гармонию, преодолевшую неуверенность и подобную первому шагу по тонкому льду. Всякое движение вперëд было вопросительным, каждое отступление – опасливым. Его бедра двигались с неуклюжей осторожностью и любовью, желанием совершить то, после чего его жрец навсегда станет его жрецом. Он боялся навредить, сдвинуться не туда, совершить ошибку, которая разрушит хрупкую реальность этого момента. – Так? – вырвалось у него шëпотом, больше похожим на стон. Уилл кивал с закрытыми от переизбытка ощущений глазами. Пальцы, вцепившиеся в напряженные мускулы спины Майка, говорили сами за себя; он не отталкивал, а направлял, сжимался в темп этим робким толчкам. – Не останавливайся, мой паладин, – прошептал Уилл, и его голос сорвался, когда Майк послушно углубил следующее движение, наткнувшись внутри на место, от которого все тело Уилла вздрогнуло; вырвавшийся из его груди звук был нечленораздельным и совершенно новым, поэтому Майку захотелось услышать его снова. «Мой паладин…» Внезапная, жадная уверенность затопила разум Майка, размывая остатки нерешительности. Его движения стали чуть глубже, ища, находя это снова и снова, внимая каждому вздоху, каждому судорожному сжатию мышц под его ладонями. Он опустил голову, прижался губами к уху Уилла, и слова, которые он начал шептать, были также полны смысла, сколько и лишены его; просто сбивчивый поток мыслей и восхищение, которое он и раньше не боялся высказывать, но сейчас любое слово, доносившееся из его рта, обретало по-особенному горячий оттенок. – Ты- боже, Уилл, ты невероятный… так тесно, так жарко… ты принимаешь меня так, будто вселенная создала тебя только для меня… Не поэзия, которой Майк забавлялся в свободное от боëв время, а прирывчивый бред, выжженный на его языке страстью и изумлением. Каждая хвалебная фраза заставляла Уильяма сжиматься изнутри еще сильнее, и Майкл чувствовал это, теряя остатки контроля. Он оторвался, чтобы увидеть и запечатлеть в памяти картину: свое собственное тело, слитое с другим, их нагие формы в скупом свете свечи. Уилл, захваченный вихрем новых ощущений, уже не мог лежать бездейственно. Его бедра начали отвечать, смущëнно вначале, потом с большей решимостью, находя свой удобный угол, который идеально совпадал с ритмом Майка. – Майк, я не могу… это слишком… – забормотал Уилл, его руки метались, цепляясь то за простыни, то за плечи Майка, а тело напряглось и немного оцепенело. – Можешь, – хрипло настаивал Майк, его дыхание обжигало губы Уилла. – Ты отлично справляешься. Ты совершенен… просто позволь этому случиться, позволь мне… Майк с мягким поглаживанием опустил руку на член Уилла, добавляя ещё один слой возбуждения и ускорился, уже не думая ни о технике, ни о чем, кроме нарастающего давления в глубине живота и ответного, зеркального напряжения теле под ним. Мир сузился до точки их трения, жара и этого сбивчивого диалога, сотканного из полустонов и обрывков фраз. Волна накрыла Майка резко и неизбежно; он облегчëнно замычал, зарывшись лицом в шею Уилла, и его тело выгнулось, на миг став каменным, прежде чем упасть в объятия другого. И, будто по эху, спустя несколько неистовых толчков и движений руки, его собственная кульминация вызвала ответную. Уилл замер, его пальцы впились в спину Майка так, что, наверное, останутся следы, а из горла вырвался тихий звук, похожий на всхлипывания. Его тело сжалось изнутри вокруг Майка в последнем объятии, а затем безвольно обмякло. Майкл, едва дыша и стараясь не причинить неудобства, рухнул рядом, но не отпуская полностью, оставив руку на животе Уильяма, чувствуя под ладонью бешеную дрожь, постепенно утихающую. Их дыхание выравнивалось медленно, смешиваясь в прохладном воздухе комнаты. Никто не говорил. Слова были бы оскорблением для того, что только что произошло. Молчаливое, полное благоговения признание в самом страшном и самом прекрасном из всех возможных грехов: в том, чтобы найти божественное в теле другого человека. Снаружи донëсся громкий храп Дастина, тут же приглушëнный чьим-то шуршанием. Обычная жизнь их маленького отряда, нарушенная на несколько часов, возвращалась в свою колею. Завтра придётся разбирать найденные артефакты, составлять отчёт для Ордена и двигаться дальше. Будет неохота вставать, будет неловко за завтраком, будут долгие дороги и новые опасности, но будет намного приятней всë это пережить с осознанием того, что они оба сегодня совершили долгожданное откровение, взращенное в их сердцах за столькие годы.