Репетиция судьбы

Синоа сидела у окна, откинув голову на прохладное стекло. По улице медленно тянулись привычные для неё силуэты солдат в форме Японской Императорской армии — уверенные шаги, блеск металла, чёткие, будто натренированные до автоматизма, движения. Она смотрела на них и задумывалась: а ведь когда‑то её собственные мечты тоже были такими же «порядочными» и приглаженными. В детстве всё было иначе. Вечера в старом доме, где тускло мерцала лампа, а за окном ворчали грозовые облака, выглядели для неё как плёнка из другого мира. Тогда ещё отец был дома, тогда ещё у него были силы рассказывать истории в конце тяжёлого дня. — Однажды, — начинал он голосом, в котором было и усталость, и что‑то тёплое, что не любит признаваться, — пришёл *титан*. Не кровавый король, не обычный вампир — нечто большее. Сущность, что стояла между разломами миров и в дни самые чёрные тревогой заходила в реальность. Синоа знала эти слова наизусть. Отец называл его не по имени, а просто «титан», словно даже произносить его имя вслух было невежливо, опасно. У него были огромные крылья, не от Ангелов и не от Дьявола, а от самого хаоса, той силы, что прятали в легендах и хрониках между строк. Он не приходил сменять троны — он приходил *ломать правила*, от которых мир жил слишком долго, как раб своих догм. — Его звали вестником хаоса, — продолжал отец, глядя на неё с той странной серьёзностью, с которой говорят взрослые о тех баснях, которые одновременно несут и истину, и выдумку. — Но знаешь, что самое странное? Не он решает, кому этот хаос пойдёт на пользу или во вред. Это делаем мы сами. Синоа тогда сжимала пальцы в кулаки и невольно улыбалась, слушая очередное «пророчество» о Титане — как её, девочки, однажды уходило простое «русалка спасла мальчика» и заменялось чем‑то сумасшедшего глобальнее. Всё больше хотелось спросить: «Пап, а тебе‑то самому верится в это, когда ты таким голосом разговариваешь, как будто читаешь вслух древний манускрипт, а не родная сказка про «братца‑белку‑с‑орешками»?» И однажды она всё‑таки спросила: — Пап, это… правда? Такие вещи вообще могут существовать? Отец лишь откинулся спиной к стулу и устало прикрыл глаза, но не улыбся. Никаких «родной ты сладкий лапусик, это же просто сказочка, чтобы ты не боялась в темноте», как в буллинговых детских книгах. Наоборот, каждый его ответ был более мрачно серьёзным, чем прежний, как будто все шуточки родительского прикрытия одним залпом спрятались в подпол тьмы. — Правда ли? — повторил он, глядя куда‑то в центр комнаты, где плясали тени от светильника. — Когда‑то я как и ты думал, что это бред. Но знаешь, Синоа, уже слишком много «бредовых» вещей стало частью моей жизни… и нашей истории. Как сказать, что объясняет такое сочетание бреда, реальности и ужасов? Может, мы все живём в мире, который только и ждёт новую историю в виде реальности. И титан… он, возможно, всего лишь кусок нашего мира, который оказался слишком тяжёлым, чтобы быть только мифом. С него слова не прошли зря. Потом она начала чаще рассматривать людей вокруг, слушать их опасные истории, придумывать языки и легенды солдат, копаться в заброшенных библиотеках, где пыль была частью атмосферы. Со временем Синоа перестала смотреть на отцовские истории как на детские басни — но и не стала верить в них так, как верят в религию. Вместо искренней веры пришло сомнение, и сомнение превратилось в своего рода защиту от всего — от волшебных вещей, от тёмных легенд, от слишком красивых людей и от самих себя. Сейчас, взрослая и уже имеющая собственный статус сержанта, Синоа вспоминала тот разговор. Мысли крутились вокруг одной простой, но важной оси: если бы титан, весть о котором отец повествовал с такой серьёзностью, действительно существовал, что бы это значило для неё? Она ведь привыкла быть тем, кто сам управляет своей судьбой, кто наглым образом бросает вызов любым слишком «великим» силам, кто словно бы хладнокровно улыбается даже перед лицом мизантропии. «А вдруг всё наоборот, — рассуждала она, видя в зеркале своё отражение с демоническими детьми‑оружием на плечах и неровной, чуть саркастичной улыбкой. — Вдруг *я* — маленькая и совершенно ничтожная по сравнению с настоящей и неоспоримой мощью, о которой говорят лишь в полузанавесенных шёпотах? Что, если это просто попытка отца компенсировать болезненность реальности тем, что дать ей большой смысл — ему легче перенести любой кошмар. Раз так, тогда и моя циника — это всего лишь попытка поддерживать иллюзию, что могу играть против вселенной…» Она встряхнула головой, выкидывая любые глубокие размышления с ложного гуманизма, и взглянула на демона на плече. Черный хвост чуть подрагивал: как будто наслаждался каждой её попыткой найти смысл в играх, где своего‑то хаоса не хватает. — Если бы он действительно существовал… — прошептала Синоа, глядя поверх ночной столицы, — то я бы не стала ни его жертвой, ни его покорной сестрой. Я бы взяла его силу собственными руками. Мысли свернулись в усмешку — усталую и обманчивую одновременно. В конечном итоге, титан для неё остался просто ещё одним мудровым мифом. Мифом, в который ей было легче усомниться, чем поверить — как и в большинство вещей на свете. «Чтобы жить дальше, иногда полезно бывает считать, что и хаос, и порядок — всего лишь игрушки лицемеров», — решила она про себя, падая в мягкую подушку. Но, как и каждый раз, засыпая, она понимала: это ничего не меняет — ни её вопросов, ни тени отца, который продолжал жить в её крови как последнеее напоминание о том, что иногда правда прячется в «байках». А темнота вокруг неё, как всегда, не давала ответа — лишь выжидала момент.