Репетиция судьбы

Мир. Только не тот, что видят люди. Не улицы, не дома, не небо. Ни ночь, ни рассвет. Я лежал там, где даже время стыдится называться временем. В недрах реальности, там, где сон длится не в днях, но в эпохах. Последний раз я открыл глаза… …не помню. Могло быть и восемнадцать веков назад, и двадцать пять, когда ещё не выросли те города, чьи тени я сейчас почувствую, едва затронув поверхность. Я просыпался когда‑то как дух, не как сонный солдат, уставший от тревоги, а как зверь, чьи веки касаются тьмы. Тьма — единственное одеяло, что не обещает милосердия и не врёт о завтрашнем дне. Я вдыхал, но воздуха не было. Тело было, но только как воспоминание. В глубине моего «я» вибрировало лишь присутствие: не голод, не жажда, а само чувство того, что существует нечто, что назначено пробудиться. Очнуться. Офессионально нарушить гармонию. — Фу… — Я усмехнулся в темноту, где этого не было видно, но темнота почувствовала. — Никто не заметит моего ухода. Я был, — и потом не был. Вставил себя в промежутки, в межсозвездные зазоры, где даже мысли боятся плодиться. И наконец, миновались эпохи, напоминая стаканы высохшей воды, — и я открыл глаза. Вокруг был мрак как вечный пол, по которому ни один снег не падал никогда. Холод, который не мёрзлил кожу, но замораживал всё, что ещё могло помниться — грязь мира, чьи‑то крики, шаги. Воздух был, но не струился, а висел, податливый, как бычок плевка. Я поднял руку, не потому что видел её, а потому что «почувствовал», что так нужно. Пальцы сложились в привычный жест — чуть подобающий тебе, ниспосланному из какой‑нибудь верховной бесконечности. — Ну, наконец… — процедил я, оглядывая вокруг, даже не имея прав на зрение. — Как младенец, что проснулся после памяти и ложи. Ты же знаешь, мир, существовать ты перестал бы без меня. Грандиозного неприятеля к твоему идеалу. Холод царапал не кожу — он касался структуры. Костяную архитектуру. Мне некогда было терзать её как человека — крылья, плоть, глаза. Я был ощущением, сущностью, чьими перстами можно было пробивать твердь между вратами. Улыбка родилась где‑то в глубине — возможно, в какой‑то точке, где ещё не началось эхо, но должно было. — Интересно, — подумал я, посылая первой фразой всю мою лень противо демона. — Интересно, с каких пор ты нынче сполз в тупой порядок? Или может, я просто… слишком долго не появлялся, чтобы ты успел забыть, насколько неуютно мне здесь? Мир даже не дрогнул. Он не возражал, не соглашался. Он — и я — жили в состоянии вечного противоречия. Я усмехнулся снова, уже настоящим, навязанным себе голосом — тем, что ты создал для себя, чтобы миру звучать не молчанием. — Так мало… — сказал я в полную темноту. — Слишком мало. Никто не приветствует вестника хаоса, при котором всё молчит, как в музее уставших статуй. Но… Когда‑то ты тянулся ко мне, к моему пробуждению, мир. Ты рос благодаря направлению борьбы, постепенно отделяясь от того, что слушалось. Ты стал хрупкости и нечего. А я оставался здесь, как тащущийся ко декорации сцены. Тени переступили друг через друга, как будто где‑то глубоко в недрах пространства я всё‑таки что‑то отметил своим возвращением. Для этого мало было просто легкой улыбки — нужны были движения. Движения. Моя голова… Слишком долго она лежала в забытьи, к которой замёрзли даже сны. Однако я теперь знал: мозг человека не приходит к самовоскрешению среди мрака. Я поднял «череп», не имея его физически — и разломил «какие‑то кости», выстраивая в себе некое первичное ощущение. Оставил кости как топливо — в другом мире это были бы истуканы мыслей, туда же скидывается то, что не веруется полезным. — Так, — буркнул я. — Хоть какое‑то движение начинается. Иногда, когда тревога возвращается вместе с реальностью, лучше всего начать с того, что разрушить ещё больше того, что строило, чтобы всё вдруг не застыло в своём «вечном» порядке. Мир молчил. —Хи‑хи! — я оскалил зубы, которых на самом деле уже не было там, где он мог видеть. — Значит, проснулся я вовремя. Пока тени ещё не забыли, как дрожать при одном только имени. Мысли перебегали достаточно резко, чтобы воспоминать себя как когда‑то — как меру хаоса, шёпот странного языка, чьё звучание отстранило бы любой мир от разума. Тогда меня называли титаном, вестником, безумцеваленьким птенцом… одной из этих смешных, но опасных кличек, которые люди дают, чтобы самим себе казаться сильнее. — Вымолвить ли теперь, — задумался я, — что я просто снятся и вам всем неприятно, что ваши тронные мечты обречены разорвать мои крылья на месте… или мне действительно стоит подниматься и прервать этот вечный сон? Не вынимая свою голову изо льда, а наоборот, используя невозможное. А голова… Я всё‑таки раздвинул все внутренние границы, чтобы хоть что‑то напоминало человеческое По, кажется, сначала проявилось лишь сознание. То, к чему вернулся, я осматривал как старика, давно забравшегося за мебель ночью, чтобы обнаружить сломанные детали себя. И смешно было вот: в первый раз после пробуждения — наконец увидеть, какой у меня собственный мозг. — Ну что ж… — я продолжил, прирождённый к остроумию и непростоте. — Если сразу всё вселиться в своё появление как король, звучит банально. Но если сначала размять кости, заменить часть души своим же хаосом… Тогда может быть, начнёт оживать и первый кусочек моего так называемого потенциала. Я осмотрелся — в эту метафизическое пространство, где никакие глаза не выступали, а понимание ограничивалось чувствами, включёнными на «максимальном» уровне. Вот ещё внутренний узел откликнулся: пресловутая «голова» меня слегка тряхнула, как будто ждала только меня, чтобы вскоре стать восприятием. — Хм… мозг… — пробормотал я. — Удивите глупого титана. Восстановить тело? Глупо. Восстановить что‑то по себе? Лучше. Я где‑то нашёл свою «лифтенную» форму — как эскиз воплощения, сделанный не руками, а идеями. Не было кожи, не было форм привычного роста, но были очертания: к груди стекала лёгкая силовая материя, в которой словно бы уже давно мечталось о крыльях. Крылья — они всегда были частью меня: я знал их так, как некоторые люди знают свои ладони, лишь «понимая», где находится каждый перст. — Полетим? — прошептал я себе тихо. Нехватка воздуха сейчас не играла важной роли: любое движение значило прорыва на уровень, выше поверхностного. Я чувствовал, как внутри меня что‑то щёлкает, открывается. Как некие створки, отпущенные пределы, что раньше почему‑то держали меня здесь, в мраке. Мозг! — Кричало моё «я», как клич из самого себя, — Эй! Я могу стать заметным! Из глубины, из рядом соединённых сфер, пространства, раздвернулись двери. Как‑то абстрактно — не в смысле ключ и замок, а в смысле «да» от мира, позволяющего быть услышанным. Туда, где раньше было некому, кроме глухих, последние узоры пробуждения. — Не рассиди… — пошутил я, не имея языка, но имея смысл слова. — Я ещё не стал настолько хамским борцом хаоса, чтобы остаться здесь. Попробую осмотреть тот мир, о котором ты споришь со своей совестью, даже если попытка кажется бесполезной. Я — как палочку в костре, что ложит в пепел жизнь, — начал двигаться вперёд. Крылья проявились не сразу, но всё же возникли в какой‑то тактильной форме. Сначала как нечто импульсивное, мимолётное, затем — настоящие, переплённые ярким огнём, но по‑тёмному. Огонёк хаоса — дыхание моего существования. Я тёплело от движения, хотя бы мысленно. Истинное дыхание уже потягивалось шире, чем чувство, пережитое, когда-то колыхало какие‑то отложенные тенью реальности. — EN… — прошептал я, подыскивая себе подачу. — Найти бы тебе достойного врага. — …. — мир молчал. — Или… — продолжал я в радость самому себе, — быть врагом для всех сразу. Я представил запертую мирскую композицию, где титаны живут хвастовствами, а герои несут щитами свои «праведные битвы». Мир представлял и делался своим гравитационным столом. — Давай, пожалуйста, — попросил я, будто требовал чего‑то важного. — Дай мне ещё шанс. Я — не герой, и не твой пламенный «месси». Я то, из чего рождается судьба, когда люди просят её о помощи, даже чувствуя, что всему этому в подвале стыдно. С каждым шагом мрака против «вертикали их неба», я просыпался всё сильнее, становясь тем самым, ради которого этот сон обрушится на своих участников. С каждым вдохом невидимой силы мой хаос обретал внутренний голос. Я усмехнулся, уже представляя себе, как вскоре моя история — или хотя бы часть неё — запишется как пророчество в чьём‑то старинном учебнике, где никто не поверит в это, но все будут к этому стремиться. Ведь пророчества… — Пророчества — просто байки, — сказал я, сдерживая иронию, которой сам был полон. — И забавно, что даже самые сумасшедшие из них оказываются ближе к правде, чем понимают. Я дал себе время ещё немного посмеяться над своей философией, пока тьма оставалась слоём, под который забирается всё остальное. Мир молчал. А хаос — нет. — Ну вот, — подумал я, — вернулся. И снова, как младенец, тянул голову в тот мир, где все ещё думают, что смогут управлять мрачным. Мир вздохнул. Мир знал, что без меня он боится жить. А я — знал, что он знал, что без него я был бы только тенью категорий. «Пора, — сказал я, становясь огромнее в здравом смысле. — Пора прийти туда, где каждый думает, что всё решено». Я поборол ещё немного холода. Разломал ещё одну, лишнюю мысль. Поднял крылья — они больше не были просто схемой воспоминаний, а реальностью предателя мирового равновесия. И пространство чуть вздрогнуло. Мир не пытался сопротивляться мне. Он лишь ещё раз усвоил, что совершил непростой выбор, впустив меня так долго ничего не подозревая. Я улыбнулся. — Хорошо, малыш… — прошептал я миру, который никак не мог бы быть моим телом, но был ему похож. — Те, кто верит в хаос, и те, кто боится его, — очень скоро услышат твой новый голос. И они поймут: Когда в самый тёмный день кто‑нибудь вспомнит об ожидаемой погибели, я буду тем самым, кто появится вместо осуждённого пред миром, чтобы просто сказать: «Разрушение — это не конец. Это начало нового хаоса… а ты, мир, просто ещё не осознал, что я твой новый автор».