Репетиция судьбы

Я открыл глаза не так, как просыпаются люди, а как пробуждается закон, который давно забыли читать под картинкам. Передо мной лежал… не мир, не город, не пустыня — а демонстрация закопанной тайны реальности. Там где‑то должны были быть улицы, может быть, даже парк, но теперь всё это больше напоминало сценарий чьей‑то ленивой репетиции: серая тишина, сломанная бетонами, остатки зданий, которые уже перестали считать себя «укрытиями», и воздух, в котором больше микробов, чем воспоминаний. — Ну и… вот он, — я произнёс вслух, хотя голос здесь был так же не нужен, как надгробие в пустыне. — Мир после как‑то… После отчасти скверного. Тишина отвечала предсказуемо. Ни шагов, ни криков, ни войн. Только ветер, если уж на это тоже можно было назвать жалкие порывы, что тихо копались в остатках. Солнце — или то, что его вытворило — едва тянулось через серые облака, будто боялось оказаться виноватым. Я обшёл безмолвие, как будто проверял игру, где забыли включить начальный музыкальный трек. Здания стояли полусломанные — просто памятники. Улицы, по которым когда‑то толкали человеческий пожар, теперь черепашками ползали по себе, перебирая обломки, словно старая книга, что забыла сама себя. Иногда встречались следы крови, но очень старые: будто кто‑то хотел, чтобы её тоже унесло время, чтобы никто больше не чувствовал. — Интересно, — я усмехнулся, приподняв бровь. — Они все где‑то *ушли*, не подумывая, что их же мир станет самой тихой театральной сферой. Или просто… один за другим решили, что умереть красиво лучше, чем жить по‑старому? Однако, несмотря на мертвящую тишину, я чувствовал живое. Точнее — почти живое. Где‑то глубоко, под этим последним фасадом, ещё шевелилось что‑то, что нельзя было назвать просто страхом — слишком много я сразу понял. — Людей осталось… — я сделал паузу, давая воздуху место подумать за меня. — Не много. Очевидно. Опять зачем‑то нашёл обломки того, что было когда‑то школой — по стилю напоминала обычное «джунгли» будущего, но теперь это маяками лежали на грани исходов. Значит, я всё‑таки ошибся чуть, что думал, будто последние люди ушли с небесами. Нет, часть из них ещё тут. Обжитая, напряжённая, но упрямая часть. — Ну и ладно, — пожал я плечами, будто миру не смотрел в глаза всерьёз. — Хочешь, чтобы всё было сразу величественным? Мир и одинокий титан — как стенд‑ап‑комедия без зрителей? Неинтересно. Давай хотя бы пару кукол, которые могут прокричать: «Спасайтесь, он здесь!». После моей мысли действительно затихло ещё сильнее. Возможно, кто‑то где‑то услышал: может быть, по радио или через какие‑то дыры в реальности, которые люди сами и изрезали. Но сейчас, когда я стоял здесь, призрак моей собственной истории, я был… почти домохозяином. — Меня когда‑то называли разрушителем, — задумался я, всматриваясь в сдвинутую архитектуру. — Но знаешь, мир, иногда разрушение — просто шанс сделать лабиринтом ровный дом. Хаосом превратить тихий Raum в лёгкий Circus. Здание скрипнуло, словно согласилось. Или же просто рухнуло окончательно. — Скажем так, — продолжал я, всё ещё улыбаясь, — если бы здесь никого не было, я бы просто закрутил титры и ушёл спать. Но… Карта не готова, пока есть ещё хоть одна живая клетка, которая верит, что сможет сопротивляться. Кто‑то там жив? — мысленно крикнул я в пустоту, зная, что вне зависимости от ответа, мне всё равно будет куда… играть. Пальцы сложились, чтобы снова вспомнить о себе не костью, а яркостью. Крылья, словно отозвавшись на моё желание, потянулись тенями, окрашенными почти чёрным светом. Облака и в самом деле немного ярче стали, словно тучи будто получили добавку эмоций. Перед глазами встали лица, которых я ещё не видел: кто‑то с грустными глазами, отстающий перед реальностью; кто‑то с оружием в руках, готовый бросить свои мысли в ссоры; кто‑то, кто слишком долго играл за героя и теперь… разводит руки под сладкий спектакль. — Вижу, — прошептал я сам себе. — Любопытные зрители, всё‑таки. Да, они теперь меньше, но… есть ли вещь, которая жарче обычного, чем когда смотришь на разруху, который зрителями уже немного? Зажёгось тепло в груди — внутреннее, подобное лампочке, которую кто‑то забыл выключить. И будто бы где‑то впод-топках, в норах, глубже фундаментов, совершилось ещё какое‑то колдовство — тихое, но настойчивое: *они увидят*. Увидят меня сначала как миф, а потом… как слишком реальное, чтобы отмахнуться словами. — Ну увидим, — информировал я мир, выгинаясь чуть, как будто не Эго откидывая, а направляя линию. — Я немного устал быть спящим титаном, дремлющим в подвале. А если кто‑то ещё — тот самый герой, который «нести свет в темноте», — да, ты тоже, не выбегай раньше времени. Я ещё не закончил раздевать этот мир. Ветер чуть усилился, проносясь через расколы стен и параллельный колонник. По моему кожному восприятию это был нежный прощупывания вселенной, как вызов Фортуне: «Ты точно хочешь, чтобы твой карманный герой тут был?» — Оставь, — прошептал я, будто кому объясняя свою логику. — Я здесь обычным зрителей не нужен. Мне нужен ты, тусклый мир. И ты, тихий зритель. Так что… — я сделал глубокий мысленный вдох, — замолчи повсюду, но не забудь кое‑что: Если хотишь, чтобы хаос был особенным и не банальным, позволь ему разгуляться на немногочисленной, но живой публике. Я взглянул на остатки города, на линии, что ещё напоминали «город», и улыбнулся ещё шире — чуть злее. Быть титаном было невероятно правдиво только тогда, когда твои слабые кулаки встречались с глазами смертных лиц. А если они теперь редкие… тем интереснее. — Ну что ж, — сказал я, уже повернувшись к тому, что заменяла вершину города. — Пора начинать представление, где я буду главным зрителем… и актёром. И кто знает, мир: Может, я — не разрушение. Может, я — новая, глава не особенно приятная, форма своего существования. Тишина не отвечала. А я улыбался. Хаос начинался.