Лишние

Но ты в ответ на мой план говоришь,

Что всё это бред и фантазии лишь,

Что так сгоряча не рубят с плеча,

Что я одичалая, как саранча.

Они люди близкие, как ни крути,

И я не смогу на такое пойти.

А если смогу — дорога потом

Либо в колонию, либо в дурдом.

«Дичает апрель» — Порез на собаке.

— Что там происходит, Петь? — голос Аделии был слегка осипшим, дрожал. Она ещё даже не прилетела в Милан. В женской руке была сжата небольшая стеклянная баночка с успокоительными таблетками. Скрипнула крышечка. Каждое её движение было тщательно выверено, мысленно она рассчитывала, сколько сегодня можно выпить. Затем она медленно высыпала одну капсулу в ладонь, покрутила её между пальцами и проглотила, запивая глотком воды — сладковатой от жажды. — Аделя… Это полный пиздец, — Петя сжал телефон в ладони. В выражениях он определённо не стеснялся. — «Парфюмера», оказывается, не согласовали. Вчера узнали, что права отозваны именно для российского атлета. Если не успеем решить проблему, я не знаю, что мы будем делать. Вероника Анатольевна думает насчёт «Дюны», но времени почти нет. Я не думаю, что мы успеем проверить авторские права на неё. — Ты серьёзно? — Аделия, находившаяся по ту сторону телефона, нервно сглотнула комок в горле. На выдохе продолжила: — А «Rammstein»? Петя не ответил. С «Rammstein» они тоже попытались связаться, но пока безуспешно. Времени было в обрез, буквально 10-15 часов. Решения проблемы найдено не было. А это очень плохо. Они поговорили ещё немного. Аделия пыталась поддержать его, подтолкнуть к какому-то решению, которое, на её взгляд, было бы хорошим. Петя заметил, что голос Петросян время от времени становился прерывистым, она перескакивала с одной мысли на другую. Но стоит ли ей об этом говорить? Петя пару раз пытался начать этот разговор, но Аделия постоянно отмахивалась и сразу же меняла тему. — Адель, ты снова на этих таблетках? — Гуменник перебил её на полуслове, хотя никогда так не делал. В трубке послышалось междометие, которое нельзя было однозначно распознать как «да» или «нет». — Пожалуйста, выслушай меня. Мне кажется, ты слишком часто в последнее время их принимаешь. Может быть, ты не замечаешь, как это над тобой сказывается… Ты рассеянной становишься, быстро теряешь концентрацию, иногда путаешь слова, дёргаешься от любого шороха. Тишина. Гуменник даже подумал, что Аделия сбросила звонок, но нет. Петросян лишь подбирала слова. Слишком тяжёлая тема для неё. Но, наученная горьким опытом, она решила признаться честно. Недомолвки и откровенная ложь в её спортивной карьере никогда не заканчивались ничем хорошим, особенно когда ложь касалась неформальных отношений. Лукавить под прицелом камер — это, конечно, немного другое, но всё же… — Петь… я не могу по-другому. Иначе я просто сойду с ума. Я уже сама себя не узнаю. — Адель… — Манера речи, на первый взгляд казавшаяся Петросян плавной и спокойной, внезапно начала выдавать тревогу. — Ты становишься нервной, раздражительной, замкнутой. Я боюсь, что скоро ты будешь просто пить их постоянно, даже без надобности — а внутри ничего не останется. Аделия шумно выдохнула, словно устала обсуждать даже эту тему. — Петь, давай не сейчас… правда. Я контролирую всё. Мне врач разрешил, это нормально. — Ты говоришь «нормально» каждый раз, — поспорил Петя. Он закусил губу, мельком взглянув на свое отражение. Бледная кожа, тени под глазами. Лицо казалось измождённым, и лишь обветренные, воспалённые губы выдавали что-то ещё, кроме усталости. — Адель… — Пожалуйста, — девушка ответила мягче, чем до этого. Именно такой тон заставил Петю замолчать — усталый и несчастный. — У тебя через три дня короткая, у меня перелёт и заселение… давай не будем об этом сейчас, ладно? Он замолчал. Секунду подумал: ладно. Потом. — Угу, — наконец выдал Петя. — Просто… береги себя, пожалуйста. — Я берегу. Разговор перестал быть напряжённым и угнетающим. Они ещё поговорили: об Аделиных тренировках, об Олимпийской деревне и автобусах, о том, холодная ли вообще ледовая арена. Настолько, что Пётр впервые за день перестал думать и расслабился. — Ты когда прилетаешь? — как бы невзначай поинтересовался Петя. Они не виделись с конца декабря, и Гуменник понимал, что скучает. — Я после короткой хоть выдохну, если ты будешь тут. — Я… — Аделия запнулась. — Четырнадцатого. Петя не сразу осознал сказанное Аделией слово. Может, она оговорилась? Или Пете послышалось? — В смысле? — Рейс только такой. Ближе не получилось. Молчание. Пётр автоматически пересчитал даты. Возможно, это он даты путает? Но память услужливо предоставила информацию, которая уже записалась на подкорке: Десятое февраля — короткая программа. Тринадцатое — произвольная. — А… — он едва слышно втянул воздух ртом. Кулак сам по себе сжался. — Понял. Петя не переспросил, даже не уточнил. Он встал с кровати и бездумно прошёлся по номеру. Где-то внизу, за окном, жизнь текла своим чередом: гудели автобусы, по Олимпийской деревне сновали спортсмены и волонтёры. А он сидел здесь, пытаясь осознать то, что ему сейчас сказали. Аделия, наверное, уловила его движения: — Петя? — Петросян попыталась вернуть его внимание, но безуспешно. — Если что-то поменяется… — Не надо, — мягко перебил он. — Логистика — это логистика. Аделия молчала несколько секунд. — Ты… расстроился? — Нет. Однако это короткое слово прозвучало так, будто «да». Она неосознанно снова взяла баночку в руки. Крышка тихо щёлкнула. Петр услышал этот звук — слишком знакомый за последнее время — и впервые за разговор ничего не сказал.

***

Петя сидел с Вероникой Анатольевной возле ноутбука, пока на экране мелькали предложенные варианты музыки для короткой программы. Вероника Анатольевна и Даниил Маркович обсуждали каждую мелодию, рассуждая, подойдёт ли очередная композиция под хореографию, похожа ли она на предыдущую хоть чем-то. В номере уже давно возникла напряжённая тишина: время неумолимо уходило, а выход не находился. Петя из-за всего того, что навалилось, не спал почти сутки. Дайнеко налила воды в стаканчик — обыкновенный, пластиковый, из тех, что всегда есть в отелях, современных больницах, магазинах… Глоток, который Вероника Анатольевна сделала почти сразу, эхом отразился от стен. Петя мгновенно замер. Короткие ногти впились в ладони. Холодный пот обволакивал виски, казалось, он мог бы утонуть в этой влаге. Сердце будто билось в горле, а каждый толчок вызывал новую волну паники. В голове всплыла та самая баночка, а точнее крышечка, щёлкнувшая в разговоре с Аделией. Сейчас он почти увидел небольшую ладонь с аккуратным маникюром, пересыпающую таблетки. Блеск глянцевых капсул в ладони, глоток воды, который следовал за каждой капсулой. Тот же звук — и теперь здесь, но уже без неё. Пустота в груди сжалась. — Этот вариант… не слишком ли тяжёлый? — голос Вероники Анатольевны прорезал пространство, но Петя как будто не слышал вопроса. — Петь, что ты думаешь? — Тренер снова посмотрела на него, глотая воду, и снова звук прозвучал слишком громко. Петя моргнул, словно возвращаясь в реальность. Нужно сосредоточиться. Ему нужно выбрать музыку, нужно действовать, но тревога не отпускала. Каждое движение, каждый взгляд на экран, каждая пауза в разговоре с тренером и хореографом отдавались эхом в груди. Аделии здесь не было. До четырнадцатого февраля она не услышит ни одной ноты, не увидит ни одного его шага вживую. Петя опустил взгляд на руки. Он пытался сосредоточиться на треках, на темпах, на длительности элементов. В конце концов, ему через три дня кататься на главном старте в жизни любого спортсмена! Но каждый звук воды, каждый случайный шум казался ему напоминанием: её здесь нет. — Хорошо, этот… попробуем, — Петя тихо произнёс слова, которые были скорее для хореографа, чем для себя. Голос звучал спокойно, но внутри он ощущал, как тревога сжимает ему рёбра. Прислушиваясь к новой мелодии, Петя опять опустил плечи, дыхание его стало длинным и частым. Глоток воды снова прозвучал, но Петя не шевельнулся, не подал признаков волнения. Всё тело напряжено, разум сосредоточен на пустоте, которую невозможно заполнить. Тишина комнаты, мерцающий экран и пустота рядом с ним стали его единственными спутниками.