Повтори

–Опять. Сколько можно, Гарри? Жан Викмар не любил повторять несколько раз, и чаша его терпения переполнялась на вторую попытку спросить то же самое. Когда он был моложе, ему хватало сил и гордой вежливости, чтобы выразить глазами насмешку без слов, осудить человека, как неразумного ребенка, одними поднятыми бровями. Сейчас Жан схватил за воротник и с усилием встряхнул напарника, будто пыльное одеяло. –Ты меня слышишь вообще?! — он щёлкнул поцарапанными пальцами перед застывшим в отчужденной тоске лицом. Жану не нравились его руки. С обгрызенными ногтями, трясущиеся от недосыпа и нервов, впитывающие в себя поганый ветреный климат и оттого бесконечно идущие кровавыми трещинами. Он хотел выглядеть так, как должен офицер РГМ: безукоризненно собранным. Но на лице, измятом объятиями оспы, не было ничего от благородного вида знающего свое дело человека. Глаза, похожие на начавший таять грязный снег, вряд ли могли расположить кого-то к себе. Вымученные улыбки скорее отталкивали людей своей чужердностью на уставшем лице. Порой он был убежден, что не вызывал никакого уважения. Только презрение и редкую мерзкую жалость. Стоило расслабиться, хоть немного, и убеждение крепло, заставляя Жана исправлять то, что он мог исправить: речь, рабочую форму. Хорошо, что ему было некогда расслабляться прямо сейчас, и поэтому он исправлял своего напарника. Одеяло, не подававшее признаков жизни, перевело на него мутно-зелёные пятна. — Мне всегда кажется, что она придет, — прошелестел тихий голос. — Да знаю я, блять, знаю! Ты никогда не можешь пройти мимо этой набережной и не поскулить мне о Доре. Заткнись, Гарри, идем… Вставай. Почему-то Жан Викмар повторял одно и то же раз за разом. — Мы договаривались работать, — пересиливая себя, сателлит-офицер склонился ниже и заглянул в глаза напарнику, проверяя зрачки. — Прекрати, я не обдолбан, — хоть какая-то новая эмоция, помимо сраной меланхолии — раздражение. Жан почел это за прогресс. — Зато пьян, — глубокий вдох. Сжатая челюсть. — Хотя бы меньше, чем от тебя можно было ожидать. — Почему вместо неё всё время приходишь ты? — мрачно пробасил Дюбуа. Игнорируя прежние несколько предложений, Гарри, не поворачивая головы, смотрел сквозь напарника, словно в нем была дыра. Викмар иногда думал, что где-то есть. Куда-то должно было уплывать ощущение, что он жив, а не носится по инерции давно забытого усилия молодого Жана. Но живот с норовящими выпасть кишками — не самое поэтичное место для прорехи. Жану нравилось читать, когда на это было время. Дюбуа, тоже не совсем поэтично, пошатываясь, припирался сюда каждый раз, когда его крыло сильнее обычного: забывал, что той, ради кого он ходил к лавочке на набережной, давно не было рядом. Жан отчаянно искал любые признаки чего-то хуже опьянения. — Скажи спасибо, что я прихожу. А то ты бы уснул здесь и сдох на холоде, как бомж. — Ага, спасибо, Жан, сейчас упаду и расплачусь, мой Светоч. Отъебись, — Гарри потёр переносицу, отмахиваясь своей широкой ручищей. Не мешай страдать, Жан Викмар. Холодный осенний ветер стал мерзко подлезать под воротник плаща. — От чего отъебаться? Будешь сидеть и жалеть себя? Заканчивай, Гарри. Ты… — Захлопните пасть, офицер. Это приказ, — Дюбуа поднял покрасневшие злые глаза, замер, готовый вскочить. Жан открыл и закрыл рот, так и не начав, вытащил руки из карманов. Переборол заставляющий ежиться холод и расправил плечи. — О, мы переходим на звания. Вы не похожи на лейтенанта-ефрейтора, Гарри Дюбуа, вы похожи на алкоголика. Со странной для пьяного резвостью его напарник встал на ноги, но за грудки схватить не успел: Жан тоже работал в милиции и умел уворачиваться. — Да заткнись! Заткнись нахуй! — Дюбуа зашипел и просто больно вцепился руками в плечи. Гарри, раздувая ноздри, всматривался в его лицо. Хрипло вдохнул, с усилием выдохнул. Жан знал этот взгляд: однажды с обидой плюнул в него что-то про то, что Гарри был бы херовым отцом. От той драки потом обоим пришлось прятать синяки. Больше не хотелось злиться и размахивать кулаками. Жан очень, очень устал. Он мог лишь крепче схватить напарника, поджимая губы. И вдруг то ли Дюбуа уловил его настроение, то ли в нем просто кончился запал, но с дрожащим выдохом готовый развернуться действиями гнев ушел. — Тебе будет легче, если мы уйдем отсюда. Не тереби эти раны, Гарри, — без прежних повышенных тонов попросил Жан. — Ты мне не нянька, — Дюбуа вздохнул и отпустил мужчину, отворачиваясь. — Свали. Крепкая хватка на зелёном блейзере ослабла, и Гарри поплёлся по набережной, прочь от лавочки, иногда запинаясь о давно не перекладываемую плитку. — Я никуда не уйду. Я ушёл… один раз. Тебе напомнить? — Жан, закачав головой, потянулся следом. Гарри заметно передёрнуло то ли от холода, то ли от воспоминаний. Но он лишь фыркнул, ухмыльнулся напарнику, шмыгая красным носом. — Обойдусь без исторических справок, зазнайка, — Дюбуа, отходчивый и всё же иногда слушавший советы Викмара, примирительно пихнул его плечом. Детектив распознал в голосе офицера вину Они пробрели не так уж и далеко, молча, вслушиваясь в морской плеск, громкие разборки и гудение машин. Днем в Джемроке копошилась жизнь. Особенно активно она зашевелится позже, весной, когда уличная братия оттает и принимется более активно за свои дела. До марта с муравьиной возьней, угонами и поножовщинами были еще пять месяцев передышки. Задумавшийся Жан почти ускорил шаг, а Гарри не хватило надолго, и он снова облюбовал какую-то лавочку, свалившись на неё. Пришлось остановиться в их маленьком заросшем и закиданным мусором подобии парка. — Сядешь со мной? — обезоруживающая, искренняя доброжелательность. — Нам некогда. Нам нужно обсудить… — Давай, сегодня выходной вообще, — Гарри хлопнул нетвердой ручищей по деревянной плашке. Улыбнулся заговорщески, насколько мог улыбаться заговорщически человек со спутанным сознанием. Планировал ли Гарри вообще хоть что-то? Или все уловки «открывашки» — спонтанная, безумная гениальность? Жан не знал. Лохматая голова склонилась к плечу, кивая на место рядом. — Мы успеем поболтать про всякую хуйню. Жан, прикусив внутреннюю сторону щеки, нашел компромисс: подождать, пока Гарри протрезвеет хотя бы немного. Офицер-спутник легко поддавался влиянию своего лейтенанта. Ему очень хотелось, чтобы Гарри не молчал, пьяный и печальный, а нес свою чепуху про предчувствия в расследовании, прерываемую язвительным замечанием. Чтобы Гарри смотрел на него весело и внимательно, анализируя что-то в своей бесконечно переставляющей фрагменты мозга голове. Он скучал по идиотским разговорам, выраставшим из ниоткуда, политым энтузиазмом, закипающим в ответ на скептицизм Жана. Викмар сел, выпуская воздух, как сдувающийся шарик. Желания не исполнялись, даже в день рождения. Гарри мог бы воплотить маленькие мечты, он знал много разрозненных, бесполезных фактов, и иногда это выстреливало неожиданным образом. Помогало разговорить подозреваемых или по какой-то невероятной логической цепочке выводило Дюбуа на верные мысли. — Я читал, знаешь, про рыбу такую, Луна называется, вот, — начал он, смотря на фотографию полного человека в документах. — Она такая жирная, что не может плыть самостоятельно с достаточной скоростью, и у нее нет энергии, чтобы избежать встречи с хищником. — Гарри активно жестикулировал, взволнованно пересказывая какой-то бред. Будто они сидели в кружке юных натуралистов, а не в убойном отделе. — Похожа на нашего мистера Дана. — Восхитительно, Гарри. А ты похож на клоуна. — Да интересно же, ты не дослушал… Рыба-луна просто покрыта кучей мяса и все ее понемногу едят. Кусают, отплывают, дальше кусают. А она дрейфует себе дальше и тратит энергию только на восстановление… Гарри замирал, таращась в одному ему известную точку. Думал что-то своё, минуту, две. Потом вдруг радостно вскакивал, пугая напарника, подходил к его столу, сдерживаясь от галопа, резко становился серьёзным. — Мистер Дан. Шантаж, ты правильно думал! Просто было мало данных. Мы не могли понять тогда до конца цепочку событий, да и обосновать это капитану для начала более серьезных действий. Теперь можно сопоставить информацию от сотрудника с шибко длинным языком. И ещё ты вспомни, когда заключали сделку! Он же рыба-луна. Плывёт… — И даёт себя есть понемногу? Детектив кивал с торжествующим видом, а потом опять погружался в профессиональную задумчивость. — Поехали по тому адресу. Жан контролировал, чтобы он не сворачивал по своему безумию слишком далеко. Но иногда, совсем немного, его это веселило. Он украдкой поглядывал на Гарри. «Скажи что-нибудь» — подумал Викмар, и тут же осекся, чувствуя, как жалко это звучит, даже в голове. Помолчали. Небо рассекла противно крикнувшая чайка. Она, впрочем, в негласном договоре сидеть тихо не участвовала, и мешала хотя бы на пять минут задремать. Маленькая лавочка вынуждала Викмара прижаться боком к тёплому, усыпляющему бдительность Гарри. — Я забыл что-то важное, — почесав сальный затылок, подал голос Дюбуа. Хуже чайки. — Действительно. Да, что-то Гарри определённо забыл. Например, как работать нормально, а не напоминающими гоночный заезд восхитительными урывками после превращения в кучу дерьма. Не в трансе, не едва подхватываемым напарником от сумасшествия. Жану хотелось просыпаться утром, когда Гарри находился рядом. Но Дюбуа с усилием пытался покинуть реальность, где терпеливо ждал на что-то надеющийся напарник. Иногда посылал его нахуй, смотрел, как загнанное животное, будто это он, Жан, виноват, что корчит от похмелья и ненависти к себе. — Важное… — пробормотал Гарри опять. Идиотская привычка говорить с самим собой. — Жан… Жан, ну что ты молчишь? — Виновато и ласково. Это не касалось работы. Потому он и сам вспомнил едва ли, что у него бывают дни рождения. Гарри зачем-то погладил его по плечу — Жан, дернувшись, скинул руку. — Не вытирайся о меня. Мужчина в вырвиглазном наряде сипловато засмеялся, но донимать перестал. — Ладно, недотрога. Развалишься. Вообще-то, они договаривались совсем немного обсудить дела. А потом посидеть, как нормальные напарники, вдвоем, отдыхая и всё ещё занимаясь работой, имитируя праздник. Ни один не мог удержаться, когда должность дрессировала внутри постоянную готовность решать проблемы. Только Жана снова променяли на призрака со светлыми волосами, которого видно лишь в отражении плещущегося в грузном теле алкоголя. Было бы тупо и жалко обвинять Дюбуа в забывчивости, требовать внимания, как поскуливающая без ноги хозяина собака. Жан никогда не унижался. Он молча продолжал работать, будто ничего не случалось. Долг не позволял разводить театр драмы и лелеять не выходящие никак ошмётки чего-то раздражающе чувствительного. Вот и сейчас он глубоко вдохнул, переживая порыв проехаться кулаком по выражающей непонимание морде. Поплачь, взрослый мужик, никто не надует тебе ебучий шарик, не подарит машинку, не захочет подтирать сопли с твоего неприятного лица. Никто не хотел, даже когда ты был маленьким, и, как большинство детей, даже милым. Можно было плакать сколько угодно, занятые родители не реагировали. Кое-кто раздражался и бил сильнее. Поднимаясь с лавочки и медленно вышагивая, так, чтобы не очень устойчивая туша поспевала, сателлит-офицер думал, что ненавидит быть человеком. Ему очень нравилось им не быть. Нравилось, когда Гарри зачем-то убеждал его присоединиться к своему безумию. В последнее время Жан не отбирал таблетки, не дрался, нежное, гадкое в нем разрасталось сорняком и давило на мозг в нужных местах, стоило Дюбуа попросить. У него не было сил оставаться человеком и выдирать у Гарри его тысяча и один способ саморазрушения. Он слушал и не хотел существовать, а широкая ладонь готового помочь напарника хорошо укрывала глаза от реальности. Викмар запер облупленную дверь квартиры, прижался щекой к этой ладони, большой и шершавой. Стыдно, тепло, приятно. Он зажмурился, чтобы человеческая открывашка не смотрел сквозь глаза внутрь черепа. — Такой зажатый… — ладонь сползла по шее, легла на плечо. — Хотя явно ждёшь, когда я тебя потрогаю. — Стою и плачу, мечтая в туалете участка, — фыркнул Жан, нырнув под локоть напарника с намерением проскользнуть в кухню без этих обжиманий в пыльной прихожей. Но грязные ботинки и вымытый пол посчитали иначе. Пришлось разуваться. — Хочешь, чтобы стало легче? — вопрос скорее риторический, супер-коп уже уверен. Воспользовался заминкой и где-то между задранными вверх задницей и поясницей уловил чужое желание. — Плакать в туалете участка? Сам справлюсь. От вида твоей рожи хочется рыдать каждый день, — Викмар аккуратно поставил ботинки рядом с небрежно брошенными зелеными недоразумениями. Гарри говорил, что это туфли. — Как грубо, — притворная обида. Жан задумался, не поздно ли ещё свернуть на кухню, сделать вид, что его напарник вполне трезв и в состоянии вести адекватный хоть немного диалог. Но сзади прижалось теплое и высокое, обняло настойчиво, будто сателлит-офицер стал чем-то мягким, приятным, уткнулось носом в затылок. — Не убегай, — щекотно пробормотало тёплое и высокое в чёрные волосы. Нахальное настроение Гарри они, кажется, прижали дверью и оставили в подъезде. Голос иногда пугающе переменчивого Дюбуа стал тихим, скребущим по спине до мурашек. — Ты такой сердитый… Уставший. Жан с неохотой, для вида, дернулся. Ему очень не хотелось чувствовать, что от Гарри несет перегаром. Старая привычка не воспринимать большинство раздражителей оставляла на памяти белые пятна. Иногда он забывал, что голоден, что что-то нещадно болит, пока боль не разрасталась до такой степени, что игнорировать нельзя. Порой, не во время полевой работы, когда надо подмечать детали, Викмар заранее знал, что на него смотрят с презрением. Поэтому он не поднимал глаза и бесконечно отворачивался, не желая убеждаться в очевидном в лишний раз. Так было легче. Так он еще меньше был человеком. — Спасибо, нахуй, сам бы не догадался. — Всё для тебя, Жан, — одна рука погладила живот, другая нырнула куда-то в карман зелёного диско-блейзера. — Всё… Всё было для Доры Индергульд, Жану остались пьяное бормотание, попытки повеситься и пистолет во рту. — Это тоже для тебя. Давай со мной, м? — Гарри всегда где-то доставал. Кажется, раскрой он своих диллеров — 41ый лишился бы кучи работы. Свободная от пакета с таблетками рука ещё раз провела по животу снизу-вверх, вытягивая заправленную под кожаный ремень рубашку. Викмар вздрогнул и выдохнул. — Жа-ан, — теперь пальцы давили на голый живот, цеплялись за жесткие волосы, а в ухо утыкались горячо и мокро губами. Тихим голосом вворачивали в мозг убеждение. — Будет легко-легко, я обо всём позабочусь. — Нахер такую заботу. Ты притащил наркотики, Гарри, — Жан хотел сказать что-то еще, но быстро заткнулся: рука доползла до груди и потерла теплом сосок. Это было приятно. Было бы еще лучше, будь он женщиной. Может, Гарри бы было, что сжать. Может, Дюбуа, забываясь и закрывая глаза, не называл бы его Дорой, когда ебал. Жану очень не хотелось запоминать, что он опять будет смотреть куда-то сквозь и представлять на его месте другого человека. — Это совсем не страшно, — сосок сжали, и Жан молча дёрнулся навстречу касанию, непроизвольно выгибаясь. — Совсем немного… Будет хорошо. Сегодня твой день. Он открыл глаза и попытался покоситься на напарника, но ему не дали: между ног протиснулось мясистое бедро, пришлось подняться на носки, опершись руками на стену, чтобы не упасть. — Пожалуйста, Жан, — нога двинулась вперед и назад. Ладонь опустилась на тазовую кость, придавила посильнее. Засранец всё помнил. Иногда, будучи пьяным, он был удивительно трезв в некоторых вещах. Не в силах соглашаться на подобные вещи вслух, сателлит-офицер кивнул, поджимая губы. Он не вспомнит утром, Гарри тоже. Никаких соплей. Никакой Доры. — Молодец, — вперед-назад. Горячо и недостаточно. Жан вцепился в мускулистое предплечье и напряженно замер. — Помойся и пройди пару метров до спальни, животное. Гарри отстранился и развернул его лицом к себе. Мутная светлая зелень где-то в середине, грубые припрятанные усами черты, синяки, густые подвижные брови, патлы, к удивлению почти причёсанные. Где Гарри успел причесаться? Косая самодовольная улыбка. Жан не хотел думать, нравится ли ему лицо напарника. Он просто шел за ощущением нужды. У него не нашлось времени сформировать предпочтения и поперекладывать с места на место фантазии. Ему всегда было некогда воротить нос и думать, что нравится. Дают — бери. Побыстрее, пока не человек не посмотрел в твои пустые глаза и не содрогнулся. — Не ругайся, — тёплые искусанные губы вжались в лоб. Странная, давно забытая ласка, не хватает только признаний в любви. Они будут чуть позже. Жан, к его сожалению, помнил, что нетрезвому Гарри нравится играть в любовь и врать ему, даже невзначай. Викмар потерянно моргнул и отвернулся. — Завязывай с телячьими нежностями. Душ. — Ладно-ладно, — в сдающемся жесте поднял руки Дюбуа. — А со мной… — Нет. Один, — неожиданно для себя самого строго гаркнул Жан. Он нервничал. Жан отобрал пакет и затолкал Гарри в ванную. Тот был не настолько пьян, чтобы не справиться самостоятельно. Принимать что-то у мокрого кафеля Викмар наотрез отказался и запретил это делать напарнику. Очень плохой способ сдохнуть — долбануться виском о раковину. Больно и может не сработать. Теперь нужно было подождать Гарри. Немеющими ногами Жан переполз к кровати, сел на неё, перебирая в руках таблетки. Одна, вторая. Одна, вторая… Жан пытался считать их по кругу, чтобы не вспоминать про неприятно упирающееся в штаны возбуждение, как баранов, чтобы уснуть. Он плохо спал, наверное, бараны спотыкались, падали и ломали себе что-то по пути.