Повтори

Серо-белые обои брезгливо сворачивались у деревянных плах, избегая встреч с полом: старые владельцы не переклеивали, Жану было всё равно, если не мозолили глаза. Шелестели, хватая за ноги, тонкие занавески. Из приоткрытого окна тянуло холодом. Только сейчас он понял, что всё еще сидит, как дурак, в пальто. Зашуршала зло брошенная на стул ткань. Чужое присутствие в своем доме хозяин принимал с насторожённостью каждый раз: вслушивался нервно в шорохи, замирал от возьни. Почти каждый раз это был Гарри, который сейчас где-то совсем рядом шумел водой. Жана не хватило надолго: сидеть смирно становилось тяжело. Дерганно он схватил с тумбы гребень и принялся сминать всклокоченные порывами собачьей нежности пряди. В грязноватом стекле зеркала между разводами втиснулась ссутулившаяся фигура. За её рябые щеки цеплялась стыдливая краснота. Жан, причесавшись, неловко поскрёб пальцами щетину и отвернулся, поскольку в отражении маленькой комнаты было видно постель. Он замер с этой мыслью, не зная, как к ней подступиться, и услышал скрип двери ванной. Гарри притащился, обмотанный единственным дурацким зеленым полотенцем, которое ему швырнули. В Джемроке не текла по трубам чудесная вода, чтобы вымыть весь спирт, но Дюбуа стал производить хоть немного более хорошее впечатление. Гарри даже попытался элегантно пригладить мокрые усы, с которых капало, затем расставил руки в приглашающем к телу бывшего физрука жесте, поиграл бровями, как идиот, и Жану перестало быть страшно, но глаза на всякий случай офицер закрыл. Его прижали к тёплому и мягкому, выбивая воздух из груди. Он бы отчитал в пахнувшую мылом шею за поведение умственно отсталого, только молчать туда, в горячую кожу, оказалось чересчур хорошо. Через окно влез почти греющий свет пробившегося солнца. Они даже качнулись пару раз. Почти танец. Как пингвиний. Гарри, портя момент, крепко стиснул и едва не поднял его, вполне немаленького мужика. Пришлось царапать влажные лопатки. — Не ворчи, — широкие плечи затряслись от смеха. Гарри часто посмеивался, но глаза выдавали его. У Дюбуа трупы уложены штабелями вместо полос на радужке, а их кровь растекается на желтовато-красные белки. Даже клоуну часто снились кошмары: Жан знал, потому что после ночной смены на диване он ворочался, стонал и хватался за пустоту. Потом вскакивал бледный, иногда дрожащий, но всегда очень тихий. Всё-Нипочем-Дюбуа тяжело дышал, словно страхи напихали в горло, и выползал курить, чтобы выгнать их дымом и протянуть остаток рабочего дня. Жан вспомнил это и скорее полез проверять языком болтливый рот, едва не влетев зубами. Гарри замычал непереводимо-одобрительное, придержав его за колючую челюсть. А когда воздух кончился, начал вжиматься губами в лоб, щеки, почти облизывал, нетерпеливо тесня Жана к кровати, залезая под рубашку. Он заскребся куда-то в ребра, вдумчиво помял выгибающуюся спину, попыхтел кривым носом в ухо, прижимая зубами хрящ. Жану очень нравилось быть ведомым этим настойчивым и невоспитанным. Невоспитанному нравилось сдавливать под собой его упругое тело. Гарри резко сделал шаг назад, Жан отчаянно схватил его за плечи, едва не выдав тупое «куда?». Дюбуа, гадкий, любивший издеваться, сел на матрас обмотанной в зеленый узор задницей и теперь смотрел на него снизу вверх, перекладывая на языке в чужой слюне очередную уродскую идею. — Разденешься? — тяжёлая ладонь легла на низ живота. Недостаточно убедительно. — Хочу смотреть. –Еще чего тебе? — сипло спросил Жан, а потом его поцеловали под рубашку и облизали просяще под ремнем. Это было лучше. Не в состоянии формулировать сложные предложения, Гарри доходчиво сполз сильными пальцами на ягодицы и сжал их. Жан понимающе вздохнул. Сбоку мелькнула дрогнувшая от предвкушая рука и отправила что-то в рот, пока оглушенный стыдом сателлит-офицер пытался справиться с пуговицами. –Покажись, — от просящего тона сильнее забилось сердце. Гарри уставился зачем-то очень внимательно, не упуская нервных торопливых движений и оголяющейся кожи. Жан чувствовал себя путающимся в сетях бакланом, когда рукава вдруг поймали его, не желая выпускать. Он хотел открутить ухмыляющемуся Гарри голову и прилепить к позвонку обратно на сто восемьдесят градусов, чтобы не глядел. Хотел нормально сложить рубашку, а не позволять смять ее в белый ком и нетерпеливо швырнуть. Виновник больше не трогал и наблюдал с нечитаемым выражением, только щекой оперся ему на пах. Почему-то молчал. Викмар старался не опускать голову вниз, ощущая, что пол уже угрожал разойтись под ногами. Он увидит, как Гарри отводит взгляд. Заметит, как этот человек прячется под веками и смотрит где-то в черноте на картинки прошлой жизни. Свалится через гнилые доски. Жан вылез из брюк и трусов одновременно, быстро, чтобы не передумать от страха. Выпрямился едва не по стойке смирно и уставился в окно, больно сдавив мокрые волосы. Пятно солнца спрятало серой ватой облаков. Гарри тихо забормотал, дыша горячим ртом на член. Оранжевая курточка и зелёные штаны замокли на веревке чьего-то балкона, попав под дождь. Дюбуа огладил бедро и укусил кожу над тазовой костью, наградив мокрым следом. Викмар следил за переплетением черных проводов: влево, вниз, комком у антенны, линиями над зданиями. Гарри целовал его без порядка: в бок, в бедро, с задержкой у шрамов, с языком у живота. Провода зашевелились от ветра, почти порвались. Шершавый палец больно зажал головку, почти чересчур. Позвоночник безотчетно изогнулся навстречу, в нёбо ударился и рассыпался стон. Гарри коротко и быстро елозил языком, что-то искал губами на его члене. Зеленый, оранжевый затряслись на ветру, перемешиваясь в пятно. Провода больше не имели направления, а знание, что такое пространство, стало бледным и бесполезным. Незачем было держать его. Упругое тепло, слишком горячее, просящее, чтобы в него вдавились, обволокло и закачалось вперед и назад. Это единственное, о чем казалось важно знать сейчас. Вперед и назад, и снова, с мычанием и вдавливанием ногтей в поясницу. Тесно и слишком медленно. Если толкнуться навстречу, лишить кислорода, заставив Дюбуа подавиться и сдохнуть, он будет счастлив? –Гарри, — пришлось сдаться, посмотреть вниз. В реальность вернул ставший жалобным голос, который он отказывался признавать своим. Хлюпающий звук. Мягкий с щекотными усами рот отстранился, и напрасно тренированные бегом колени Викмара подогнулись навстречу к нему. Под задницей смялось шершавое полотенце, к голой коже прижались мягкие живот и грудь. Телом это ощущалось очень правильно. Вот так, Гарри, вотрись посильнее местом, которое долго напрягал, даже попытки нарастить брюхо не испортили бицепсы и бедра, можешь упереться членом между ягодиц. Головой — отвратительно. Завтра работа, завтра он задумается, что сам спровоцировал это, завтра от простыней будет нести потом и Гарри, и будет очень гадко, что Жан Викмар — ублюдок без костей, который не может устоять сам и не может удержать ходячую катастрофу. Если они очнутся. От «если» в мыслях стало почти легко. —Жан, — полняющуюся дерьмом голову повернули за щеку, безвольную челюсть приоткрыли, бросили что-то в рот. — Не думай ни о чем. Не говори. Попытка огрызнуться не проползла через гортань и там же сбилась таблеткой в пищевод. Это было то, что нужно. Они долго обжимались, убеждаясь, что тело напротив — из мяса. Неловкость от ласковых ползающих по спинам пальцев постепенно стаивала. Это было намного хуже члена в глотке. Гарри что-то говорил, но Жан не слушал и пытался ртом найти слова в трещинах на губах. Заросшее лицо прижималось к его ладони и терлось, как животное. Мягко, медленно, с блаженством. Откуда-то выползла тупая бабья жалость к этому лицу. «Поцелуй его скорее, разгладь морщины на лбу и, может, эти красивые брови не будут изгибаться так болезненно. Может, голова перестанет раскалываться, если он будет так же вдумчиво водить ладонью по твоему затылку. Может, если бы ваша жизнь была другой…», — заговорило что-то Жану, пока в груди настойчиво колол всплывший из ямы с разумом утопленник — тоска. Ему не дали додумать и уронили на холодное одеяло, придавив сверху. Слишком громкий выдох на грани стона. Слишком быстро раздвинутые ноги. На сосок опустился рот, но желание раздавить Дюбуа череп не дошло до рук. Превратилось в побледневшие пальцы на одеяле и выгнутую спину. Затылок с черными взмокшими волосами ударился о матрас, только хрип из горла всё равно вырвался. Больному ублюдку стало смешно. –Будет лучше, — пальцы втерли обещание, прошлись слишком щекотно по ребрам. Жан не боялся щекотки настолько сильно. Где-то успело слететь полотенце, за ноги Жана протянули поближе. Секундная несвобода и сдавленные лодыжки тоже ощущались правильно. В зеркале мелькнуло лицо. Он с трудом всмотрелся туда: мерзкие серые глаза у отражения почти затопило чернотой зрачков. –О, — выдал многозначное Дюбуа, проследив за его взглядом. Царапнул зубами у дорожки волос в паху. Член дернулся. Жан неуклюже отполз и скорее перевернулся на живот, пока ему не пришло в голову опять трогать что-то зубами в нежном месте. –Не тормози, — голова кружилась от простых движений, матрас стал обнимать крепче, словно в пружины можно было провалиться, как в песок. На него очень пристально смотрели. Ноги, предлагая тело, непроизвольно расползлись в стороны, и Жан ощутил себя насекомым. Не хватало слепящего с потолка света и иглы энтомолога в правую лопатку. Между ягодиц влезли немного больно мокрым пальцем. Его повело окончательно. –…красивый, — пробормотали сзади. Кто? На зеркале вместо разводов росли красивыми морскими лилиями пятна. Там что-то подвижное и распластанное по кровати червем изгибалось навстречу руке. Не ощущать себя человеком было очень правильно. В кишках тянуло, а когда пальцы изогнулись, бедра, задницу и поясницу до одури хорошо свело. Разве были у него эти части тела? От стен отскочил какой-то потусторонний просящий звук. Лежащий снизу подался вверх, но его вдавили в кровать и натянули третьим пальцем. Тихий всхлип проскользнул навстречу. — Руки, Жан — отдали севшим голосом приказ, и он позволил заломить их за спину. Потому что последняя кровь у головы быстро отлилась к паху, потому что сердце стало вырываться из вязи артерий и вен, ведь его назвали по имени. Жан. Он застонал в голос. –Да-да-да, — с чем-то радостно согласился его больной ублюдок, притираясь к раздраженному анусу. — Хорошо. Знаю. Ничего этот голос не знал, кроме того, как его зовут и как в нем двигаться. Важные вещи. В зеркале вместо двух силуэтов вместе с чувством натяжения вырос один. Силуэт был шумный: мычал двумя низкими голосами. От наблюдения за ним у Жана шли красные пятна по шее и хотелось притереться о простыни. Он так и сделал, ощущая сверло в трахее и сжавшийся в паху узел от чего-то слишком сложного. Ягодицу сдавили, раздвигая еще сильнее. В него толкались, увеличивая жар, накаливая воздух. Жан был уверен, что это и есть энтропия, что-то почти забытое из чего-то, что называли академией. Никакая термодинамика не скажет лучше о хаосе, чем происходящее здесь. Жажда то сворачивалась пружиной от неторопливых движений, то распрямлялась, когда ритм ускорялся. Ответы стали однозначными и всему нашелся верный путь. Член с шлепком попал в правильное место, поджигая нейроны. Это должно было продолжаться в системе. Горячему трению внутри был нужен порядок посредством хаоса. Жан почти понял очень важное, но из него вышли, и стало холодно. Мысль оборвалась, оставив неудовлетворение и пустоту. Человек успокаивающе зашипел, переворачивая на спину. Жан царапал ему плечи, тихо выл. Еще немного без движения — случайно вспомнит его имя, похожее на осень и пожар. Но этого не случилось. Сейчас дарили за бесценок пахнущее потом крепкое тело, чтобы сжимать, хрипящий звук, чтобы вслушиваться. От этого ноги сами обхватили широкую спину. Часть силуэта из зеркала навалилась сверху. Снова дала то, чего он хотел, вжимаясь мокрым лобком в задницу и облизывая горло. Длинные пряди падали из-за ушей и прятали Жана от комнаты. В этом темном месте были почти бирюзовые осколки — глаза, с пробоиной зрачка в центре. Нос повел по его щеке, втягивая запах, вытирая пот с лица усами. Заскреблась знакомая нужда где-то между мозгом и легкими. Игнорировать её больше не было смысла. Теперь всё однозначно. Теперь Жан знал, как попросить. Он вцепился в волосатую руку и положил себе на шею, чтобы взяла оттуда стон. –Пожалуйста, — последнее слово, которое он знал сейчас. Пальцы не сопротивлялись и с охотой придавили. В висках застучала кровь, в голове стало совсем пусто. Между ног ускорились и стали рвано вбиваться. –Д… Жан почему-то не мог слышать слова на «Д». Он зажал уши. Влага потекла на уголки глаз. Если бы рука давила сильнее, Жан бы задохнулся и был бы очень, очень счастлив. Слезы зачем-то размазали мозолями. Давление ослабло, в рот вполз язык, а между тел просочилась ладонь, чтобы дать ему развязать узел и подарить черноту с блаженством. Почти что смерть. Жан заскулил и обнял влажную шею. Готовый рисковать услышать что-то страшное, лишь бы тепло не отодвигалось, когда ему так хорошо и еще совсем немного. –Люблю, — он не понял, кто из них и кому сказал это. Органы чувств перестали работать. Он изогнулся, как мог, к большой ладони, и совсем затих, чувствуя, будто шел по лестнице и внезапно пропустил пару ступеней. В голове всё ещё было только «пожалуйста», а потом его заменила мягкая пустота. –Да, детка… — одобрительно захрипели ему. На животе стало мокро и липко. Ноги упали безвольными плетьми по бокам, чтобы их подхватили, продолжили вбиваться. Пара мгновений, и осени с бирюзовыми осколками тоже стало очень хорошо. Жан почти улыбнулся. Потом было тихо, только дыхание и подползающая трезвость. Его целовали в шею и в лоб, в прикрытые веки. Жан поморщился и спрятался в плечо, подставляя затылок. Теперь он вспомнил, что мешающее ему лежать спокойно звали Гарри. Ласка вдруг ударила куда-то поддых вместо того, чтобы обнять сердце. Жану стало гадко, и он слез с кровати. В голове опять плавали вина, чувство долга, стыд, ненависть. Казалось, они кружили, как акулы, вспарывая плавниками мозг. –Чего ты? — почти обеспокоенно. Жан дернулся рукой к тумбе, где лежали таблетки, но Гарри, умная сволочь, притащил только две. Офицер проверил пустой пакет пару раз и позволил ему выпасть из пальцев на пол. Никакого продолжения банкета, Жан Викмар, никакого передоза. Даже сраный алкоголик оказался предусмотрительнее тебя. Он выскреб с пола свои штаны, оделся и медленно прополз на кухню. Всё равно уснуть не выйдет, солнце еще даже не село. Видеть Гарри не хотелось. По краям зрения плясали смазанные пятна, издевательски напоминавшие, что ему может быть не паршиво, что скоро отпустит совсем и станет еще хуже. В окне снова были провода, штаны, курточки и дождь. Жан отвернулся. Почему-то почти бесшумно за столом оказалась большая туша в полотенце. Гарри смотрел в стену и думал что-то своё. Плечи у него дрожали, но одеваться не стал. Жан приметил в больших руках собственное пальто. –Я… — начал Гарри неумело. У него тоже извилины путались и вываливались. Он даже не понял, зачем схватил это. — …Надень, может знобить. Ласковый нетрезвый Дюбуа. Может, начнет злиться, может, вспомнит Дору и скатится в отчаяние еще глубже. Ничего, Жан подождёт его там.