Вне рейтинга (3)

Музыка в доме Америки не просто играла — она ввинчивалась в череп, заменяя собой мысли. Воздух был тяжелым от смеси дешевого пунша, вейпа и чужого пота. Украина стоял в углу гостиной, вцепившись в пластиковый стакан с водой. На нем была черная толстовка — слишком жаркая для вечеринки, но только она могла скрыть его пугающую худобу и надписи, которые он продолжал выводить на коже каждое утро. — О, гляньте, кто пришел! Наш святоша решил спуститься в ад! — голос Америки прорезал шум. США стоял на кофейном столике с бутылкой в руке. Его глаза за очками лихорадочно блестели. Он спрыгнул вниз и вальяжно направился к Украине, заставляя толпу расступаться. — Ты выглядишь так, будто уже сдох, Укр, — Америка бесцеремонно стянул с головы парня капюшон. — Бледный, костлявый... Ты вообще человек или просто манекен в худи? — Оставь его, Америка, — где-то рядом возник Канада, его голос звучал устало. — Он просто пришел... как и все. — Как и все? Нет, — Америка оскалился и выудил из кармана джинсов маленький прозрачный зип-пакет с ярко-розовыми таблетками. — «Как все» — это скучно. Наш отличник хочет чего-то особенного, верно? Чтобы перестать чувствовать этот... как ты там говорил? «Стресс»? Он потряс пакетиком перед лицом Украины. — Это решит все твои проблемы. Никакого голода. Никаких мыслей о том, что ты «жирная тварь». Просто пустота. Чистая, звонкая пустота, о которой ты так мечтаешь, когда запираешься в туалете. Украина посмотрел на таблетки. В отражении пластика он видел неоновые огни — розовые и синие. Они казались ему выходом. Если он примет это, возможно, голос в его голове, твердящий о калориях и несовершенстве, наконец-то замолкнет. Возможно, он наконец-то станет таким же «пустым», как надпись на его животе. — Это... опасно? — хрипло спросил Украина. — Опасно — это жить так, как ты, — Америка вложил таблетку прямо в холодную ладонь парня. — Давай, Укр. Покажи, что внутри тебя есть хоть капля смелости. Или ты хочешь, чтобы я завтра выложил новое видео? У меня есть отличные кадры, как ты дрожишь над тарелкой салата. Украина перевел взгляд на Канаду. Тот качал головой, в его глазах читался ужас. Но Украина больше не хотел сочувствия. Он хотел прекратить быть собой. Он закинул таблетку в рот и проглотил её, не запивая. Вкус был горьким, химическим, как сама его жизнь в этой школе. — Вот это мой мальчик! — Америка захохотал и хлопнул его по плечу так сильно, что Украина покачнулся. — Добро пожаловать в небытие. Через десять минут реальность начала плавиться. Звуки музыки стали тягучими, как смола. Стены дома начали пульсировать в такт его испуганному сердцу. Украина побрел в сторону лестницы, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Ему казалось, что его тело наконец-то становится легким — настолько легким, что он может просто раствориться в этом едком неоновом свете. Он заперся в ванной на втором этаже. Здесь было тише. Он подошел к зеркалу и включил свет. Его зрачки расширились, поглотив всю радужку. — Теперь я... идеален? — прошептал он, глядя на свое бледное лицо. Ему вдруг стало всё равно. На Доску Почета, на мать, на издевательства Америки. Но вместе с этим пришло пугающее осознание: он больше не чувствует своего дыхания. Сердце колотилось в груди, как пойманная птица, а потом внезапно... замерло. Украина осел на пол, глядя на свои руки. Костяшки пальцев, искусанные и израненные, теперь казались чужими. Он хотел позвать на помощь, но горло сковал спазм. В голове вспыхнула последняя мысль: «Наконец-то. Больше никакого голода».

***

Воздух в тесной ванной казался густым, как сироп. Под действием химии чувства Украины обострились до болезненного предела: свет ламп резал глаза, а каждое прикосновение Канады ощущалось как удар тока. Когда Украина притянул Канаду к себе, это не было актом страсти — это была агония. Он впился в губы Канады с какой-то яростной, голодной безнадежностью, словно пытался выдохнуть в него всё то гнилое и черное, что скопилось внутри за годы булимии и травли. Его поцелуи отдавали горечью таблеток и тем самым металлическим привкусом, который всегда преследовал его после долгих часов в туалете. Канада пытался быть осторожным, но Украина действовал на грани безумия. Он дрожащими руками начал срывать с себя одежду, и когда черная толстовка упала на кафель, обнажив его тело, Канада на секунду замер от ужаса. В неверном свете ребра Украины проступали так отчетливо, что казались острыми лезвиями под бледной, почти прозрачной кожей. Надпись «EMPTY» на его животе, сделанная маркером, теперь была смазана потом, превратившись в грязное серое пятно. — Пожалуйста... не смотри на меня, — всхлипнул Украина, зажмуриваясь, но при этом толкая Канаду на пол и заставляя его коснуться своих впалых боков. — Просто сделай так, чтобы я исчез. В этой близости было что-то глубоко надрывное. Украина двигался рвано, лихорадочно, его движения диктовались не желанием, а попыткой убежать от осознания собственной ничтожности. Он вжимался в теплое, здоровое тело Канады, словно надеясь, что через этот физический контакт он сможет «заполниться» чужой силой, чужой нормальностью. Каждое движение причиняло Украине почти физическую боль — его истощенные мышцы протестовали, сердце сбоило под нагрузкой наркотика, но он не останавливался. Он впивался ногтями в плечи Канады, оставляя красные следы рядом с теми самыми шрамами на своих костяшках. Для него этот секс был способом саморазрушения, еще одной формой «очищения», только на этот раз он пытался вывернуть наизнанку не желудок, а собственную душу. Канада отвечал ему с надрывной нежностью, пытаясь хотя бы так уберечь его от окончательного падения, но Украина требовал большего — жесткости, забытья, полного растворения. В моменты высшего напряжения он не стонал, он хрипел, и в этом звуке слышалось всё: и ненависть к Америке, и страх перед матерью, и то невыносимое желание жить, которое он так долго принимал за желание умереть. Когда всё закончилось, Украина остался лежать на груди Канады — бледный, выжатый, с остановившимся взглядом. Пот остужал его кожу, и тишина ванной после бури казалась оглушительной. Он всё еще был «пустым», но на несколько минут эта пустота перестала болеть. Тишина, наступившая после, была недолгой. Она была обманчивой, как затишье перед взрывом. Украина лежал на холодном кафеле, его дыхание было рваным, а кожа — ледяной на ощупь. Канада бережно натягивал на него толстовку, пытаясь закрыть эти выпирающие ребра, которые только что ощущал под своими пальцами. Он хотел что-то сказать, пообещать, что всё будет хорошо, но слова застряли в горле. В этот момент снаружи раздался медленный, издевательский хлопок ладоней. Дверь, которую они забыли запереть на замок после того, как Канада ворвался внутрь, медленно отворилась. На пороге стоял Америка. Он не выглядел злым. На его лице играла та самая улыбка — сытая, довольная, как у кота, поймавшего сразу двух мышей. В руке он держал смартфон. Экран светился, показывая бегущую дорожку аудиозаписи. — Ну и ну, — протянул Америка, прислонившись к дверному косяку. — Я думал, ты пришел его спасать, Кан. А ты пришел его... доедать? Канада вскочил, заслоняя собой Украину, который в ужасе забился в угол рядом с раковиной, пытаясь спрятать лицо в ладонях. — Уйди отсюда, Америка! — голос Канады дрожал от ярости. — Ты сам дал ему это дерьмо! Ты довел его! — Я? Я просто дал ему то, что он хотел. Свободу, — Америка лениво качнул телефоном. — А вот то, что произошло здесь в последние десять минут... это уже другой уровень. Наш «святой отличник» и мой «правильный брат». Как думаете, что скажет мама Украины, когда услышит, как её гордость стонет под канадским флагом в туалете, обдолбанный в хлам? Украина издал тихий, задавленный всхлип. Его мир, который он по кусочкам пытался склеить после Доски Почета, разлетался в пыль. Булимия, наркотики, а теперь это... Америка держал в руках не просто запись, он держал его жизнь. — Чего ты хочешь? — мертвым голосом спросил Украина, поднимая глаза. В них не осталось ничего, кроме серой пустоты. — О, теперь ты заговорил правильно, — Америка присел на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с ним. — Мне не нужны деньги, Укр. Мне нужно шоу. Завтра на приеме комиссии ты выйдешь и скажешь, что ты добровольно отказываешься от всех наград и признаешься, что ты — ничтожество. Публично. Перед всеми камерами. А если нет... — он нажал на «play». Из динамика послышался сдавленный, болезненный хрип Украины и шепот Канады. Звук был грязным, интимным и пугающим в своей откровенности. Америка тут же выключил запись. — Если нет — это услышит вся школа. И твоя мать. И министерство. Ты не просто слетишь с Доски Почета, ты станешь изгоем, от которого будут шарахаться даже бездомные псы. Америка поднялся, поправил очки и подмигнул брату. — Спокойной ночи, голубки. Увидимся на триумфе правды. Он вышел, оставив их в удушливой тишине. Украина медленно повернулся к унитазу. Его снова начало рвать, но на этот раз — от чистого, незамутненного страха. Он понимал, что завтрашний день он уже не переживет.

***

Вечерний воздух был колючим, но Украина его не чувствовал. Он шел по улице, едва переставляя немеющие ноги, а в ушах всё еще набатом бил голос из аудиозаписи — его собственный хрип, ставший его смертным приговором. Дома его ждал «идеальный» фасад. Едва он переступил порог, тишину разрезал резкий, как удар хлыста, голос матери. — Где ты был?! — она вышла в коридор, ее лицо было застывшей маской разочарования. — Посмотри на себя! Рубашка мятая, глаза красные... Завтра комиссия, на тебя будет смотреть вся страна, а ты выглядишь как оборванец с подворотни! — Мам, мне плохо... — тихо выдавил он, пытаясь пройти мимо. — Плохо?! Тебе не может быть плохо! — она схватила его за плечо, и Украина невольно вскрикнул — пальцы матери впились ровно в те места, где остались синяки от хватки Америки. — Мы столько вложили в твой имидж! Ты — лицо нашей семьи! Если ты завтра опозоришь нас перед министерством, можешь вообще не возвращаться. Ты эгоист, Украина. Вечно ты думаешь только о своих «страданиях», пока я строю твое будущее! Украина не ответил. Он вырвался и, спотыкаясь, бросился на второй этаж. За спиной он услышал тяжелые шаги отчима, который вышел из гостиной и проводил его сальным, оценивающим взглядом — тем самым взглядом, от которого парня годами бросало в дрожь. Он заперся в ванной. Щелчок замка прозвучал как последний гвоздь в крышку гроба. Дрожащими руками он стянул толстовку. Зеркало безжалостно высветило всё: истязаемое тело, надпись «EMPTY», шрамы на костяшках и синяки. В голове начался хаос. Воспоминания лезли наружу, как черви из гнилого яблока. Он вспомнил липкие руки отчима, которые касались его, когда матери не было дома, и шепот: «Молчи, отличник, это наш секрет». Вспомнил хохот Америки и маркер, пачкающий его лицо. Вспомнил вкус таблетки и холодный кафель под спиной в доме США. — Довольно... — прошептал он, сползая по двери. — Пожалуйста, хватит. Он открыл шкафчик над раковиной. Руки действовали сами собой, словно во сне. Лезвие старого станка было холодным и тусклым. Украина сел прямо в ванну, не включая воду. Он чувствовал себя абсолютно пустым — той самой «дудкой», из которой выдули весь воздух. Он вспомнил Доску Почета. Вспомнил улыбающегося Канаду. Но даже эти крохи тепла теперь казались отравленными. Первый надрез на тонком, бледном запястье был почти безболезненным. Кожа разошлась легко, выпуская на свободу темную, горячую жидкость. — Теперь я действительно... чист, — выдохнул он, глядя, как капли падают на белое дно ванны. Перед глазами поплыли кадры: Доска Почета, залитая черным маркером... Отчим, закрывающий дверь в его комнату... Америка, нажимающий на кнопку воспроизведения... С каждым новым движением лезвия мир становился тише. Голод в желудке наконец-то утих, сменившись странным, тяжелым покоем. Украина прислонил голову к краю ванны. Он больше не был «лицом школы». Он не был «проектом матери». В дверь постучали. — Украина! — голос матери за дверью звучал раздраженно. — Выходи немедленно, я еще не закончила! Твой отчим хочет с тобой поговорить о твоем поведении! Украина прикрыл глаза. Его пальцы, испачканные в красном, бессильно разжались, и лезвие с тихим звоном упало на дно. — Я больше... не идеален, — прошептал он в пустоту, чувствуя, как сознание медленно, как вечерний туман, уходит в темноту, где больше нет ни боли, ни Америки, ни страха.