Вне рейтинга (3)

Дни в «Тихой гавани» слились в одну бесконечную, серую массу, где время измерялось не часами, а дозами седативных препаратов. Здесь не было зеркал — администрация считала, что пациентам с РПП ни к чему видеть свое отражение. Но Украине зеркало было не нужно. Он чувствовал свою худобу каждым движением: ребра кололи кожу изнутри, а позвоночник казался цепью острых камней, впивающихся в матрас. Каждый вторник в коридоре раздавались те самые шаги. Тяжелые. Уверенные. Властные. Санитары, обычно грубые и циничные, в эти дни становились пугающе предупредительными. Они открывали дверь палаты, кивали отчиму и выходили, плотно прикрывая за собой дверь. Окошко для наблюдения в такие моменты магическим образом закрывалось шторкой. — Скучал по мне, малыш? — голос отчима в этой стерильной тишине казался рокотом приближающейся грозы. Он никогда не приносил цветов или фруктов. Он приносил с собой запах страха, который Украина начинал источать задолго до того, как мужчина входил в комнату. Отчим медленно снимал пиджак, вешал его на спинку единственного стула и начинал неспешно расстегивать запонки. В эти часы «Тихая гавань» превращалась в личный ад Украины. Здесь не было Канады, который мог бы выбить дверь. Не было Америки, чьи издевательства теперь казались детским лепетом. Не было даже матери — она в это время сидела в элитном ресторане, рассказывая подругам о том, как тяжело ей дается «реабилитация сына». Отчим не просто брал его тело. Он смаковал его беспомощность. Он заставлял Украину смотреть ему в глаза, когда его руки, пахнущие дорогим мылом и вчерашним насилием, сжимали его горло ровно настолько, чтобы парень начал хрипеть. — Знаешь, что самое приятное здесь? — шептал он, вжимаясь своим грузным телом в истощенного подростка. — То, что ты теперь официально «не в себе». Никто не поверит ни единому твоему слову. Ты — сумасшедший. А я — твой благодетель. После этих визитов Украина часами лежал в углу кровати, уставившись в одну точку. Его тошнило, но тошнить было нечем — желудок давно ссохся до размеров кулака. Он чувствовал себя грязным сосудом, который снова и снова заполняют нечистотами. Однажды ночью, когда действие таблеток было особенно слабым, Украина услышал в коридоре приглушенный голос. — ...состояние стабильно тяжелое. Мы увеличим дозу нейролептиков, как вы и просили, господин... Это был голос главного врача. И ответ отчима: — Сделайте так, чтобы он поменьше соображал. Мне не нужны его истерики во время моих визитов. Украина закрыл глаза. В этот момент он понял, что спасения не будет. Канада остыл и вычеркнул его из жизни. Америка превратил его трагедию в хайп и забыл. Мать продала его за спокойствие и статус. Он подошел к стене и начал медленно скрести ногтями по побелке. Под ногтями скапливалась белая пыль. Он хотел докопаться до кирпича, до самой сути, до пустоты. В его голове внезапно всплыл образ Доски Почета. Но теперь на ней не было лиц. Там были только пустые рамки, и в одной из них, самой большой и золотой, он видел себя — абсолютно прозрачного, безмолвного, стертого. «Я чист», — пронеслось в его сознании, ставшем внезапно ясным от ужаса. — «Я наконец-то стал тем, что они из меня сделали. Ничем». В следующую секунду дверь открылась. В палату вошел санитар со шприцем на подносе. — Время витаминов, — усмехнулся он. Украина послушно протянул руку. Он больше не дрожал. Он не плакал. Он просто смотрел, как игла входит в вену, вводя в кровь новую порцию забвения. Где-то далеко-далеко, в другом мире Канада целовал кого-то другого, не зная, что в эту самую секунду Украина окончательно перестал быть человеком, превратившись в живой памятник собственной боли. Химический туман окутал мозг, превращая реальность в вязкий кисель. Украина больше не сопротивлялся. Он научился «уходить» внутрь себя еще до того, как игла покидала вену. Он представлял, что его тело — это всего лишь старая, заброшенная комната, в которой он — случайный жилец, запертый в шкафу. Прошло несколько месяцев. В один из вторников отчим пришел в особенно скверном расположении духа. От него пахло не только коньяком, но и какой-то животной злобой. Он не стал тратить время на разговоры. — Твоя мать хочет забрать тебя через неделю, — прорычал он, срывая с Украины одеяло. — Говорит, что «соскучилась». Ей нужен аксессуар для благотворительного бала. Он схватил Украину за волосы, заставляя его запрокинуть голову. Лицо парня, обтянутое серой, пергаментной кожей, не выражало ничего. Глаза были пустыми, как выбитые окна. — Но я не хочу тебя отдавать, — отчим впился пальцами в его плечи, оставляя багровые пятна, которые завтра станут желто-зелеными синяками. — Ты здесь стал таким... послушным. Таким тихим. В этот раз всё было еще мерзче. Отчим был груб, его движения были рваными и злыми, словно он пытался выместить на истощенном теле свои неудачи в бизнесе. Украина чувствовал, как трескается его кожа, как внутри что-то надрывается, но он не издал ни звука. Он лишь смотрел в потолок, где трещина в побелке напоминала ему очертания границ страны, которой он когда-то был. Когда мужчина, тяжело дыша, навалился на него всем своим весом, Украина внезапно почувствовал на своем лице что-то мокрое. Это не были слезы. Это была слюна отчима, смешанная с запахом перегара. — Ты ведь никому не скажешь, да? — прошептал мужчина, обхватывая его шею ладонями. — Ты ведь любишь своего «папочку»? Украина не ответил. Он просто закрыл глаза, представляя, как он рассыпается на мелкие кусочки сахара и растворяется в этой грязной, липкой реальности. Через неделю его действительно выписали. Мать приехала за ним на ослепительно белом «Мерседесе». Она выглядела великолепно. — Боже, Украина, ты такой бледный! — воскликнула она, едва он переступил порог дома. — Это так аристократично. К твоему новому костюму от кутюр это подойдет идеально. Она обняла его для фото, которое тут же выложила в сеть с подписью: «Мой герой вернулся. Путь к исцелению долог, но мы справимся вместе». Вечером того же дня был бал. Украина стоял в центре огромного зала, затянутый в корсет под рубашкой, чтобы скрыть пугающую худобу. Его лицо было покрыто толстым слоем грима, скрывающим синяки на шее. Люди подходили к нему, жали руку, говорили о «мужестве» и «силе воли». А потом он увидел их. Канада стоял у фуршетного стола. Он выглядел счастливым. Рядом с ним была какая-то девушка — яркая, живая, смеющаяся. Канада заметил Украину, его взгляд на секунду замер, наполнился тем самым «остывшим» холодом, а затем он просто кивнул, как вежливому знакомому, и отвернулся. Америка подошел позже. Он был в смокинге, с бокалом шампанского. — Ну что, выродок, выжил? — Америка осклабился, понизив голос так, чтобы слышал только Украина. — Посмотри на себя. Ты — ходячий труп. Даже мой брат больше не хочет на тебя смотреть. Знаешь, почему? Потому что от тебя пахнет смертью. И чем-то еще... чем-то несвежим. Он принюхался и брезгливо поморщился. — Кажется, твой отчим оставил на тебе слишком много своего одеколона. Все в школе об этом шепчутся, Укр. Ты думал, никто не догадывается, почему ты такой «особенный»? Украина почувствовал, как мир вокруг него начинает вращаться слишком быстро. Звуки скрипок, смех, звон бокалов — всё превратилось в одну какафонию боли. Он медленно повернулся и пошел к выходу. Мать попыталась его остановить, но он просто прошел мимо, не видя её. Он поднялся в свою комнату, ту самую, где когда-то учил историю. Америка проводил его взглядом, и вдруг его лицо, только что искаженное едкой гримасой, странно онемело. Бокал шампанского в руке стал неестественно тяжелым. Он ждал привычного ответа — вспышки гнева, тихих слез или хотя бы дрожи, — но Украина ушел как тень. В его походке не было жизни, только механическое движение маятника, который вот-вот сорвется. Улыбка сползла с лица США, оставив после себя непривычную, давящую пустоту. Он посмотрел на свою ладонь — ту самую, которой когда-то хлопал Украину по плечу, подталкивая к бездне. В горле встал сухой ком. — Эй, Америка, ты чего завис? — к нему подошел кто-то из компании, но он лишь отмахнулся, не сводя глаз с пустой лестницы. А в это время наверху, в мертвой тишине спальни, Украина закрыл дверь на засов. Этот звук — сухой щелчок металла — стал для него сигналом к началу последней церемонии. Он подошел к зеркалу. Под слоем дорогого грима чесались шрамы. Он ненавидел это лицо. Он ненавидел этот костюм, который мать выбирала с таким восторгом, словно наряжала куклу для витрины. Дрожащими, непослушными пальцами он начал расстегивать пуговицы. Рубашка упала на пол, открывая миру то, что он так тщательно прятал: тело, превратившееся в анатомический атлас боли. Синяки на плечах от пальцев отчима уже начали темнеть, напоминая грязные пятна нефти на снегу. Украина коснулся их, и его вывернуло — сухой, мучительный спазм сотряс всё его истощенное естество. В животе не было ничего, кроме едкой кислоты.

***

Америка стоял неподвижно, игнорируя нарастающий гул вечеринки. Холодный пот прошиб его спину: он вдруг осознал, что в последнем взгляде Украины не было даже ненависти. Только арктический холод человека, который больше не принадлежит этому миру. США поставил бокал на проходящий мимо поднос с такой силой, что тонкое стекло жалобно звякнуло. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел — предчувствие катастрофы, которую он сам кропотливо выстраивал месяц за месяцем. Он рванулся к лестнице, расталкивая гостей. В это время Украина в ванной обессиленно привалился к раковине. Он не тянулся к лезвию. У него не осталось сил даже на этот последний жест. Он просто смотрел на свое отражение, стирая грим мокрым полотенцем. С каждым движением обнажалась правда: багровые следы на шее, мертвенная бледность и глаза, похожие на выжженные дыры. В дверь ударили. Громко, отчаянно. — Украина! Открой! Живо! — голос Америки сорвался на хрип. Украина даже не вздрогнул. Он медленно опустился на пол, обхватив колени костлявыми руками. Его трясло. Это была не паника, а глубокий, костный озноб. — Пошел вон... — едва слышно прошептал он. — Не уйду! — Америка за дверью ударил в дерево плечом. — Я... я знаю. Про него знаю. Про всё. Украина, просто... не смей. Слышишь? США прижался лбом к холодной древесине. Его трясло не меньше. Весь его мир, построенный на доминировании и злых шутках, рушился. Он понимал, что если сейчас за этой дверью наступит окончательная тишина, он никогда не отмоется от этого липкого, душащего чувства вины. Это была не жалость — это был первобытный ужас перед осознанием того, что он стал соучастником чего-то по-настоящему грязного. — Уходи к ним, — Украина заговорил громче, и в его голосе прорезались слезы. — Иди пей... смейся над записями. Ты же этого хотел? Ты хотел увидеть, как я сдохну? Смотри. Я уже. Америка зажмурился. Он вспомнил тяжелый взгляд отчима Украины, который ловил внизу, и то, как этот человек по-хозяйски положил руку на плечо парня перед балом. Его мутило. — Я удалил всё, — выдохнул Америка, и это была правда. — Еще в больнице. Украина, я... я не знал, что он... что в этом доме происходит такое. За дверью послышался судорожный, ломаный вдох. Украина уткнулся лицом в ладони, и тихие всхлипы начали сотрясать его тело. Это был звук окончательного крушения. Он сидел на холодном кафеле, среди брошенной дорогой одежды, осознавая, что его личный палач сейчас стоит за дверью и пытается изобразить раскаяние. — Мне некуда идти, Америка, — прохрипел Украина, и в этом признании было больше боли, чем во всех шрамах на его теле. — Вы все... вы все забрали у меня всё. Америка не ответил. Он просто сполз по стенке с другой стороны двери, закрыв лицо руками. Внизу продолжала играть музыка, звенело золото и смеялась мать, не зная, что в десяти метрах от неё двое врагов сидят по разные стороны закрытой двери, объединенные одной на двоих невыносимой, удушающей правдой. Америка сидел на полу, прижавшись спиной к двери, и чувствовал, как вибрация от музыки снизу проходит сквозь паркет, прошивая его тело неприятным зудом. В этом доме, наполненном светом и фальшивыми улыбками, за этой конкретной дверью пахло настоящим концом. — Уходи, — снова донеслось из-за преграды, но теперь голос Украины звучал не как приказ, а как мольба человека, у которого не осталось сил даже на защиту своего одиночества. — Не уйду, — глухо отозвался Америка. Он уставился на свои лакированные туфли, ненавидя их блеск, ненавидя этот смокинг и всё, что происходило внизу. — Если я уйду, он поднимется сюда. Ты же знаешь. За дверью наступила мертвая, звенящая тишина. Словно само упоминание отчима выкачало из комнаты весь кислород. Украина на той стороне замер, сжавшись в комок. Он понимал: праздник скоро закончится, гости разойдутся, и щелчок замка на этой двери уже не остановит того, у кого есть ключи от всего в этом доме. — Я не могу больше, — голос Украины надломился, переходя в тихий, надрывный плач. — Я так устал быть... вещью. Америка резко обернулся к двери, вцепившись пальцами в декоративные панели. В груди жгло так, словно он сам проглотил тот осколок стекла. — Ты не вещь. Украина, послушай меня... — А кто я?! — Украина вдруг сорвался на крик, и звук удара кулаком о кафель заставил Америку вздрогнуть. — Твоя мишень? Проект матери? Игрушка для этого подонка?! Кто я, если даже Канада смотрит на меня как на мусор, который забыли вынести? США зажмурился. Он вспомнил, как Канада всего десять минут назад смеялся внизу, старательно не глядя в сторону лестницы. Брат выбрал комфорт. Брат выбрал «остыть». А он, Америка, который всегда был противником, сейчас сидел под дверью своей жертвы и чувствовал, как у него самого внутри всё выгорает. — Я вытащу тебя, — выпалил Америка прежде, чем успел обдумать эту мысль. — Слышишь? Сейчас. Прямо сейчас. — Куда? — в голосе Украины послышалась горькая усмешка. — В другой ад? В твой дом, где ты будешь снимать новые видео? — Ко мне. В мою комнату. Там замок, который не выбить. Там я... — Америка запнулся, подбирая слова, которые никогда не произносил. — Там я не дам ему подойти. И матери твоей не дам. Украина за дверью перестал плакать. Тишина стала другой — выжидающей. Он медленно поднялся, опираясь о раковину. Его ноги подкашивались, голова кружилась от голода и пережитого ужаса, но в словах Америки, в этом непривычном, испуганном тоне, было что-то, за что захотелось ухватиться. Замок щелкнул. Медленно. Неуверенно. Дверь приоткрылась лишь на несколько сантиметров. В узкую щель Америка увидел часть лица Украины — серого, изможденного, с красными от слез глазами. На шее отчетливо виднелись багровые пятна — следы недавней «беседы» с отчимом. Америка вскочил на ноги. При виде этих меток его охватила ярость, такая холодная и чистая, что он на мгновение перестал дышать. Он протянул руку, но Украина тут же отпрянул, вжимаясь в стену. — Не трогай... — прошептал он. — Не трону, — Америка опустил руку, стараясь говорить максимально спокойно. — Просто возьми куртку. Мы уйдем через черный ход. Машина припаркована за садом. Украина смотрел на него долго, словно пытался разглядеть под маской «золотого мальчика» что-то еще. А потом он просто кивнул. Он не верил в спасение, он не верил Америке, но оставаться в этом доме, где по коридорам бродил запах коньяка и страха, было равносильно смерти. Они спускались по задней лестнице для прислуги, пока в главном зале гремел оркестр. Украина шел, пошатываясь, завернутый в огромный пиджак Америки, который скрывал его худобу и дрожь. Когда они вышли в прохладный ночной сад, Америка на секунду обернулся на светящиеся окна особняка. Там, в золотом свете люстр, осталась их прежняя жизнь: Доска Почета, жестокие шутки, равнодушие братьев. — Пошли, — Америка крепче сжал ключи в кармане. Они сели в машину. Двигатель тихо заурчал, и когда фары разрезали темноту аллеи, Украина впервые за много месяцев закрыл глаза и не почувствовал желания их больше никогда не открывать. Но впереди была не свобода — впереди была долгая, мучительная дорога из той пустоты, которую они создали вдвоем.