Вне рейтинга (3)

Дорога до дома Америки прошла в тяжелом, ватном молчании. Украина сидел, вжавшись в пассажирское сиденье, и вздрагивал от каждого резкого звука мотора. Пиджак Америки, наброшенный на его плечи, пах дорогим одеколоном и чем-то еще — уверенностью, которой у самого Украины не осталось ни капли. Когда они вошли в особняк США, здесь было непривычно тихо. Никаких вечеринок, никаких толп. Только приглушенный свет в прихожей и холодный мрамор полов. — Иди наверх. Вторая дверь справа. Это моя комната, — Америка говорил отрывисто, не глядя на Украину. Он сам не до конца понимал, зачем это делает, но тошнотворное чувство вины в груди диктовало свои правила. Украина медленно поднялся по лестнице, придерживаясь за перила. Его тело казалось ему чужим, собранным из битого стекла и старой бумаги. Войдя в комнату Америки, он замер. Здесь всё было иначе: беспорядок, горы техники, постеры на стенах и огромная кровать. Но главное — на двери действительно был массивный замок. Через пару минут вошел Америка. В руках он нес поднос, на котором стояла тарелка с обычным бульоном и стакан воды. Он поставил его на тумбочку и, наконец, посмотрел на Украину. — Ешь, — приказал он, но в голосе не было привычной издевки. Украина посмотрел на еду, и его лицо исказилось в гримасе ужаса. Желудок мгновенно скрутило спазмом. — Я не... я не могу. Ты же знаешь. Америка подошел ближе. Он видел, как дрожат руки парня, видел, как он пытается спрятать шею, истерзанную следами пальцев. Внутри США снова поднялась волна ярости, но теперь она была направлена не на «святошу-отличника», а на того ублюдка, который оставил эти метки. — Ты съешь хотя бы три ложки, — Америка сел на край кровати, сокращая дистанцию. — Иначе ты просто отключишься. Я не собираюсь вызывать врачей и объяснять им, почему ты похож на скелет. Украина дрожащей рукой взял ложку. Каждое движение давалось ему с трудом. Бульон казался на вкус как расплавленный свинец, но под пристальным, тяжелым взглядом Америки он проглотил первую порцию. Потом вторую. Его мутило, лоб покрылся испариной, но он продолжал, потому что в этом доме, в этой комнате, это было единственным условием его безопасности. Когда тарелка опустела наполовину, Украина отставил её и обессиленно откинулся на подушки. — Почему ты это делаешь? — прошептал он, глядя в потолок. — Ты же ненавидел меня. Ты сделал всё, чтобы я сломался. Америка долго молчал, перебирая в пальцах край простыни. — Потому что я хотел увидеть, как ты проиграешь, — наконец признался он, и его голос звучал пугающе честно. — Я хотел увидеть, как твоя идеальная маска даст трещину. Но я не хотел... я не думал, что под маской вообще ничего нет. Что там только боль, которую кто-то другой причиняет тебе годами. Он резко встал и подошел к двери, поворачивая ключ в замке. Щелчок эхом отозвался в комнате. — Спи. Завтра приедет Канада за вещами. Я поговорю с ним. — Нет! — Украина дернулся на кровати. — Не говори ему. Он... он остыл. Он не хочет меня видеть. Для него я — эгоист, который испортил ему вечер. Америка обернулся у самой двери. Его лицо на мгновение осветилось светом из коридора, и Украина увидел в его глазах что-то, чего никогда не замечал раньше — глубокое, горькое разочарование в собственном брате. — Канада просто трус, — бросил Америка. — Ему удобно быть добрым, когда всё хорошо. А я... я подонок, Украина. Но я хотя бы не отворачиваюсь, когда вижу настоящую грязь. Он выключил свет, оставляя комнату в мягком полумраке. Украина лежал в чужой постели, слушая свое собственное сердцебиение. Впервые за долгое время он не чувствовал запаха коньяка и не слышал тяжелых шагов отчима. Но тишина в этой комнате не была мирной — она была наэлектризована невысказанными словами и осознанием того, что его единственный защитник теперь — тот, кто еще вчера был его главным мучителем. Ночь в комнате Америки ощущалась иначе. Здесь не было стерильного холода больницы или удушливой роскоши особняка матери. Воздух был пропитан запахом пыли, электроники и энергетика, который Америка пил литрами. Украина лежал неподвижно, боясь пошевелиться: его тело, привыкшее к вечному ожиданию удара или боли, отказывалось верить в безопасность. США не ушел. Он устроился в глубоком кресле напротив кровати, подтянув одну ногу к подбородку. В темноте светился только экран его телефона, отбрасывая на лицо резкие синие тени. Он то и дело бросал короткие, рваные взгляды на Украину, словно проверяя, не исчез ли тот, не растворился ли в тенях. — Знаешь, — внезапно заговорил Америка, и его голос в тишине прозвучал как треск льда, — я ведь всегда знал, что в твоем доме пахнет гнилью. Но я думал, это просто твоя святость так смердит. Гордыня отличника. Украина медленно повернул голову. Подушка казалась слишком мягкой, почти тошнотворной. — Я не считал себя святым. Я просто пытался выжить, — его голос был сухим и ломким. — Мать говорила, что если я не буду лучшим, то отчим... он расстроится. А когда он расстраивался, он приходил «мириться». Америка дернул желваком. Его пальцы судорожно сжали корпус телефона. — Она знала. Твоя мать всё знала, Украина. Не строй иллюзий. Она просто конвертировала твой позор в свои бриллианты. Эти слова ударили сильнее, чем рука отчима. Украина закрыл глаза. Гнилая правда, которую он годами прятал под ковер своего сознания, теперь была озвучена вслух его врагом. И от этого становилось невыносимо легко. Слой за слоем с него слезала эта фальшивая кожа «золотого мальчика». — Почему ты не пошел к ним? — Украина кивнул в сторону окна, имея в виду вечеринку, которая наверняка еще гремела где-то там, в их кругу. — Ты ведь любишь быть в центре внимания. — Надоело, — бросил Америка, отбрасывая телефон на стол. — Смотреть на их рожи после того, как увидел твою шею... это как жрать песок. Он поднялся, подошел к окну и резко задернул тяжелые шторы, отсекая последний свет уличных фонарей. В комнате воцарился абсолютный мрак. В этой темноте Украина перестал видеть свои исхудавшие руки и синяки. Здесь он наконец-то перестал быть объектом для осмотра. — Спи, — Америка подошел к кровати и, поколебавшись секунду, набросил на Украину еще одно одеяло, тяжелое и колючее. — Завтра мы сменим тебе номер телефона. Ни мать, ни этот урод больше не дозвонятся. Я выставил охрану на воротах. Украина почувствовал, как тяжесть одеяла придавливает его к матрасу, словно создавая защитный кокон. Впервые за годы он ощутил не «пустоту», а вес. Вес собственного существования. — Америка? — позвал он, когда тот уже почти дошел до двери гардеробной, где собирался лечь на диване. — Чего еще? — Спасибо. В ответ последовало долгое молчание. Америка замер в дверном проеме, и Украина мог поклясться, что услышал, как сбилось его дыхание. — Не благодари, — наконец отозвался США, и в его голосе снова прорезалась та самая привычная, колючая жесткость. — Я всё еще тебя ненавижу за то, что ты заставил меня почувствовать себя человеком. Это слишком дорого обходится. Дверь закрылась. Украина остался один в темноте. Он коснулся кончиками пальцев шрамов на запястьях, которые скрывали бинты. Завтра будет новый день, полный боли от возвращения к жизни, еды через силу и тяжелых разговоров. Но сегодня, в этой душной, заваленной хламом комнате, он впервые не мечтал о том, чтобы его сердце замерло.

***

Утро ворвалось в комнату не через окна, а через резкий, бесцеремонный стук в дверь. Украина подскочил на кровати, мгновенно сжимаясь в комок и натягивая одеяло до самого подбородка. Сердце забилось о ребра, как обезумевший метроном. В этом доме не было отчима, но рефлексы, выработанные годами пыток, не исчезали от одного поворота ключа. Америка вылетел из гардеробной — помятый, в растянутой футболке, с диким взглядом. — Кто там еще?! — рявкнул он, подходя к двери. — Это я. Открой, — голос Канады за дверью звучал глухо и неестественно официально. Америка бросил быстрый взгляд на Украину. Тот сидел неподвижно, его лицо в утреннем свете казалось серым пятном, а пальцы так сильно вцепились в одеяло, что костяшки побелели. США помедлил, затем повернул замок. Канада вошел быстро. Он выглядел безупречно — свежая рубашка, аккуратная прическа, — но его глаза бегали, избегая смотреть в сторону кровати. Он принес небольшую сумку. — Я забрал его вещи из особняка, пока мать была у юристов, — Канада поставил сумку у порога, словно она была заминирована. — Америка, нам нужно поговорить. Наедине. — Говори здесь, — Америка прислонился к косяку, скрестив руки на груди. Его тон не предвещал ничего хорошего. Канада наконец поднял взгляд на брата, игнорируя Украину так старательно, что это физически ощущалось как удар. — Мать в ярости. Она собирается подать заявление о похищении. Отчим... он настраивает полицию. Они говорят, что Украина нестабилен и нуждается в принудительном лечении. Ты понимаешь, во что ты ввязываешься? Это не школьная драка, это репутация нашей семьи. — Репутация? — Америка издал короткий, лающий смешок. — Ты серьезно сейчас говоришь о репутации, стоя в паре метров от человека, которого в том доме медленно убивали? — Я просто... я реалист! — Канада сорвался на повышенный тон. — Украина сломлен, Америка. Ты не сможешь его починить. Ему нужны специалисты, а не твои игры в спасателя. Посмотри на него! Он даже не реагирует на нас. Украина действительно не реагировал. Он смотрел в окно, где по стеклу медленно сползала капля утренней росы. Слова Канады о «реализме» и «нестабильности» ложились на его плечи могильной плитой. Он снова был лишь темой для обсуждения, объектом, который нужно куда-то пристроить. — Знаешь, в чем твоя проблема, Кан? — Америка подошел к брату вплотную, и его голос стал опасно тихим. — Тебе страшно признать, что ты струсил. Тебе проще назвать его «неисправным», чем посмотреть на эти синяки и признать, что ты позволил этому случиться. — Я не позволял! — Канада отступил на шаг. — Ты ушел из больницы. Ты оставил его одного, зная, куда он вернется. Так что забирай свою «репутацию» и проваливай. Канада стоял, тяжело дыша, его лицо покраснело от унижения и бессилия. Он бросил короткий, косой взгляд на Украину — в нем не было любви, только та самая брезгливая жалость, которая жгла сильнее ненависти. — Ты пожалеешь об этом, — бросил Канада и стремительно вышел, захлопнув дверь. В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была отравлена. Украина медленно опустил голову на колени. — Он прав, — прошептал он в пустоту. — Я сломлен. Ты только зря портишь отношения с семьей. Америка не ответил сразу. Он подошел к сумке с вещами, пнул её ногой и обернулся. — Плевать на отношения. И плевать на то, что ты сломлен. У нас в гараже полно старых тачек, которые выглядят как мусор, но они всё еще ездят быстрее всех этих люксовых жестянок. Он сел на пол прямо перед кроватью, глядя на Украину снизу вверх. — Мать придет сюда с копами. И отчим придет. Но этот дом — моя территория. Здесь действуют мои законы. А мой главный закон сейчас: никто. Тебя. Не. Тронет. Украина поднял глаза. Впервые он увидел в Америке не врага и не шута. Он увидел человека, который готов сжечь всё вокруг просто ради того, чтобы тишина в этой комнате оставалась безопасной. — Зачем?.. — снова спросил он, не в силах поверить. — Потому что мне чертовски интересно посмотреть, что останется от этого «идеального отличника», когда он наконец перестанет бояться, — Америка оскалился в своей привычной, колючей манере, но его глаза оставались серьезными. — И еще потому, что я хочу увидеть рожу твоего отчима, когда он поймет, что его собственность теперь принадлежит самому отбитому подонку в этом городе.

***

Америка не врал насчет копов. Они приехали через три часа — две патрульные машины и представитель опеки, сухая женщина с папкой, в которой уже лежало предписание о «немедленном возвращении несовершеннолетнего законным представителям». Сквозь щель в шторах Украина видел, как на подъездную дорожку мягко вырулил «Мерседес» матери. Она вышла из машины, поправляя солнцезащитные очки, и даже на расстоянии её фигура излучала ледяную уверенность. Следом за ней показался отчим. Он не спешил. Он просто стоял у ворот, засунув руки в карманы пальто, и смотрел на окна дома Америки с той самой хозяйской ухмылкой, от которой у Украины сводило челюсть. — Они здесь, — голос Украины превратился в сухой шелест. Он инстинктивно попятился вглубь комнаты, сбивая со стола пустую чашку. Та со звоном разбилась. Америка, который до этого сосредоточенно возился с ноутбуком, медленно поднялся. Он выглядел на удивление спокойным, но это было то самое спокойствие, которое бывает в эпицентре торнадо. — Сядь в углу, за кроватью, чтобы тебя не было видно из дверного проема, — бросил он, натягивая чистую толстовку. — И что бы ты ни услышал — не выходи. Понял? — Америка, они заберут меня... закон на их стороне... — Украина начал задыхаться. Стены комнаты начали сужаться, превращаясь в ту самую ванную в «Тихой гавани». США подошел к нему, схватил за плечи и сильно встряхнул. — Смотри на меня! В этом доме закон — это я. Мой отец купил этот участок, и ни один коп не войдет сюда без ордера на обыск. А ордера у них нет, только бумажка от твоей мамаши. Внизу раздался требовательный звонок в дверь. Затем удары кулаком. Америка вышел, заперев Украину снаружи на два оборота. Украина осел на пол, прижавшись ухом к ковру, пытаясь уловить звуки снизу. Его трясло так сильно, что зубы стучали. Сначала были глухие голоса. Потом — визг матери. — Где мой сын?! Ты похитил его, ты, мерзкий мальчишка! Офицер, арестуйте его немедленно! — Мадам, — голос Америки звучал издевательски громко и четко. — Ваш сын находится здесь по собственной воле. Ему девятнадцать. Он совершеннолетний по законам этого штата уже три месяца. Какое «похищение»? Какая «опека»? Вы ошиблись адресом. Наступила тишина. Украина замер. Девятнадцать? Он совсем забыл про свой день рождения — тот день он провел в клинике под капельницами, даже не осознав, что юридически больше не принадлежит матери. — Он болен! Он невменяем! — это уже был голос отчима, низкий, рокочущий. — У нас есть справки из клиники! — Справки, которые вы сами и оплатили? — Америка, судя по звуку, подошел к самой двери. — Мои юристы уже изучают счета «Тихой гавани». И знаете, что они нашли? Странные переводы от вашей фирмы за «особые условия содержания». Если полиция войдет сюда, я предоставлю им не только Украину, но и встречный иск об издевательствах и превышении полномочий. Хотите рискнуть? Послышался какой-то шум, звук борьбы и резкий окрик полицейского: «Сэр, отойдите от парня!». — Послушай меня, щенок, — отчим, судя по всему, прошипел это прямо в лицо Америке. — Ты не знаешь, во что ввязался. Отдай его, и мы разойдемся миром. — Миром? — Америка рассмеялся, и в этом смехе было столько яда, что Украина невольно поежился. — Мир закончился в тот момент, когда ты оставил следы на его шее. Офицеры, вы видите эти камеры на воротах? Они зафиксировали, как этот человек только что пытался напасть на меня на моей частной территории. Я требую, чтобы вы выставили этих людей за ворота. Через десять минут всё стихло. Украина услышал хлопки автомобильных дверей и звук отъезжающих машин. Еще через мгновение ключ повернулся в замке, и в комнату вошел Америка. Он был бледным, его руки мелко дрожали, но на губах играла победная, хищная улыбка. Он подошел к Украине и протянул ему телефон. — Твоя мать заблокирована. Отчим — тоже. Я нанял охрану, они будут дежурить у входа круглосуточно. Украина поднял на него глаза. Внутри него что-то, что было натянуто до предела, наконец лопнуло, пуская по телу волну облегчения, смешанную с диким, изнуряющим рыданием. Он уткнулся лбом в колено Америки, захлебываясь слезами, которые не мог выпустить годами. Америка замер, не зная, что делать. Его рука зависла над головой Украины, медля, а потом неуклюже, почти грубо, легла на затылок парня, прижимая его ближе. — Хватит сырость разводить, — проворчал он, но не оттолкнул. — Теперь начинается самое сложное. Тебе придется начать жрать, Украина. Потому что я не собираюсь воевать с твоим отчимом ради того, чтобы ты просто загнулся от голода в моей спальне.