Вне рейтинга (3)

Пиццерия «У Луиджи» встретила их гулом голосов, запахом дрожжевого теста и агрессивно-аппетитным ароматом чеснока. Здесь не было пафоса особняков, только потертые деревянные столы и красный неон на окнах. Америка чувствовал себя здесь как рыба в воде — он сразу направился к барной стойке, перекинувшись парой фраз с владельцем, который, судя по всему, знал его уже лет десять. — Две «Адских», с двойным слоем халапеньо и пепперони, — объявил США, плюхаясь на скамью в углу. — И два стакана ледяной колы. Украина сел напротив, оглядывая помещение. Здесь было шумно, люди смеялись, кто-то спорил о футболе — обычная жизнь, которая казалась ему почти инопланетной еще пару недель назад. — Здесь... шумно, — заметил он, чуть поводя плечами. — Это называется «жизнь», отличник, — Америка откинулся на спинку, постукивая пальцами по столу. — Привыкай. Здесь никто не будет смотреть на тебя, как на экспонат. Ты здесь такой же, как все — просто парень, который хочет набить желудок. Через десять минут на столе появилась пицца. Она выглядела как маленькое поле битвы: красные кружочки пепперони плавали в расплавленном сыре, а поверх всего этого лежали ярко-зеленые и красные кольца перца, от которых уже исходил отчетливый, едкий аромат. Америка не раздумывая взял кусок. — Ну, погнали. Выжигаем всё лишнее. Украина взял свой кусок. На вкус это было как жидкое пламя. Острый перец ударил по рецепторам почти мгновенно, заставив глаза на секунду прослезиться. Но это было не то жжение, которое причиняло боль. Это было жжение, которое очищало. — Уф, — Америка сделал большой глоток колы, и его лицо порозовело. — Теперь я понимаю, почему ты просил острую. Она реально... отрезвляет. — Я чувствую себя так, будто у меня внутри пожар, — Украина вытер губы салфеткой. Он чувствовал, как по спине стекает пот, как пульсирует кровь в висках. — И это чертовски приятно. — Это и есть жизнь, солнце, — Америка внезапно посерьезнел. Он отставил кусок в сторону и посмотрел на Украину, ловя его взгляд. — Слушай, завтра в зале суда... там не будет никакой «Адской пиццы». Там будет холодно, скучно и отвратительно. Твой отчим будет пытаться давить на жалость, мать будет разыгрывать спектакль «убитой горем родительницы». Они будут пытаться вернуть тебя в ту «рамку», в которой ты был удобен. Украина медленно жевал, чувствуя, как острота перца борется с горечью воспоминаний. — Я знаю. — Ты не должен отвечать им, — продолжал Америка, подаваясь вперед. — Ты должен смотреть на них так, будто они — пустое место. Как будто ты смотришь сквозь них. Это их убьет быстрее любого крика. Ты — тот, кто выжил. А они — те, кто проиграл. Помни об этом. — Я не буду кричать, — ответил Украина, глядя прямо в глаза Америки. — Я просто скажу правду. Одного раза достаточно. Америка кивнул, удовлетворенный этим ответом. Он снова взял кусок пиццы. — Ладно. А теперь давай уничтожим эту еду, пока она не уничтожила нас. Оставшуюся часть ужина они провели в почти спокойной беседе. Америка травил байки о своих школьных проделках — о том, как он подменил отчет о практике у какого-то заносчивого профессора, или как его чуть не выгнали из футбольной команды за драку в столовой. Он делал это легко, без тени бахвальства, просто чтобы заполнить тишину, чтобы дать Украине возможность привыкнуть к нормальному человеческому общению. Украина слушал, изредка вставляя едкие комментарии, и удивлялся тому, как сильно изменился его собственный мир. Всего месяц назад он мечтал о том, чтобы уснуть и не проснуться. А сегодня он сидел в шумной пиццерии, ел невероятно острую пиццу, спорил с самым невыносимым парнем в городе и знал, что завтра он будет стоять в суде — не как жертва, а как человек, который вырвал свою жизнь из чужих рук. Когда они вышли на улицу, воздух казался прохладным и сладким. — Ну что, — Америка достал ключи от машины, — домой? Или прокатимся по ночному городу? Мне нужно сжечь остатки этого халапеньо в крови, иначе я не усну. Украина посмотрел на ночные огни города, которые отражались в стеклах витрин. — Прокатимся, — решил он. — Мне нужно просто... просто подышать этим воздухом. Америка ухмыльнулся, открывая пассажирскую дверь. — Отличный выбор. Музыку на полную, окно настежь. Завтрашний день принадлежит нам, Укр. Давай сделаем его незабываемым для них. Они сели в машину, и когда двигатель взревел, разрывая ночную тишину, Украина смотрел вперед — туда, где город сиял миллионами огней, и где он наконец-то начал путь к самому себе. — Пицца — это для детей, — Америка резко выкрутил руль, разворачивая машину в сторону центра, где небоскребы расцветали неоновыми огнями. — Нам нужно что-то, что вышибет из головы всё остальное. Мы едем в «Zero». Украина, который до этого расслабленно наблюдал за тем, как городские огни сливаются в одну сплошную линию, чуть подался вперед. — В тот клуб, откуда выносят вперед ногами? — Именно, — оскалился Америка. — Я хочу сегодня вообще не помнить, как меня зовут. И ты, я уверен, тоже. Клуб встретил их стеной звука, от которой вибрировала грудная клетка. Воздух внутри был густым, пах дорогим парфюмом, спиртным и чем-то электрическим. Вспышки стробоскопов дробили реальность на тысячи осколков. Америка сразу направился к бару, расталкивая толпу с такой уверенностью, будто весь этот зал принадлежал ему. — Четыре порции текилы. Сразу, — бросил он бармену. Украина стоял рядом, чувствуя, как пульсирующий бас проникает прямо в кости. Он схватил стакан, не дожидаясь, пока Америка договорит, и опрокинул его в себя. Огонь прошелся по горлу, оставив приятное онемение. — Еще, — коротко бросил он, подвигая пустую рюмку обратно. Америка удивленно поднял бровь, но тут же расхохотался. — Ну даешь! Ладно, давай догоняй. Они пили шотами один за другим, не считая. Алкоголь быстро начал превращать окружающий мир в яркое, бессмысленное пятно. В какой-то момент Украина перестал видеть лица людей вокруг — только силуэты, движущиеся в ритме, который он чувствовал кожей. — Знаешь, — Америка перекрикивал музыку, наклонившись к самому уху Украины. Его голос звучал хрипло и странно близко. — Ты сейчас выглядишь так, будто тебе плевать на всё. И это... чертовски красиво. Украина рассмеялся, хотя звук утонул в реве динамиков. Он чувствовал, как мир вокруг него раскачивается. — Мне и правда плевать! — крикнул он в ответ. — На всё! Он потянулся к барной стойке, чтобы заказать еще, но рука соскользнула, и он едва не потерял равновесие. Америка тут же подхватил его, притянув к себе, чтобы удержать. В этот момент между ними исчезли все дистанции. Оба были пьяны в стельку, оба дышали тяжело и часто. — Еще! — Украина снова ударил ладонью по стойке, чувствуя, как координация окончательно уходит из-под контроля. — Америка, наливай еще! Америка, чьи глаза уже блестели нездоровым, пьяным азартом, жестом приказал бармену повторить. Он был так же нетрезв, его движения стали размашистыми и неловкими. — Пьем за то, что мы здесь! — он поднял рюмку, едва не пролив её. — За нас! И за то, что завтрашний день — это чья-то чужая проблема! Украина чокнулся с ним с такой силой, что стекло звякнуло. Он выпил, чувствуя, как внутри разливается приятная, отупляющая пустота. Здесь, в этом дурмане, больше не существовало ни судов, ни прошлого, ни тяжелых разговоров. Была только музыка, обжигающий алкоголь и Америка, который держал его за плечо так крепко, словно боялся, что если отпустит, то Украина просто испарится. — Танцевать, — вдруг сказал Украина, хотя едва держался на ногах. — Я хочу танцевать. Америка захохотал, хватая его за руку и увлекая в самую гущу танцующей толпы. Их швыряло из стороны в сторону, они сталкивались с другими людьми, но им было всё равно. Украина кружился, не чувствуя пола, чувствуя только бешеное сердцебиение и тепло чужой руки на своей спине. В ту ночь они не искали смысла. Они искали забвения. И в этом клубе, под кислотными лучами лазеров, они были просто двумя парнями, которые забыли, кто они такие, и которым, наконец, стало совершенно всё равно.

***

Такси везло их через пустой город, и весь путь слился в один сплошной поток огней и смазанных силуэтов. В тесной машине они сидели, прижавшись друг к другу, и Украина чувствовал, как от Америки исходит жар — смесь дорогого парфюма, алкоголя и той самой дикой энергии, которая в клубе казалась угрожающей, а сейчас — притягательной. Они ввалились в дом, как два урагана. В прихожей Америка споткнулся о ковер, потянул Украину за собой, и они, путаясь в ногах и заливаясь хриплым, пьяным смехом, врезались в стену. Тишина дома после грохота клубной музыки казалась неестественной, почти давящей, но в этой тишине их собственное сбивчивое дыхание звучало оглушительно громко. — Чертовски... хороший вечер, — выдохнул Америка, прижимаясь лбом к плечу того, кто стоял перед ним. Его голос был низким, пропитанным текилой. Украина не ответил. Он просто подался вперед, чувствуя, как мир вокруг него раскачивается, словно палуба корабля. Они доковыляли до спальни, не включая свет, и свалились на кровать, как подкошенные. Пружины жалобно скрипнули под их весом. В комнате было темно, только тусклый свет луны пробивался сквозь щель в шторах, очерчивая контуры тел. Алкоголь в крови требовал движения, сбрасывания оков, но сейчас, когда они оказались в горизонтальном положении, всё вдруг замерло. Украина лежал на спине, тяжело дыша. Его грудная клетка вздымалась, футболка задралась, открывая кожу, которая казалась бледной в лунном свете. Америка лежал рядом, почти вплотную, и когда он повернулся, его дыхание опалило лицо Украины. В этот момент пьяная веселость испарилась. На её место пришло тяжелое, вязкое напряжение. Америка протянул руку и, неловко, почти неуклюже, провел пальцами по линии челюсти Украины, а потом задержал их на его губах. Это было движение не из вежливости и не из желания подколоть. Это был жест человека, который вдруг осознал, насколько близко находится другой. Украина не отстранился. Напротив, он почувствовал, как сердце пропускает удар. В этой темноте, когда остатки разума были затуманены спиртным, все барьеры, которые они возводили между собой, рухнули. Америка приподнялся на локте, нависая сверху. Его глаза, привыкшие к темноте, впились в лицо Украины. В этой тишине между ними проскочила искра — острая, почти болезненная, как удар тока. Америка чуть наклонился, его губы оказались в миллиметре от губ Украины, и в этом зазоре воздух стал наэлектризованным до предела. Украина почувствовал, как пальцы Америки запутались в его волосах, оттягивая голову чуть назад. Это было властно, требовательно и совершенно вне рамок того «союзничества», которое они выстраивали. В глубине души Украина понимал: стоит им сейчас сделать вдох, стоит им податься навстречу — и назад пути уже не будет. Всё, что было между ними до этого — тренировки, споры, спасение — сейчас сжалось в одну точку, в одну точку контакта. Америка не сводил с него глаз, в которых горело что-то первобытное, лишенное всякой иронии. Он медленно провел большим пальцем по нижней губе Украины, и это прикосновение было настолько интимным, что по спине последнего пробежала дрожь. Это больше не было похоже на пьяный кураж. Это был момент истины. Искра вспыхнула и стала пожаром, поглощая всё вокруг, оставляя их двоих в этой комнате один на один с тем, что они оба так долго старались не замечать. Америка первым сократил оставшиеся миллиметры, и этот поцелуй был далек от нежности. Он был резким, почти болезненным, пропитанным привкусом текилы и той накопившейся за недели ярости, которая из защитной превратилась в жгучее желание. Украина ответил с той же жадностью, вцепившись пальцами в плечи Америки, сминая ткань его футболки, словно пытаясь удержаться на поверхности океана. Алкоголь в крови действовал как катализатор — движения были лихорадочными, немного неуклюжими из-за потери координации, но от этого еще более отчаянными. Америка тяжело дышал, его ладони, грубые и горячие, скользили по телу Украины, изучая его, как будто видели впервые. Он сдернул футболку с Украины, небрежно отбросив её куда-то в темноту, и его пальцы тут же впились в кожу, оставляя на ней легкие, но ощутимые следы. Украина чувствовал себя обнаженным не только физически, но и морально. Каждое прикосновение вызывало электрический разряд, проходящий сквозь нервную систему. Когда они начали избавляться от остатков одежды, это превратилось в хаотичную борьбу — пуговицы не слушались пьяных пальцев, ткань цеплялась, но никто не хотел останавливаться. Их тела сталкивались, разделенные лишь тонким слоем оставшейся одежды, и это трение заставляло дыхание сбиваться окончательно. Америка навалился сверху, придавливая его к матрасу своим весом. Он целовал линию шеи, ключицы, спускаясь ниже, и каждый его вдох на коже ощущался как ожог. Украина выгнулся навстречу, его голова запрокинулась, а в горле застрял короткий, сдавленный стон, который он даже не пытался сдержать. В этой комнате больше не было секретов, не было ролей — только двое мужчин, одурманенных желанием, которые пытались стереть грань между собой. Они двигались рвано, сбиваясь с ритма. Америка был напористым, его руки блуждали по спине, по бедрам, крепко сжимая, словно желая оставить на теле партнера свое клеймо. Украина же, полностью отдавшись этому нахлынувшему чувству, отвечал ему с такой же интенсивностью. Он чувствовал, как жажда, копившаяся неделями, теперь выплескивается наружу, смывая последние остатки сдержанности. Когда их тела, наконец, соединились в полной темноте, это было похоже на столкновение двух стихий. Комната наполнилась звуками тяжелого, сбивчивого дыхания, скрипом кровати и приглушенными возгласами, которые тонули в тишине дома. Это была не классическая близость, а скорее экзорцизм: они сбрасывали с себя груз прожитого, перекрывая боль физическим наслаждением. Америка прижимал Украину к себе так сильно, будто боялся, что если ослабит хватку, тот растворится. Он шептал что-то бессвязное прямо в губы, и в эти моменты от его обычной язвительности не оставалось и следа. Украина чувствовал, как каждый его нерв натянут до предела, как реальность сужается до точки контакта, до тепла чужого тела, до ощущения того, что он больше не один. Они были пьяны не только спиртным, но и друг другом. Их движения становились все быстрее, все неистовее, стремясь к кульминации, которая должна была сжечь все сомнения. В какой-то момент Украина почувствовал, как мир вокруг него начинает дрожать, как цвета и звуки смешиваются в один яркий, ослепительный поток. Когда напряжение достигло пика, он вцепился в простыни, не в силах вымолвить ни слова, а Америка притянул его к себе еще ближе, окончательно теряя контроль, и их дыхание слилось в один прерывистый стон, растворяясь в ночной тишине. Последовавшая за этим тишина была тяжелой, пропитанной ароматом их тел и остатками алкогольного дурмана. Они лежали, спутавшись конечностями, не в силах пошевелиться, чувствуя, как бешеный ритм сердец постепенно замедляется. В этой темноте, среди разбросанной одежды и сбитых простыней, они наконец-то нашли то, чего так долго избегали — момент абсолютной, кристально чистой честности, где не нужно было ничего доказывать, кроме самого факта того, что они есть друг у друга. Тишина в комнате после того, как улегся адреналиновый шторм, была почти осязаемой. Окна были приоткрыты, и внутрь просачивался предрассветный холод, смешиваясь с душным, горячим воздухом, который они создали своими телами. Америка первым сел на кровати, сбросил с себя простыни и потянулся к пачке сигарет на прикроватной тумбочке. Огонек зажигалки на секунду выхватил из темноты его лицо — сосредоточенное, жесткое, с капельками пота на висках. Он глубоко затянулся, глядя куда-то в пустоту, а потом выпустил дым в сторону окна. Украина лежал неподвижно, глядя в потолок. Сердце всё еще колотилось, но уже ровно, спокойно. Внутри не было того пустого, рваного чувства, которое он привык ассоциировать с близостью. Наоборот, впервые за долгое время он чувствовал себя цельным, собранным в одну точку. — Ты не жалеешь? — голос Америки прозвучал хрипло, непривычно тихо. Он не оборачивался, продолжая смотреть в темноту. Украина перевернулся на бок, опираясь на локоть, и внимательно посмотрел на профиль того, кто еще час назад был для него почти недосягаемой фигурой силы, а теперь стал человеком, с которым он разделил самое интимное из возможных состояний. — Жалею? — Украина усмехнулся. — Я перестал жалеть о чем-либо в тот момент, когда мы вышли из той забегаловки. Сегодняшняя ночь — это не ошибка, Америка. Это... результат. Мы оба к этому шли. Америка коротко хмыкнул, но по его плечам было видно, что он расслабился. Он повернулся, опираясь спиной на изголовье кровати, и протянул сигарету Украине. Тот взял её, сделав глубокий вдох. Едкий дым привычно ударил по легким, заземляя их обоих в реальности. — Знаешь, — Америка снова посмотрел на него, и в его взгляде больше не было той хищной искры, которая горела в клубе. Там была странная, почти пугающая серьезность. — Я никогда не думал, что буду чувствовать себя так... спокойно рядом с кем-то. Обычно мне хочется либо драться, либо куда-то бежать. А сейчас... кажется, я просто хочу, чтобы утро наступило как можно позже. — Но оно наступит, — напомнил Украина. — Через несколько часов мы будем в суде. Там будут камеры, вспышки, адвокаты, куча людей, которые будут хотеть вывернуть нас наизнанку. Америка перехватил его руку, в которой тот держал сигарету, и крепко сжал пальцы. Его ладонь была горячей и шершавой. — Пусть приходят, — отрезал он, и в его голосе прозвучало прежнее стальное спокойствие. — Теперь у меня есть повод заставить их заткнуться. Теперь это не просто дело о справедливости. Теперь это дело о том, что они посмели тронуть то, что принадлежит мне. Украина замер. Слово «принадлежит» прозвучало не как собственничество, а как признание права на защиту, на эксклюзивность. Он придвинулся ближе, чувствуя тепло чужого тела. — Завтра мы будем готовы, — тихо сказал Украина, прислонившись лбом к плечу Америки. — Я больше не буду ждать, что кто-то другой решит всё за меня. Я буду рядом. — Ты всегда был рядом, — Америка затушил сигарету о пепельницу и лег обратно, увлекая его за собой. — Просто раньше ты был слишком занят тем, чтобы выжить. А теперь... теперь ты просто будешь жить. И я прослежу, чтобы это было максимально громко и нагло. Они лежали в тишине, слушая, как город за окном начинает просыпаться. Расстояние между ними исчезло окончательно, и каждый вдох, каждый вздох становился общим.