Вне рейтинга (3)

Когда они вернулись в особняк США, дом уже не казался Украине чужим. Он казался крепостью. Америка бросил ключи на мраморную консоль в прихожей и, не снимая ботинок, прошел в кухню. — Всё, — выдохнул он, распахивая холодильник. — Прошлого больше нет. Есть только здесь и сейчас. И сейчас мне катастрофически нужно что-то, что не напоминает еду из забегаловки. Украина присел на высокий барный стул, прижимая к груди спасенный блокнот. Его пальцы всё еще подрагивали, но это был уже не тот парализующий тремор, а скорее остаточное напряжение после боя. — Америка, — позвал он. — М-м? — тот выудил из недр холодильника упаковку бекона и пакет яиц. — Почему твой отец разрешил мне остаться? Ты сказал, что он нанял юристов... Но ведь я для него — ходячая проблема. Моя семья уничтожена, репутация в клочьях. Америка замер с яйцом в руке. Он медленно повернулся, и в его взгляде промелькнула странная, несвойственная ему серьезность. — Мой отец... он сложный мужик, — Америка разбил яйцо об край сковороды. — Он всю жизнь строил империю. И он ненавидит слабых. Но еще больше он ненавидит тех, кто проигрывает подонкам. Когда я показал ему документы из «Тихой гавани», он сказал только одно: «Если этот парень выживет после такого и встанет на ноги, он будет стоить десяти таких, как его отчим». Для него ты — инвестиция в справедливость, которая приносит ему удовольствие. Ну и... я сказал ему, что если он тебя выставит, я уйду вместе с тобой. Украина удивленно поднял брови. — Ты бы ушел? Из этого дома? Из-за меня? — Не обольщайся, — Америка тут же вернул на лицо привычную маску цинизма, хотя уши у него слегка покраснели. — Просто мне нравится бесить предков. А уходить в никуда с тощим отличником под мышкой — это отличный способ заставить его понервничать. Зашипело масло. Запах жареного бекона наполнил кухню. Это был простой, домашний запах, от которого в горле у Украины снова встал ком, но на этот раз — теплый. — Дай мне нож, — вдруг сказал Украина, поднимаясь со стула. Америка подозрительно прищурился. — Зачем это? — Я нарежу хлеб. И... — он запнулся, глядя на сковороду. — Я попробую приготовить тосты. Ты сказал, что я должен научиться жарить яичницу. Начнем с чего-то попроще. Америка молча протянул ему нож и разделочную доску. Они стояли плечом к плечу у кухонного острова — два наследника огромных состояний, один из которых был сломан, а второй — озлоблен, и вместе они пытались собрать самый обычный завтрак. — Знаешь, — Америка перевернул бекон, — завтра придут люди из службы безопасности. Мы сменим тебе имя в документах. Неофициально, просто для внутреннего пользования, пока всё не утихнет. Как хочешь называться? Украина на мгновение задумался, отрезая неровный кусок хлеба. Старое имя ассоциировалось с медалями, криками матери и руками отчима. Ему нужно было что-то новое. — Оставь как есть, — наконец сказал он. — Я не хочу прятаться за новым именем. Пусть они видят, что Украина — это не тот, кого они сломали. Это тот, кто остался. Америка довольно хмыкнул. — Пойдет. Только добавь к этому «Украина, который умеет бить в челюсть». Так звучит солиднее. Они ели прямо там, на кухне, сидя на столешнице. Яичница была слегка подгоревшей, а хлеб — слишком толстым, но Украина съел всё до последнего кусочка. Без тошноты. Без страха. Когда они закончили, Америка достал из кармана свой телефон и положил его перед Украиной. — Посмотри. На экране было сообщение от Канады. Всего одна строка: *«Я приду завтра. Без охраны. Хочу поговорить по-настоящему»*. Украина посмотрел на экран, потом на Америку. — Ты позволишь ему войти? — Это тебе решать, — Америка спрыгнул на пол. — Мой замок — твои правила. Но если он начнет ныть про «репутацию», я лично спущу его с лестницы. Украина закрыл глаза, чувствуя, как внутри него укрепляется тот самый стержень, который они начали ковать в подвальном зале. — Пусть приходит. Мне есть что ему сказать. Вечер опустился на город, окрашивая комнату в мягкие сумерки. Украина сидел на кровати, листая свой старый блокнот. Он наткнулся на чистую страницу, взял ручку и твердой рукой написал: *«17 апреля. Я съел завтрак. Я не обернулся. Я жив»*. Это была его первая настоящая победа. И он знал, что завтра, когда придет Канада, он будет встречать его не как тень, а как человек, который наконец-то обрел плоть и кровь. На следующее утро Канада пришел ровно в десять. Он не звонил в звонок — охрана на воротах молча пропустила его по приказу Америки. Украина слышал, как внизу хлопнула тяжелая входная дверь, и этот звук больше не вызвал у него желания спрятаться под кроватью. Напротив, он встал, расправил плечи и подошел к зеркалу. Из отражения на него смотрел парень в растянутой черной футболке Америки; скулы всё еще остро выступали, но в глазах больше не было того стеклянного блеска жертвы. — Он внизу, — Америка заглянул в комнату. Он выглядел на редкость собранным, без привычной ухмылки. — Спускаемся? Или хочешь, чтобы он поднялся сюда? — Спустимся, — твердо ответил Украина. — Это твой дом, а не моя палата. Они спустились в гостиную. Канада стоял у камина, нервно перебирая пальцами край своего кашемирового пальто. Когда он увидел Украину, он замер, и на его лице отразилась целая гамма чувств: облегчение, стыд и глубокое, почти болезненное удивление. — Ты... ты выглядишь иначе, — выдохнул Канада. Его голос дрогнул. — Я выгляжу живым, Кан, — Украина сел в кресло напротив него, не дожидаясь приглашения. Америка прислонился к дверному косяку, скрестив руки на груди и превратившись в немую, но ощутимую угрозу. — Я пришел сказать... — Канада запнулся, глядя в пол. — Вчера отец лишил мать права распоряжаться трастовым фондом. Он официально встал на сторону обвинения. Отчим... его адвокаты пытались договориться о залоге, но судья отказала. Всё серьезно, Украина. — Это хорошие новости, — холодно заметил Украина. — Но ты ведь пришел не за этим. Ты пришел, потому что тебе неуютно в твоем идеальном мире, где твой брат оказался героем, а ты — тем, кто прошел мимо. Канада вскинул голову, в его глазах блеснули слезы. — Я боялся! Да, я струсил! Я видел, что ты таешь, видел, что с тобой что-то не так, но мне было проще верить в твое «РПП от стресса», чем в то, что в нашем кругу происходит такое дерьмо! Я думал, если я буду «нормальным», то и ты подтянешься... — Нормальность не лечит насилие, — отрезал Украина. — Она его маскирует. Ты хотел, чтобы я был удобным. Чтобы я снова стал тем отличником, с которым не стыдно показаться на людях. Но того парня больше нет. Его убили в «Тихой гавани» при твоем молчаливом согласии. В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина. Америка довольно хмыкнул, но промолчал. Канада закрыл лицо руками, и его плечи мелко задрожали. — Что мне сделать? — прошептал он сквозь пальцы. — Как мне это исправить? Украина посмотрел на него. Внутри больше не было той испепеляющей обиды, только ледяная ясность. — Никак. Исправить это нельзя. Но ты можешь перестать лгать себе. И если ты действительно хочешь помочь — свидетельствуй. Расскажи в суде о том, как я менялся. О том, как я боялся возвращаться домой. Твои слова как «хорошего мальчика» будут весить больше, чем все справки Америки. Канада медленно опустил руки. Его лицо было бледным, но взгляд стал тверже. — Я сделаю это. Я уже нанял своего адвоката, чтобы подготовить показания. — Вот и отлично, — Америка наконец подал голос, отлипая от косяка. — Раз с драмой закончили, Кан, проваливай. Нам с Укром нужно ехать в спортзал. У него сегодня первый спарринг, и я не хочу, чтобы он опоздал из-за твоих соплей. Канада горько усмехнулся, глядя на брата. — Ты всегда был мерзавцем, Америка. Но, кажется, ты единственный из нас, у кого оказались яйца сделать то, что правильно. — Оставь свои комплименты для девчонок, — Америка кивнул на дверь. — Увидимся в суде. Когда Канада ушел, Украина почувствовал, как с его плеч свалился последний невидимый груз. Он больше не был один против системы — система начала жрать саму себя. — Ну что, боец? — Америка хлопнул его по плечу, заставляя вздрогнуть, но уже не от страха, а от неожиданности. — Готов попортить шкурку моей груше? — Готов, — Украина улыбнулся. — И знаешь что? После зала я хочу заказать пиццу. Самую огромную, с двойным сыром. Америка закинул спортивную сумку на плечо и на секунду замер у самой двери, прищурившись от яркого утреннего солнца. — Двойной сыр — это серьезная заявка, Укр. Смотри, не подведи свою поджелудочную, она отвыкла от таких излишеств, — он усмехнулся, но в этой усмешке было больше одобрения, чем издевки. Украина шел следом, чувствуя, как кроссовки уверенно вжимаются в ворс ковра. — Моя поджелудочная пережила «Тихую гавань» и твой вчерашний бекон. Думаю, пицца для неё будет как праздник. Они вышли к машине. Америка привычно запрыгнул на водительское сиденье и, не дожидаясь, пока Украина пристегнется, завел мотор. Гул двигателя в этот раз не пугал — он звучал как рокот зверя, готового к прыжку. — Слушай, — Америка вырулил со двора, — а ведь Канада реально пересрал. Ты видел его лицо? Он же до последнего думал, что ты кинешься ему на шею и начнешь рыдать о том, как тебе было плохо. — Он привык к тому, что я — это вечная жалоба без звука, — Украина откинулся на подголовник, подставляя лицо ветру из открытого окна. — Ему было удобно быть моим «спасителем» на расстоянии. А тут вдруг выяснилось, что спаситель — это ты. Самый неподходящий кандидат на роль святого. Америка громко расхохотался, резко перестраиваясь в левый ряд. — Святой Америка! Звучит как название какого-нибудь паршивого вестерна. Нет, Укр, я не святой. Я просто ненавижу, когда кто-то портит чужие вещи. А они портили тебя так долго, что это стало личным оскорблением для моего чувства прекрасного. — «Вещи»? — Украина иронично выгнул бровь. — То есть я всё еще предмет интерьера? — Ты — редкий антиквариат, — парировал Америка, прибавляя скорость. — С трещинами, сколами и сомнительной историей владения. Но теперь ты в моей коллекции. А я свои экспонаты никому не отдаю. Даже если за ними придут с судебным приставом. — Ты неисправим, — Украина покачал головой, но на губах играла легкая улыбка. — Я эффективен, — поправил его США. — А теперь замолкни и настрой музыку. Нам нужно что-то агрессивное. Сегодня в зале я не буду тебя жалеть. Если я увижу, что ты снова начинаешь «уходить в себя» во время удара — получишь по ребрам по-настоящему. Понял? Украина нашел в плейлисте какой-то яростный трек и выкрутил громкость. — Понял. Больше никаких пауз, Америка. Я хочу научиться бить так, чтобы рука не дрожала. — Вот это я понимаю — настрой, — Америка ударил по газу, и машина сорвалась с места, унося их в сторону спортзала, где под слоем пота и боли окончательно ковалось то, что больше никто и никогда не назовет «жертвой». — Америка? — позвал Украина через пару минут, перекрывая гитарный рев. — Что? — Если я всё-таки выбью тебе зуб в спарринге... ты ведь не выставишь меня за дверь? Америка на мгновение отвлекся от дороги, посмотрел на него и хищно оскалился. — Если ты выбьешь мне зуб, я закажу тебе три пиццы. Но сначала я выбью тебе два в ответ. Справедливость, Укр, она такая. — Справедливо, — кивнул Украина, и впервые за годы он чувствовал, что этот сумасшедший ритм жизни — это именно то, что ему нужно, чтобы окончательно проснуться.

***

Спортивный зал в этот час был почти пуст, если не считать запаха свежей резины и ритмичного стука скакалки где-то в глубине. Америка сбросил сумку на скамью и, не тратя времени на лишние слова, указал Украине на центр мата. — Бинтуйся, — бросил он, натягивая свои перчатки. — Сегодня никаких поблажек. Если ты хочешь завтра стоять в суде и не дрожать перед взглядом отчима, ты должен почувствовать, что твои руки — это оружие, а не просто способ держать вилку. Украина молча наматывал бинты, стараясь делать это так же уверенно, как вчера показывал Америка. Костяшки под тканью всё еще ныли, но эта боль была «правильной». Она напоминала о том, что он жив. — Встань в стойку, — скомандовал Америка, выходя на мат. — Закрой челюсть. Плечи выше. Представь, что между нами не дружеская разминка, а черта, за которую ты не позволишь никому перейти. Украина поднял руки. Его локти всё еще немного расходились в стороны, а дыхание сбивалось, но взгляд был прикован к подбородку Америки. — Нападай, — негромко сказал США. Украина сделал шаг вперед и выбросил левый джеб. Америка легко уклонился, даже не моргнув. — Слишком медленно. Ты сомневаешься. Ты думаешь о том, не больно ли мне будет. Забудь про меня. Бей сквозь меня. Украина ударил снова, на этот раз резче. Перчатка глухо хлопнула по лапе, которую Америка выставил в последний момент. — Уже лучше. А теперь отвечай! — Америка внезапно сделал обманное движение и легко, почти ласково, ткнул Украину перчаткой в плечо. — Ты открылся. Если бы это был он, ты бы уже лежал. Ярость, холодная и колючая, вспыхнула в груди Украины. Он вспомнил, как беспомощно лежал на кафеле в ванной, пока над ним нависала тень отчима. Он вспомнил, как мать отворачивалась, прибавляя громкость телевизора. Он сделал выпад. Раз, два — серия ударов. Америка едва успевал подставлять блоки, его глаза азартно блеснули. Украина не останавливался. Он вкладывал в каждый замах всю ту пустоту, которую в него вкачивали годами. — Вот так! — выкрикнул Америка, блокируя тяжелый хук. — Давай, выплесни это всё! Украина задыхался, пот заливал глаза, но он продолжал бить. В какой-то момент он прорвал оборону и перчатка вскользь задела скулу Америки. США отшатнулся, и на его лице на секунду проступило искреннее удивление, которое тут же сменилось хищным восторгом. — Ого... — Америка коснулся щеки перчаткой. — А у «отличника»-то прорезались зубы. Украина остановился, тяжело опираясь руками о колени. Его грудь ходила ходуном, а сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть из горла. — Я... я задел тебя? — прохрипел он. — Ты чуть не вынес мне челюсть, придурок, — Америка рассмеялся, стягивая шлем. — И это было чертовски круто. Он подошел и сильно сжал плечо Украины, встряхивая его. — Посмотри на себя. Ты стоишь. Ты дышишь. Ты только что ударил того, кто сильнее тебя. Запомни это чувство. Завтра, когда увидишь ту рожу в зале суда, вспомни этот удар. Он больше не хозяин, Украина. Он просто мешок с костями, который скоро сгниет за решеткой. Украина выпрямился. Дрожь в руках утихла, сменившись приятным теплом. Он посмотрел на свои перчатки, потом на Америку. — Ты прав, — сказал он, вытирая пот со лба. — Я запомню. — А теперь — душ и за пиццей, — Америка подхватил сумку. — Я обещал три, если выбьешь зуб. Зуб на месте, но за такую наглость одну я тебе всё-таки должен. И только попробуй оставить хоть один коробочный край — заставлю отрабатывать на скакалке до утра. Они вышли из зала, когда на улице уже начали зажигаться фонари. Украина шел рядом с Америкой, и впервые за долгое время он не чувствовал себя тенью. Он был частью этого шумного, агрессивного города. Он был парнем, который умеет драться за свою жизнь. — Америка? — спросил он, когда они уже садились в машину. — Чего опять? — А какой твой любимый вкус? Ну, пиццы. Америка задумался на секунду, вставляя ключ в зажигание. — Острая. С перцем халапеньо. Чтобы горело так, что забываешь обо всём остальном. — Тогда закажем две острые, — решил Украина. — Я хочу чувствовать, как горит. Чтобы окончательно выжечь всё старое. Америка ударил по рулю ладонью и нажал на газ. — Наш человек! Погнали, пока всё не разобрали. Машина сорвалась с места, оставляя позади тишину спортзала. Впереди был вечер, полный острой еды, дурацких шуток Америки и предвкушения завтрашнего дня, который должен был стать финальной точкой в их общей войне.