Сборник ненаписаных историй.

      Площадь была пуста, как сцена после последнего поклона. Фонарь не горел, мост чернел в темноте, аптека казалась нарисованной декорацией. Свет был погашен — и в городе, и между ними. Если бы кто-то наблюдал со стороны, он бы сказал: спектакль сыгран чисто, убедительно. Станиславский поверил бы. Они разошлись без крика, без истерики, слишком спокойно для людей, которые ещё вчера держались за руки и считали шаги — раз, два, три, четыре — переходя через этот самый мост.       Она сказала, что всё стало похоже на старое кино: чёрно-белое, немое, как будто это были не они и не их любовь. Он хотел возразить, но понял, что больше анализирует её слова, чем чувствует их. Он всегда уходил в голову, когда становилось больно. Разбирал отношения как сценарий, искал логические ошибки, драматургию, причины. И в какой-то момент между ними действительно стало больше мыслей, чем дыхания.       После её ухода мир стал плоским. Площадь — бутафорской, свет — ненастоящим. Он не помнил, как именно всё оборвалось. Помнил только ощущение пустоты внутри, будто из него вынули декорации и оставили голый каркас. А потом — резкий обрыв.       Когда он открыл глаза, над ним был белый потолок и холодный свет ламп. Доктора склонились слишком близко, их голоса звучали глухо, как через воду. Кто-то говорил о давлении, кто-то — о времени. Он попытался вдохнуть, но воздух не шёл глубоко, застревал где-то под рёбрами. И в этой удушающей паузе он вдруг понял, что перестал дышать ещё тогда, на мосту, когда она сказала «всё».       Он вспомнил её не лицом — телом. Тепло кожи, как она смеялась, когда он целовал ниже губ, в шею, в ключицы, спускаясь туда, где слова перестают иметь значение. Это было не про страсть ради страсти, а про подтверждение жизни. Про заземление. Пока они касались друг друга, они существовали по-настоящему, не как роли, не как персонажи, а как живые тела с дыханием и пульсом. «Дыши глубже», — говорила она, когда он замирал. Он всегда жил слишком высоко — в мыслях, в анализе, в страхе потерять. А нужно было просто чувствовать.       И вдруг она оказалась рядом. Не в воспоминании — у кровати. Спокойная, ясная, как в тот первый день. Она смотрела на него без упрёка.       — Ты опять убежал в голову, — сказала она тихо. — Спустись.       Он хотел спросить, настоящая ли она, но не смог. Она коснулась его груди, провела ладонью вниз, будто напоминая, где начинается тело и где заканчиваются страхи.       — Дыши глубже.       Он вдохнул. Воздух резал лёгкие, но входил. Сердце ударило сильнее.       — Помни, как это было, — прошептала она и наклонилась, касаясь губами его шеи, ниже, туда, где пульсирует жизнь.       На секунду всё стало реальным. Боль — реальной. Тепло — реальным. Он вдохнул ещё раз, глубже, чем за последние месяцы. Аппаратура запищала резче, голоса врачей стали громче, кто-то произнёс его имя.       А потом звук вытянулся в одну длинную, ровную линию.       Он стоял на той же площади. Фонарь горел тёплым светом, мост тянулся вперёд, аптека светилась в темноте. Она была рядом. Живая. Спокойная.       — На три-четыре? — спросила она.       Он кивнул.       Они взялись за руки и пошли по мосту, считая шаги. Мир больше не был чёрно-белым. В нём было дыхание.       В палате врачи накрыли тело простынёй.       В кадре снова никого не было.       Свет погас.       Но проектор ещё долго продолжал крутиться.