Сибирь

Алексей Павлов — человек… нет, чудовище, разрушивший столько жизней. По дороге в ближайший населённый пункт — Иркутск — в сопровождении службы безопасности и Следственного комитета я узнала немного больше о директоре базы. Машина мчалась по заснеженной трассе, оставляя позади горы Сибири и руины «Рубина». За окном мелькали хвойные леса, укутанные в снежные шубы; морозный воздух пробивался сквозь щели, а я всё ещё не могла до конца осознать, что всё позади. Как оказалось, Павлов давно работал на государство — ещё в СССР. Он был министром обороны, уважаемым человеком с блестящей карьерой. Его портрет висел в кабинетах высших чинов, его слово имело вес. Но постепенно в нём крепла убеждённость: государство действует не так, как должно. Он видел бюрократическую инерцию, непродуманные решения, равнодушие к судьбам людей — и это разъедало его изнутри. Перелом наступил в девяностом году. Тогда Павлов потерял сына и жену. Виной тому стали массовые беспорядки в Душанбе. В тот день погибло не так много людей по меркам истории, но родные Павлова оказались случайными жертвами хаоса. Он стоял у их могил, сжимал кулаки и клялся, что отомстит — не конкретным людям, а государству, которое, по его мнению, не сделало ничего, чтобы предотвратить трагедию и решить конфликт мирным путём. Уже тогда у Павлова были сторонники в КГБ — их оказалось достаточно, чтобы начать действовать в обход официальных структур. В том же девяностом году он нашёл и оборудовал базу в горах Сибири. Они назвали свою организацию «Рубин» — в честь камня, который, по легенде, даёт власть и силу. Но сразу браться за радикальные шаги Павлов не стал. Первые годы — с семьдесят восьмого по девяносто первый — ушли на эксперименты. Он и его приближённые пробовали разные методики, ошибались, пересматривали подходы, оттачивали схемы. Это был долгий процесс поиска «идеальной модели»: как из обычных детей вырастить послушных, выносливых, безжалостных исполнителей. Лишь к весне девяносто первого года «Рубин» перешёл к систематической вербовке детей. Теперь у них были отработанные процедуры отбора, программы подготовки, сеть прикрытия. База начала работать в полную силу — и с этого момента число сломанных судеб стало расти с пугающей скоростью. Сначала это были сироты, потом — похищенные, затем — дети из неблагополучных семей, которых никто не станет искать. Павлов и его люди внедряли их в высшие чины, готовили как агентов влияния, делали то, что, по мнению Алексея, было «правильно». Он верил, что только так можно изменить мир — через контроль, через страх, через уничтожение старого порядка. Может, его затея и увенчалась бы полным успехом. В частности, благодаря базе произошёл распад… Но всё это делалось не с благими намерениями. Кража детей, опыты над ними, эксперименты с препаратами, ломающие психику, — всё ради того, чтобы сделать из них первоклассных убийц. Он строил империю на костях невинных, верил, что цель оправдывает средства. Сейчас этот человек мёртв — убит моими руками, которые тоже по локоть в крови. Но мне не стало легче. Я смотрела на мелькающие за окном деревья и понимала: облегчение не приходит так просто. Слишком много боли, слишком много потерь. Но одно я знаю точно: жить обычной жизнью, зная, что он жив и находится в тюрьме, я бы не смогла. Особенно зная, что он не оставил попыток и продолжал то дело, которое начал. Его идеи, его методы, его философия — всё это могло возродиться. И тогда всё началось бы заново. Я закрыла глаза, пытаясь отогнать воспоминания: лицо Павлова в последние секунды его жизни, таймер, отсчитывающий секунды до самоуничтожения, крики солдат, запах крови и гари… Я открыла глаза. Рядом со мной сидел представитель Следственного комитета — мужчина лет пятидесяти, с усталыми глазами и аккуратно подстриженными седыми усами. Он держал в руках папку с документами и смотрел на меня с осторожным сочувствием. — Мы почти на месте, — продолжил он. — В Иркутске вас осмотрят врачи, а потом мы зададим несколько вопросов. Ничего сложного, просто формальности. Я кивнула, глядя в окно. Город уже виднелся на горизонте — огни улиц, силуэты зданий, жизнь, которая шла своим чередом, не зная о том, что произошло в горах. «Всё позади», — повторила я про себя. Но где‑то глубоко внутри понимала: настоящее испытание только начинается. Теперь нужно научиться жить с тем, что я сделала, с тем, что пережила. И, возможно, когда‑нибудь — простить себя. *** Мы находились в больнице — нам была необходима профессиональная медицинская помощь. У меня диагностировали: два сломанных ребра; ушиб селезёнки и печени; сотрясение мозга первой степени; вывих плеча; сломанный нос; глубокий порез на бедре — ещё пару миллиметров, и нож достал бы до кости. У Алека дела обстояли не лучше: трещина в бедренной кости; сломанная ключица; сотрясение второй степени; трещина в запястье; несколько глубоких порезов. Мы оба были на грани смерти — и я до сих пор не могла до конца поверить, что мы остались живы. Порой в голове проскакивала пугающая мысль: а что, если я не нашла в себе силы? Что, если последние два солдата отвели меня обратно в камеру? Что, если Павлов день ото дня пытает меня — физически и морально? Что, если запись смерти Брауна на самом деле реальна, и сейчас он мёртв, а не сидит на перевязке в соседнем кабинете? Сидя на кушетке в больничной пижаме, я свесила ноги и оперлась здоровой рукой о каркас кровати. Вторая рука была надёжно зафиксирована бандажом. В палату вошёл мужчина — сотрудник Следственного комитета. Перед тем как отправиться на базу, мы успели отправить, на мой взгляд, критически важные документы федеральным органам — включая координаты расположения «Рубина». Когда мы спустились со скал, нас уже ждали: оперативная группа, медики, следователи. База, как подтвердила разведка, действительно ушла под землю — мы остались единственными свидетелями произошедшего. — Как ваше самочувствие? — поинтересовался он, проходя вглубь помещения. — Намного лучше, чем пару часов назад. Спасибо, — кивнула я. — Пока вы не начали допрос, могу задать вопрос? — Что вы хотите узнать? — Сергей скрестил руки на груди, внимательно глядя на меня. — Что будет с детьми? В палате повисла тишина. Мужчина смотрел на меня, будто решая, стоит ли делиться этой информацией. Но для меня она была важнее собственного состояния. — Сначала они пройдут полное обследование — особое внимание уделят психической составляющей, — ответил он, слегка пожав плечами, словно это была какая‑то обыденность. — После этого их вернут в детские дома. Я сжала пальцы здоровой руки. «Вернут в детские дома…» После всего, через что они прошли. — Учитывая, что им кололи препараты на протяжении пяти лет, они мало что будут помнить после того, как организм полностью очистится, — добавил Сергей. — В какой‑то степени им очень повезло. Что-то ещё? — Нет, — покачала я головой. — Это всё, что я хотела узнать. — Хорошо, — вздохнул он и достал из кармана блокнот с ручкой. — У меня осталось ещё несколько вопросов. По дороге в город не только мы узнавали подробности о Павлове — сотрудники органов тоже расспрашивали нас обо всём: что произошло, как мы, граждане США, оказались в России, что делали на секретной базе в горах Сибири. Рассказывать оказалось намного легче, чем я думала. Обо всём знал только Алек — и поделиться прошлым, даже под видом допроса, было неожиданно просто. — Вы вдвоём много пережили, — заключил Сергей, убирая ручку и закрывая блокнот. «Мягко сказано», — пронеслось у меня в голове. — Что было, то было, — я постаралась вложить в эту фразу как можно больше беззаботности, хотя внутри всё ещё дрожало от воспоминаний. После недолгого молчания я спросила: — Сергей Александрович, когда мы сможем вернуться домой? Он помолчал, внимательно посмотрел на меня — и мои брови невольно нахмурились, предчувствуя, к чему он ведёт. — Вы с Брауном нарушили закон, — проговорил он. — Но мы связались с Сиэтлом и получили распоряжение о том, что судебное разбирательство будет проходить там. Поэтому вы можете покинуть страну — но прошу вас, уже по законным и настоящим документам. — Он посмотрел на меня почти умоляюще. Я усмехнулась — не зло, а скорее устало. — Спасибо, — кивнула я в ответ. Мужчина покинул комнату, и я шумно выдохнула, поднимая голову к потолку и рассматривая неровную текстуру белой краски. Трещины и едва заметные пятна создавали причудливый узор — будто карта какого‑то неведомого мира. Услышав, что дверь снова скрипнула, я закатила глаза от недовольства и повернулась к тому, кто решил нарушить мой покой. — Привет, — тихо сказал Алек, аккуратно прикрывая за собой дверь. — Привет, — губы невольно растянулись в улыбке, и на мгновение всё вокруг стало чуть светлее. Капитан был в такой же медицинской пижаме, как и я, — светло‑голубой, с короткими рукавами. Его левая рука была перевязана и зафиксирована на груди, он слегка прихрамывал, но всё равно двигался ко мне с привычной уверенностью. Я протянула руку навстречу — он перехватил её, сжал пальцы, и от этого простого прикосновения внутри разливалась теплота. — Как ты? Видел, как от тебя вышел мужчина в костюме, — тихо произнёс он, осторожно касаясь моей щеки. Его пальцы были тёплыми, чуть шершавыми — такими реальными, что хотелось зажмуриться и запомнить это ощущение навсегда. — В норме, — я усмехнулась, прикрыв глаза от нежных касаний. — Оказывается, говорить всю правду намного легче, чем я думала. Всё это время боялась, что не справлюсь, что слова застрянут в горле… А вышло почти просто. — Я сделала паузу. — Мы можем ехать домой, — добавила шёпотом, почти неслышно. — Это хорошие новости, — в его голосе я услышала улыбку, и сама невольно заулыбалась шире. Не открывая глаз, я уткнулась лбом в его здоровое плечо. Он тут же обнял меня свободной рукой, осторожно, будто боялся причинить боль, и я почувствовала лёгкий поцелуй в макушку, а затем — нежные поглаживания по спине. Каждое движение было наполнено заботой, словно он хотел передать мне часть своей силы. Я глубоко вдохнула, вдыхая знакомый запах — смесь больничных антисептиков и чего‑то неуловимо своего, присущего только ему. В этот момент всё остальное перестало иметь значение: боль в рёбрах, шрамы на душе, страх перед будущим. «Всё кончилось», — мысленно повторила я. Мы стояли так несколько минут — или, может, секунд, — время потеряло смысл. Вокруг по‑прежнему пахло лекарствами, где‑то вдалеке слышались шаги медсестёр и приглушённые голоса, но здесь, в этой палате, был только он и я. — Теперь мы окончательно свободны, — прошептала я, крепче сжимая его руку. Алек чуть отстранился, чтобы посмотреть мне в глаза. В его взгляде читалась та же уверенность, что и у меня в душе: да, мы прошли через ад, но выжили. И теперь у нас есть шанс построить что‑то новое — без страха, без цепей прошлого, без тени Павлова. — Да, — кивнул он. — Свободны. И знаешь что? — Что? — Впереди нас ждёт Сиэтл. Дождь, кофе, наши старые любимые места… И целая жизнь, которую мы проживём так, как захотим. Я улыбнулась — на этот раз по‑настоящему, широко, чувствуя, как внутри что‑то отпускает. Впервые за много лет я могла просто дышать — полной грудью, без оглядки, без тревоги. — Звучит как план, — сказала я. — Лучший план из всех возможных. *** Страх — животный, всепоглощающий — сковывал моё тело, будто ледяные цепи, впиваясь в каждую мышцу, доставляя неимоверную, почти физическую боль. Лицо холодило потоками воздуха из распахнутого окна; шторы колыхались, словно призраки, танцующие в ночном ветре. Я сжалась ещё сильнее, прижимая колени к груди, зажмурила глаза, мокрые от слёз. «Открой их — и увидишь Павлова. Он будет смеяться, издеваться. Он победил». Эта мысль билась в голове, как загнанная птица. Он выиграл. Выиграл в игре, которую сам придумал, в которую никто не хотел играть. Он взял меня, как шахматную фигуру, и поставил на доску — без права хода, без выбора. Я хотела вырваться, закончить эту изощрённую пытку, но не могла. Потому что оказалась в этой игре в тот самый момент, когда меня забрали и бросили в контейнер к другим таким же напуганным детям. Тогда я молилась. Верила в Бога. В добро. В то, что всё наладится. Но где теперь та девочка? Та, что была чиста, как белый лист? Её больше нет. Этот лист давно запятнан кровью — моей кровью, кровью тех, кого я не смогла спасти. Ошибками, которые я совершила. Кошмарами, что вернулись, чтобы терзать меня каждую ночь. «Что делать теперь? Как вернуться к прежней жизни после того, как я чуть не умерла?» Мысль, холодная и острая, прорезала сознание: «а может, проще всё закончить?» Всего один шаг до кухни. Всего одно движение — и больше не будет боли, страха, вины. «Не заслуживаю жить. Я отняла столько жизней. Их можно было спасти. Переубедить. Но я решила всё сама. Теперь мои руки в крови. В крови невинных». Я убийца. Такой меня вырастил он. Кто‑то коснулся моего плеча. Я вздрогнула, ожидая увидеть лицо, которое мучает меня во снах. Но в тот же миг осознала: это не он. Павлов мёртв. Он больше не сможет навредить. Потянулась к тому, кто коснулся меня, цепляясь за призрачную надежду, что это Алек. Он всегда рядом. Всегда помогает справиться со страхами. Закрывает собой, защищает. Обнимает, целует в макушку, шепчет что‑то бессвязное или просто молчит — как сейчас. — Алек… — прошептала я, сильнее прижимаясь к теплому плечу. — Нет, Лара, это я, — тихо проговорила Вивиен. Я замерла. Не он. Алека нет рядом — его не было с момента нашего прилета в страну. Образ рассыпался, и перед глазами возникло обеспокоенное лицо подруги. — Вивиен, — выдохнула я её имя, словно пытаясь ухватиться за реальность. — Лара, что происходит? Ты не отвечаешь на звонки и сообщения, не открываешь дверь. А когда я зашла, увидела тебя в таком состоянии… — она погладила меня по голове, осматривая мою сгорбленную фигуру, словно пыталась найти ответ в моих ссадинах и тени под глазами. — Я устала… — тихо проговорила я, прикрывая глаза. Усталость была не только в теле — она пропитала каждую мысль, каждое воспоминание. — Расскажи мне. Может, я смогу помочь? — Вивиен коснулась моей щеки, и в её взгляде было столько тепла, что на мгновение мне захотелось поверить: можно. Я посмотрела на неё, взвешивая: стоит ли? Но слова уже рвались наружу, обгоняя страх и стыд. — Мне было десять лет… — рассказ вырвался прежде, чем я успела всё обдумать. Голос дрожал, но я продолжала. Рассказывала о контейнере, о холоде, о криках, о том, как впервые поняла, что никто не придёт нас спасать. О том, как Павлов смотрел на нас, как на материал для экспериментов. О том, как страх стал моим постоянным спутником, а кровь — обыденностью. Вивиен не перебивала. Она просто слушала, сжимая мою руку, и её молчание было тем самым островком, за который я могла ухватиться. Когда я закончила, в комнате повисла тяжёлая тишина. Ветер за окном стих, шторы повисли неподвижно. — Ты не одна, Лара, — наконец сказала Вивиен, глядя мне прямо в глаза. — Ты выжила. Ты смогла выбраться. И теперь ты не обязана нести это всё в одиночку. Её слова проникли глубже, чем я ожидала. Где‑то внутри что‑то дрогнуло — не надежда, нет, ещё не она, но что‑то похожее на возможность. — Я не знаю, как жить дальше, — призналась я, чувствуя, как снова накатывают слёзы. — Мы найдём способ, — твёрдо сказала Вивиен. — Вместе. И в этот момент я впервые за долгое время позволила себе поверить: может быть. *** Сидела в кабинете Вилсона, при полном параде: костюм цвета мяты с идеальными стрелками на брюках, белая хлопковая рубашка, пиджак‑оверсайз и бежевые туфли‑лодочки, которые я захотела снять, едва надев. Ноги в них ныли, а жёсткие мысы будто сдавливали пальцы в тисках. Нога, закинутая на другую, нервно болталась; ладони то сжимались в кулаки, то разжимались, оставляя на коже бледные следы от ногтей. Пряди волос, собранные в низкий небрежный пучок, то и дело лезли в глаза — я машинально откидывала их назад, но они упорно возвращались на место. Нервничала. Сильно. Ждала, когда в помещение вернётся Кинг и объявит мой «приговор». Он всё не появлялся, а моё и без того шаткое терпение подходило к концу. С момента нашего с капитаном возвращения прошла неделя. Всё это время я пыталась прийти в себя — скорее психологически, чем физически. Плечо иногда обострялось тупой ноющей болью, порез на ноге заставлял слегка прихрамывать, но в целом тело держалось. А вот голова… Я бы без колебаний отнесла своё состояние к посттравматическому стрессовому расстройству. Снова и снова я возвращалась в ту комнату. В памяти оживали удары — будто я получала их заново. Сильные руки солдата крепко сжимали меня, не давая вырваться… От фантомного удара голова резко дёрнулась в сторону. Позади шумно распахнулась дверь. Я вскочила на ноги, одёргивая полы пиджака. — Садись, — в приказном тоне произнёс мужчина, быстро проходя в кабинет. В руках он держал бумаги и читал их на ходу. Я опустилась в кресло, приняв ту же позу, что и до его прихода. Вилсон подошёл к столу, не отрывая глаз от документов. Я не смела его отвлекать — понимала, что это ненадолго. Бросив бумаги на стол, он шумно выдохнул, потёр переносицу и тихо проговорил: — Ни черта сами сделать не могут. На его высказывание губы невольно растянулись в лёгкой улыбке. — Рад снова тебя видеть, Лара, — он отнял руку от лица, и в голосе прозвучала искренняя теплота. В его тёмно‑зелёных глазах читалась неподдельная радость. — Это взаимно, сэр, — кивнула я. — Прежде всего хочу извиниться перед тобой за те слова, что наговорил при нашей последней встрече, — в его голосе звучало явное сожаление. — Спасибо. Для меня это много значит, — тихо отозвалась я, глядя ему в глаза. — Но перейдём к делу, — голос Кинга вновь стал строгим; он опустился в кресло, сложил руки в замок. — Ситуация не из простых. Доказательств того, что видео с тобой — поддельное, нет. А ты усугубила положение тем, что отсутствовала на континенте целых три месяца. Он сделал паузу, словно давая мне время осмыслить сказанное. — При всём уважении, сэр, не я была инициатором той поездки. Это была вынужденная мера, — чуть подалась я вперёд. — Охотно верю. Верхушка ценит твой вклад и вклад мистера Брауна. Но это не отменяет того факта, что вы оба пренебрегли законом: поддельные документы, незаконное проникновение в службу безопасности России… Это не проходит бесследно. Кинг откинулся на спинку кресла, скрестив пальцы. — Что мне сделать, чтобы вернуться на службу? — я посмотрела на него с нескрываемой мольбой. — Для начала нужно найти тебе хорошего адвоката и поговорить с прокурором Митчеллом. Мы уже обсуждали это с Джонсоном из отдела внутренних расследований, — задумчиво кивнул он. — Каковы шансы? — честно спросила я. — Довольно высокие. Ты держишь связь с мистером Брауном? — Я… — запнулась на полуслове. С Алеком мы не разговаривали с момента приезда. Расстались ещё в аэропорту, когда меня, словно с корабля на бал, встретили агенты бюро. После мне нужно было побыть одной — привести мысли в порядок. Судя по тому, что он тоже не искал встречи, придерживался той же позиции. Мы провели вместе много времени, пережили немало. Именно поэтому сейчас должны держаться подальше друг от друга. Каждый шаг напоминал о базе, о том, что мы видели и сделали. Видеть человека, который тоже погряз в своих переживаниях, я бы не вынесла. Слишком тяжело. — Нет, — наконец ответила я. — Мы не связывались после того, как разделились в аэропорту. — Мне жаль, но на судебном разбирательстве вы всё равно встретитесь, — Кинг посмотрел на меня с явным сочувствием. И я понимала почему. — Нет, мы… Мы не расстались на плохой ноте. Просто… — я подбирала слова, чувствуя, как ладони снова сжимаются в кулаки. — Нам нужно время. Мы даём его друг другу. В груди что‑то сжалось. Хотелось верить собственным словам. Надеяться, что это не конец, а лишь пауза. Что после всего, что было, мы сможем найти путь друг к другу — когда боль утихнет, а шрамы перестанут кровоточить. — Понимаю, — мягко сказал Кинг, будто прочитав мои мысли. — Но помни: ты не одна. Бюро на твоей стороне. И я тоже. Я кивнула, сглотнув комок в горле. Слова поддержки согревали, но внутри всё ещё царила пустота — та самая, что образовалась после того, как закрылась дверь «Рубина». «Всё только начинается, — подумала я. — И мне нужно быть сильной». *** Мы с адвокатом Балдером Гарсия стояли в коридоре здания суда. Он что‑то активно мне рассказывал — наверняка важную информацию, — но слова протекали сквозь меня, не доходя до мозга, который должен был обработать всё сказанное. Перед глазами то и дело проносились картинки: удары обрушиваются на моё тело, в ушах звенят выстрелы, тело отзывается фантомными болями — от ран и ушибов, которые лишь недавно начали заживать. Алексей сломал меня. Даже после смерти он сохранял чертов контроль над моим разумом. — Лара, ты меня слушаешь? — Балдер коснулся моего плеча. Я резко отпрянула от его руки, сделала шаг назад и посмотрела на него немного затравленно. — Прости. Ты в порядке? — стушевался мужчина. — Нет, — хрипло отозвалась я. — Принести тебе воды? Я едва заметно кивнула. — Присядь пока, я сейчас. — Балдер скрылся за поворотом. Я опустилась на деревянное кресло рядом. Облокотилась на спинку, запрокинула голову к потолку, прикрыла глаза и гулко выдохнула. В тишине коридора звук получился неожиданно громким. Услышала, как кто‑то подошёл. Поступь была лёгкой — девушка. Она опустилась рядом со мной. — Неважно выглядишь, — тихо сказала Вивиен. — Чувствую себя так же, — я посмотрела на неё. — У тебя начался ПТСР, да? — В её взгляде читалась жалость. — Догадливая, — усмехнулась я, отворачиваясь и глядя прямо перед собой. — Не надо, Лар, — вздохнула она. — Что «не надо»? — Закрываться от меня. Отталкивать. Я вздохнула, прикрыла глаза, наклонилась вперёд, облокотилась локтями на колени и спрятала лицо в ладонях. Помолчав с минуту, отняла руки, переплела пальцы в замок и положила на них подбородок. — Ты права. Извини. Ты не заслуживаешь этого, — тихо сказала я. — Мне жаль, что ты всё это пережила. — Мне тоже, — ответила я. — Зачем ты пришла? — Повернув голову, я посмотрела на подругу и улыбнулась краешком губ. — Тебя поддержать, — она пожала плечами. — Спасибо. Я это очень ценю. Вивиен расплылась в тёплой улыбке и положила ладонь на моё плечо. Я перехватила её руку и переплела наши пальцы. Вскоре вернулся Гарсия с водой. Пока он с Вивиен о чём‑то болтал, я оставалась далеко от их разговора. Меня успокаивала тёплая рука подруги, которая иногда сжимала мою. На этаж поднялся Алек. Я тут же зацепилась взглядом за его фигуру в классическом брючном костюме. Он смотрел себе под ноги, явно пребывая где‑то далеко от этого здания. И я даже догадывалась, где именно. Видимо ощутив мой пристальный взгляд, он поднял голову и остановился. Его холодные глаза скользнули по моей фигуре, задержались на переплетённых ладонях с подругой. Брови нахмурились, и он посмотрел мне в глаза. — Ты в порядке? — одними губами проговорил Алек. Я усмехнулась и качнула головой, давая понять, что всё хорошо. Было приятно видеть его спустя почти две недели. Казалось бы, в нём ничего не изменилось — но мешки под глазами говорили об обратном. Он не спал и, скорее всего, мучился кошмарами так же, как и я. Если раньше его сны были связаны со мной, то теперь он, вероятно, видел в них собственную гибель… Грустно улыбнувшись мне в ответ, Алек посмотрел куда‑то в сторону. Я проследила за его взглядом и увидела, как из‑за угла появился прокурор Митчелл. — Все здесь? — Подойдя ближе, он окинул нас взглядом. — Отлично, тогда пора начинать. Посмотрев на часы на своей руке, прокурор двинулся в зал суда. Мы поднялись и последовали за ним. Каждый шаг отдавался в голове глухим эхом. Я сжала пальцы Вивиен чуть крепче, а она в ответ сжала мою руку — будто говоря: «Я рядом. Ты справишься». Алек шёл чуть поодаль. Я чувствовала его взгляд на себе, но не решалась обернуться. В этот момент мы были одновременно так близко и так далеко друг от друга — каждый погружён в свои мысли, каждый несёт свой груз. Двери зала суда распахнулись, и мы вошли. *** Меня и Алека оправдали. Вернули на работу. И, казалось бы, всё встаёт на свои места — но это не так… По указу директора Кинга я должна посещать штатного психолога два раза в неделю — на протяжении полугода, а если понадобится, то и дольше. Была ли я этому рада? Нет, конечно! Кто по доброте душевной пойдёт выворачивать свои мозги наизнанку — только ради того, чтобы «обсудить проблемы и помочь их решить»? Нет, такие люди, безусловно, есть, и их много. Я их не осуждаю. Но они идут к «мозгоправам», когда действительно нуждаются в помощи. А мне‑то она не нужна. Наверное… Нет, точно не нужна. Тем более я терпеть не могу, когда в моих мозгах ковыряются. Хватило «Рубина», спасибо. И вот уже два месяца я хожу на сеансы. Доктор Хилл, конечно, не добивается от меня многого — наши встречи проходят напряжённо. По обыкновению «разговоры по душам» назначены на утро, и сегодня не исключение. Поэтому в дни терапии я злая как собака. Выйдя на этаже нашего офиса в бюро, я чуть не врезалась в напарницу. — Ой! — воскликнула она. — Ты уже всё? Как прошло? — В голосе Вивиен явно звучала издевка. — Ещё хоть раз спросишь — в следующий раз пойдёшь вместе со мной, — отчеканила я и направилась к своему кабинету. Подруга, хихикая, последовала за мной. — Тебя Вилсон искал, кстати говоря, — бросила она. Я остановилась и посмотрела на неё. — Злой? — Да нет, в хорошем расположении духа, — пожала плечами Паркер. — Что ж, — вздохнула я. — Хоть что‑то. Иди пока ко мне в кабинет — нам в мэрию надо. Закончу с Кингом и поедем. Кивнув, Вивиен пошла вперёд, а я завернула за угол и направилась к кабинету директора. Девушка‑секретарь встретила меня улыбкой и кивнула — мол, меня ждут, можно проходить. Дежурно улыбнувшись в ответ, я постучала и открыла дверь. — Директор Кинг, звали? — поинтересовалась, переступая порог. — Да, — он поднял взгляд от бумаг. — Как проходит терапия? — В уголках его губ мелькнула усмешка. — И вы туда же? — обречённо вздохнула я, глядя на мужчину с жалостью. — Ладно, — махнул рукой Вилсон, откладывая бумаги. — Не за этим я тебя звал. Поездка в мэрию отменяется. А так как у вас с Паркер нет открытых дел, предлагаю сесть за отчётность. Без твоего руководства она стала хромать. — Его лицо озарила улыбка. Закатила бы глаза, да только при нём этого делать не стоит. Просто вздохнула и кивнула. — Что‑то ещё? — спросила я. — Ах да. Завтра нужно будет сопроводить прокурора Харпер в суде. Это по твоему делу. — С утопленником‑то? — уточнила я. — Да, — кивнул мужчина. — Поэтому завтра поезжай сразу в суд. Нечего в бюро просто так шататься. Теперь всё, иди работай. Только я развернулась и коснулась дверной ручки, как меня окликнули. Пришлось остановиться. — А, Коллинз, позови Паркер ко мне — для неё другое задание на завтра. Теперь всё. Кивнув — мол, информация принята и будет передана, — я вышла из кабинета. Прошла в свой, прикрыла распахнутую дверь и направилась к столу. Поставила сумку, ключи и телефон рядом. — Ну что? — поинтересовалась Вивиен, сидящая в кресле напротив. — В мэрию не едем, садимся за отчётность, — подхватив папки, я присела. Увидев, как закатились глаза подруги, мысленно усмехнулась. — А для тебя задание какое‑то на завтра есть, поэтому сходи к Кингу. — Кивнула на дверь. — Эх, — вздохнула она, вставая. — Кофе принести тебе? — поинтересовалась перед тем, как покинуть кабинет. — Нет, спасибо, — улыбнулась ей. Получив ответную улыбку, проводила взглядом фигуру, скрывшуюся за дверью. Вздохнув, провела рукой по распущенным волнистым волосам, пытаясь сбросить напряжение, накопившееся за утро. Подперев подбородок ладонью, уперев локоть в стол, задумалась, устремив невидящий взгляд в раскрытую папку. «Может, и правда всё возвращается на круги своя?» Та же должность в бюро, та же напарница‑подруга, тот же директор, те же лица за столами, скрытые за дверью моего кабинета. Я вернулась в ту же квартиру, которую арендовала последние два года. Но что‑то всё равно поменялось. Отношение? Оно стало на грани недоверия. Может, Вилсон и старается делать вид, будто всё в порядке, но невооружённым глазом видно: не всё так просто. Дела стали проще, меньше заданий на охрану кого‑либо, больше отчётности. И всё потому, что меня преследует непростое прошлое, которое до сих пор давит на плечи. Физически раны, может, и заросли, но душевные шрамы никуда не деть. Их не спрятать под одежду, не замаскировать косметикой — они всегда будут напоминать о себе. Особенно тогда, когда ты этого не ждёшь… Мы как‑то, полтора месяца назад, попали в бандитские разборки. Завязалась драка — и я впала в ступор, не могла пошевелиться, снова оказавшись в том кабинете, из которого могла не выбраться живой. Или вот момент, когда понадобилась моя снайперская подготовка. Я не смогла выстрелить, вспоминая липовое убийство Брауна. А ещё был случай с наркобизнесом: когда я посмотрела на наркоманов, снова окоченела. Они смотрели на меня такими же пустыми глазами, как те дети, которых мы вытащили. Может, у меня и есть какие‑то проблемы — но разговорами на мягком диване тут не поможешь. Я должна сама как‑то преодолеть это всё. Как‑то же военные оправляются после войны. Алек как‑то же преодолел это… Хотя нет, неудачный пример. После «Рубина» горячая точка покажется лёгкой прогулкой. Одного только не пойму: почему в детстве всё было не так запущенно? Да, меня преследовали панические атаки, но они не длились долго. Пара разговоров о том, что мне никто не навредит, помогли — не на сто процентов, конечно, но всё же. А тут — два месяца, и никаких особых подвижек. «Может, просто теперь нужен определённый человек?» Не тот, кто будет напоминать о прошлом, а тот, кто знает всё досконально — что было на самом деле… С капитаном мы не виделись с самого суда, который был два месяца назад. Я не избегала его — просто не появлялась в его поле зрения, точно так же, как и он сам. Но за время этой молчанки я так соскучилась по нему: по его голосу — грубому и притягательному; по глазам — холодным, точно сама Сибирь, но в то же время невероятно обжигающим, когда он смотрит пронзительно; по рукам, украшенным переплетением синих вен; по телу — яркому показателю его силы и мужества, испещрённому шрамами; по душе — израненной хлеще тела, растерзанной на куски прошлым и настоящим, но несмотря ни на что умеющей любить и быть опорой. Кулак свободной руки, лежащей на столе, сжался. Взгляд метнулся к телефону, лежащему рядом. «Если позвоню — ответит ли?» Но что ему сказать? «Прости, что молчала, давай всё вернём, как было»? Как же глупо… Истерический смешок сорвался с моих губ. Облокотившись на спинку кожаного кресла, я слегка отклонилась назад, глядя на дверь прямо передо мной. Словно два подростка, не способные принять очевидную правду. Я правда нуждаюсь в нём — целиком и полностью. Той ночью, когда меня нашла Вивиен, я жалела, что его не было рядом. Хотела увидеть его, коснуться его руки, которую он протянул бы. Вжаться в него, крепко обнимая. Ведь это нас спасало, когда было больно или грустно. Объятия помогали тогда — помогли бы и сейчас… Поднявшись с кресла, я взяла сумку, ключи и телефон. «Никто и не заметит, если отлучусь на час.» Собрав папки, разложенные на столе, положила их в ящик. В этот момент в дверь постучали. — Войдите, — ответила я на автомате, поднимая взгляд на нежданного гостя. — Агент Коллинз, — привычная усмешка донеслась до меня, когда я увидела весьма ожидаемого человека. — Капитан, — поддержала я, улыбаясь. Дверь за мужчиной закрылась. Он прошёл внутрь и принялся осматриваться. — Мило, — констатировал он, цепляясь взглядом за мою фигуру. Он был в тёмно‑синем костюме, но без галстука. Пара верхних пуговиц рубашки была расстёгнута, пиджак тоже не застёгнут, руки — в карманах брюк. — Ты пришёл, чтобы… — протянула я, ставя сумку на стол, огибая его и приближаясь к Алеку. — Увидеть тебя, — он заглянул мне в глаза. — Понял, что больше так не могу. Молчать, держать на расстоянии. — Не поверишь, я думала о том же, — усмехнулась я, осознавая, что мы думали об одном и том же. Только Браун, в отличие от меня, решился действовать первым. — Почему же, — уголки его губ дрогнули в улыбке. Он протянул руку, коснулся моей талии и притянул к себе. — По глазам вижу, что ты хотела поехать ко мне и поговорить. Только вот, милая моя лиса, я действую быстрее, чем ты. — Какой же ты… Конец моей фразы затерялся у него на губах. Капитан весьма грубо и чувственно завладел моим ртом — но я была не против. Отвечала на поцелуй не менее страстно, потому что так хотела, так жаждала снова почувствовать его. И он, будто зная, чего я хочу, появился на моём пороге. Его ладони сжимали мою талию, а мои руки вцепились в ворот его рубашки, притягивая ещё ближе. — Лара! — донёсся до меня голос Вивиен. Она бесцеремонно ворвалась в кабинет, заставляя нас оторваться друг от друга. — Говорят, там капитан… Опа‑а… Смотрю, ты с ним уже встретилась, — без тени смущения произнесла она, широко улыбаясь. — Тебя не учили стучать, Ви? — грозно посмотрела я на подругу, чем вызвала улыбку у Брауна. — Тебе сейчас тоже достанется, если не прекратишь, — уже обращаясь к мужчине, который всё ещё держал меня, добавила я с напускной строгостью. — Мы не успели нормально познакомиться. Вивиен — подруга и напарница Лары, — проговорила Паркер, протягивая левую руку для рукопожатия. Вздохнув, я отвернула голову в сторону и прикрыла глаза. «Нашли время, называется». — Алек, — отозвался мужчина, отвечая на рукопожатие. — Спасибо, что помогала нам. — Всегда пожалуйста. Но больше так не встревайте, — с напускной грозностью закончила она. — Миссис Паркер, — буркнула я, поворачиваясь к подруге и всем видом показывая, что ей уже пора. — Ах, да, у меня дела. Приятно было познакомиться, — улыбнулась напоследок Вивиен и скрылась в коридоре, закрыв за собой дверь. Браун тихо посмеялся, качая головой, и посмотрел на меня. Я сердито смотрела в ответ — но когда его пальцы коснулись моего лица, убирая прядь волос, немного смягчилась. — Ты что‑то там про меня говорила, — невзначай заметил он. — Да. Хотела сказать, что ты невыносимый, — слегка кивнула я, коварно улыбаясь. — А я пришёл, чтобы сказать, что люблю тебя, — тихо проговорил Браун, не отрывая взгляда от моих глаз. На секунду, которая показалась мне вечностью, я опешила. Он действительно произнёс эти слова — и мне точно не послышалось. Не сказав ни слова, я притянула его в новый поцелуй. На этот раз — нежный, чувственный. Через него я говорила то, что пока не могла произнести вслух. Но через мгновение мне захотелось это сказать. Отстранившись, я прошептала ему в губы, поднимая глаза: — А я люблю тебя…