Второстепенный персонаж

      Звонок в дверь повторился.       Профессор Ким снял очки, положил их рядом с открытым ноутбуком, на экране которого светилась схема нейронной сети, и поднялся из-за стола. По дороге он чуть замедлился у гостиной и заглянул в комнату.       Его жена сидела на диване, укрыв ноги пледом. Ещё несколько месяцев назад она не различала предметы вокруг себя и смотрела на него, пытаясь вспомнить, кто он такой. Теперь же она не только ясно понимала происходящее вокруг, но и внятно отвечала на вопросы, а иногда даже шутила.       — Кто там? — спросила она, повернув голову на звук шагов.       — Не знаю, — напряжённо ответил профессор.       Когда он открыл входную дверь, ему показалось, что эти двое стояли здесь уже давно.       Оба в чёрных костюмах, идеально белых рубашках с жёсткими воротниками, плотно затянутыми тёмными галстуками. От них веяло холодным воздухом улицы, и уверенностью.       — Здравствуйте, профессор Ким. Вам нужно проехать с нами, — спокойно, негромким голосом сказал тот, что постарше. И это не было похоже на просьбу.       Профессор перевёл взгляд с одного на другого.       — Могу я поинтересоваться, кто вы такие?       Мужчина достал удостоверение и раскрыл его всего на пару секунд — так, что профессор только успел разглядеть герб, печать, фотографию и какие-то строчки текста. И тут же почувствовал, как по спине пробежал колючий холодок страха.       — Но уже ночь, я не могу уехать сейчас. Моя жена дома одна, ей нельзя долго оставаться без…       — Это не займёт много времени, — перебил тот, что младше.       И профессор вдруг отчётливо понял: эти двое просто так не уйдут. Не без него.       Он оглянулся. Жена уже поднялась с дивана и стояла в дверях гостиной, придерживаясь рукой за косяк.       — Что случилось? — спросила она встревоженно.       Он подошёл к ней и произнёс как можно спокойней:       — Мне нужно ненадолго уехать.       — Ночью?       — Да. По работе.       — Ты вернёшься? — спросила она, коснувшись его руки.       — Конечно. Ложись спать, милая, я скоро буду.       Она посмотрела на него очень внимательно, определённо понимая происходящее, и медленно вернулась в гостиную.       Профессор зашёл в кабинет, надел пиджак, взял телефон, задержался взглядом на открытом мониторе, где всё ещё оставалась схема, над которой он просидел последние несколько дней, потом закрыл ноутбук и выключил свет.       На улице стояла чёрная машина с затемнёнными окнами. Тот, что помоложе, открыл заднюю дверь и чуть отошёл в сторону. Профессор помедлил и сел в автомобиль.       Когда машина тронулась, он несколько минут смотрел в окно, пытаясь сквозь темные стёкла разглядеть ночной Сеул.       В домах ещё горели окна, работали круглосуточные магазины, мигали рекламные щиты. Город жил своей привычной ночной жизнью, и люди даже не подозревали, что совсем рядом уже начинает медленно складываться то, что однажды изменит жизнь каждого из них.       — Куда мы едем? — спросил профессор.       Его вопрос остался без ответа, и в возникшей тишине он отчетливо услышал щелчок блокировки дверных замков.       Очень скоро — через каких-то десять-пятнадцать минут — машина свернула в переулок и остановилась.       За это короткое время профессор Ким успел перебрать в голове столько версий, что любая из них, наверное, могла бы сойти за сюжет дешёвого политического триллера. У него даже мелькнула мысль о похищении: мало ли, технологии сейчас стоят дороже нефти, и работа его отдела с нейронными алгоритмами могла привлечь людей, которые заперли бы его в каком-нибудь частном исследовательском комплексе и заставили доводить чужие проекты до ума. А предъявленный ему документ с печатью и фотографией просто был липовым — для отвода глаз.       Но потом он подумал о другом варианте, совсем не киношном: возможно, в процессе создания чипа он сам ошибся и отправил один из своих голосовых файлов не туда. А возможно, один из резервных серверов, на которые автоматически выгружались промежуточные версии алгоритма, давно перестал быть только сервером исследовательского института. Кто знает. Ведь когда ты годами увлечён своей работой, перестаёшь обращать внимание на то, что происходит вокруг и кто стоит по ту сторону.       — Приехали, профессор, — сказал тот, что моложе и сидел рядом.       Снова раздался щелчок дверных замков. Он вышел и открыл дверь со стороны профессора.       — Не волнуйтесь, пожалуйста, сейчас вам всё объяснят.       Выйдя из машины, профессор Ким с удивлением обнаружил, что переулок, в котором они остановились, находится почти в самом центре Сеула. Перед ним возвышалось здание, на вид гораздо скромнее тех, что его окружали. Оно не бросалось в глаза, не цепляло архитектурой и почти не привлекало к себе внимания.       И это вызывало тревожное чувство: всё верно, если хочешь что-то очень хорошо замаскировать или спрятать, спрячь это у всех на виду, чтобы человеческий глаз, избалованный блеском, скользнул мимо и ничего не запомнил.       Тот, что старше, тоже вышел из машины, подошёл к двери здания и приложил карту к замку. Замок тихо пиликнул.       — Прошу, профессор.       Мужчина открыл дверь, приглашая войти внутрь.       Они прошли по тихим коридорам и остановились у одной из дверей — ничем не примечательной на вид, такой же, как и все остальные, которые профессор успел заметить по пути.       И снова карта-ключ. И тихий сигнал разблокировки дверного замка.       На этот раз дверь открывалась внутрь, и, когда профессор зашёл, она тут же захлопнулась за его спиной, отрезая путь к внешнему миру. Профессор вздрогнул, подумав, что, наверное, именно так чувствует себя мышь, попадая в мышеловку.       Комната оказался меньше, чем он думал, и в ней не было ничего лишнего: несколько шкафов, сейф, стол, за которым сидел какой-то мужчина, и ещё стул по другую сторону стола. Всё.       — Присаживайтесь, профессор, — произнёс мужчина вместо приветствия.       Профессор Ким, сохраняя видимое спокойствие, подошёл и опустился на стул, как велели.       Окна были плотно зашторены, а основное освещение почти не ощущалось. Зато на столе горела лампа с металлическим плафоном, отбрасывая на поверхность жёлтое пятно света и оставляя углы комнаты в мягкой тени.       На секунду профессор Ким даже поймал себя на мысли, что сейчас выключат весь остальной свет и развернут эту лампу прямо ему в лицо, как в старых фильмах про шпионов, где герой обязательно молчит первые пять минут, потом требует адвоката, потом — сигарету, а потом всё равно рассказывает всё сам. Мысль была настолько абсурдной и смешной, что почти помогла успокоиться.       Почти.       Потому что тревога никуда не делась.       Наоборот, она только росла по мере того, как он смотрел на человека за столом.       В его внешности не было ничего особо запоминающегося, кроме глаз. Цепкий, пристальный, изучающе-оценивающий взгляд пробирал до самых костей. Мужчина сидел в кресле, а на столе перед ним стоял открытый ноутбук.       — Вы проделали очень серьёзную работу, профессор. Настолько серьёзную, что в определённый момент она перестала быть только вашей. Ваш алгоритм обработки нейронных импульсов, позволяющий чипу не просто выполнять команды, а учиться, корректировать и перестраивать собственную работу, находится у нас. И, поверьте, люди, работающие в наших структурах, умеют извлекать пользу даже из того, что понимают лишь наполовину.       Профессор молчал, чувствуя, как внутри всё неприятно холодеет.       Значит, всё-таки чип.       — Тогда зачем я здесь?       — Потому что на этот раз половины понимания недостаточно. Нам нужны не только ваши схемы и файлы. Нам нужны вы — человек, который способен двигаться дальше. Нужен ваш ум, ваши знания.       Он говорил спокойным голосом, не прерывая зрительного контакта, будто сканируя профессора своим цепким взглядом.       — Вы создали инструмент, который может изменить всё. Сейчас ваш чип умеет помогать мозгу восстанавливать повреждённые связи, распознавать отклонения ещё до появления симптомов, корректировать нейронные реакции. Через несколько лет он сможет стимулировать регенерацию тканей, влиять на иммунную систему, предупреждать инсульты, опухоли, паралич, тяжёлые дегенеративные заболевания. Вы ведь сами понимаете, к чему всё идёт.       — Понимаю, — осторожно сказал профессор. — И ещё я понимаю, насколько это опасно. Ошибка в такой системе уже не будет ошибкой одного врача или одной операции. Ошибка станет массовой. Вы хотите вмешаться в организм человека ещё до того, как возникнет болезнь. А если система ошибётся? Если она начнёт лечить то, чего нет? Если она сама станет причиной того, от чего должна защищать?       — Именно поэтому вы здесь, профессор. Мы не собираемся запускать всё это в мир в сыром виде. Вам дадут доступ к оборудованию и закрытым биотехнологическим разработкам, которые сейчас используются только военными и секретными исследовательскими центрами. Вы получите лабораторию, где можно тестировать такие объёмы данных, которые даже трудно вообразить. В вашем полном распоряжении будет команда биоинженеров, нейрокибернетиков, программистов, молекулярных биологов. Всё, что вам было недоступно, станет доступным. Не об этом ли мечтает каждый учёный?       — И всё это, конечно, ради здоровья людей, — усмехнулся профессор.       — Всё это ради будущего. А будущее всегда стоит дорого. Посудите сами: государство получает сильное и управляемое общество, медицинские корпорации получают технологии, фармацевтические компании — новые рынки, люди — возможность жить дольше и лучше. Все остаются в выигрыше.       — Кроме тех, кто окажется ошибкой в системе.       — Ошибки случаются везде, профессор, но масштаб пользы несоизмерим. Согласитесь.       Что уж скрывать, мысли о лаборатории подобного масштаба время от времени возникали в воображении профессора, но не такой ценой. Он опустил взгляд на свои слегка подрагивающие пальцы. Ему вдруг стало трудно дышать в этой комнате, под этим приглушённым светом, рядом с человеком, который говорил страшные вещи таким спокойным голосом, будто обсуждал погоду на выходные.       — А если я откажусь? — едва слышно спросил профессор Ким.       Мужчина, казалось, ждал этого вопроса.       — Тогда вы исчезнете, — произнёс он без единой эмоции в голосе.       Профессор почувствовал, как у него пересохло во рту.       — Вы, ваша жена, ваш сын, — продолжил он. — Без шума и громких историй. Семья вашего брата тоже исчезнет.       — А они здесь при чём? — уже не скрывая страха, воскликнул профессор.       — Ваша племянница, Ким Соа, такая умница, правда? Отличница, первая по успеваемости на факультете нейробиологии и когнитивных наук Сеульского национального университета. Девочка способная. И уже достаточно глубоко погружена в тему. Ей ведь известно, как ваш чип повлиял на состояние вашей супруги, верно, профессор? Более того, она видела динамику до и после имплантации не только как родственница, но и как будущий специалист. Вы осторожно и очень последовательно подводите её к тому, чтобы со временем она заняла ваше место. Вполне разумно, учитывая, что ваш сын год назад покинул Сеул.       Мужчина посмотрел в ноутбук.       — Ким Сокджин. Перспективный нейробиолог. По вашим же словам, самый способный из ваших учеников и, надо полагать, самый способный член семьи. Сейчас работает в закрытом исследовательском комплексе в районе Соннисанских гор. Лесной пояс, подъёмные дороги, автономные лабораторные корпуса. Тихое место. Далеко от столицы и от лишнего внимания.       У профессора неприятно заныло в груди.       Да, именно в прошлом году Джин получил предложение, которое выглядело почти подарком: собственная лаборатория, государственное финансирование, доступ к оборудованию, о котором в Сеуле можно было только мечтать. Лаборатория действительно находилась среди гор, вдали от столичной суеты, но теперь это место уже не выглядело таким безопасным.       — Мы в курсе, что он знает не меньше Соа.       Последняя фраза прозвучала как финальный аккорд. Значит, им даже это известно. Выходит, они все уже давно у них на крючке.       — Не трогайте детей, — тихо сказал он.       — Всё зависит от вас.       Произнеся эту фразу, мужчина впервые за всё время их разговора располагающе улыбнулся, но взгляд при этом оставался пронизывающе-ледяным.       Вот и всё. Его обложили со всех сторон с аккуратностью опытного шахматиста, давно просчитавшего партию до финала. Даже если часть сказанного сейчас была лишь красиво поданным блефом, проверять это ценой чужих жизней профессор Ким не собирался. Слишком много нитей тянулось от него к людям, которые ни о чём не подозревали: к детям, к жене, к брату и, что страшнее всего, к тем тысячам, а возможно, и миллионам людей, в чьи тела однажды войдёт его технология. Если этот механизм попадёт в руки тех, кто увидит в нём только инструмент наживы и власти, последствия будут непредсказуемы. Наука любит точность, а власть — скорость. Союз чудовищный.       Нет, выпускать это из собственных рук он теперь не мог.       Раз уж его втянули в эту игру без права выйти из-за стола, оставалось только самому вести разработку до предельной завершённости. И самому контролировать все этапы внедрения нейроимплантационной системы, все протоколы и модификации алгоритма, чтобы ни один дилетант не превратил колоссальную работу его жизни в необратимую катастрофу.       Профессор вдруг понял, что его пальцы больше не дрожат, потому что он принял правильное решение.       — Хорошо. Я согласен сотрудничать. ***       Небо Пусана в этот день было светлым и почти чистым, с редкими полупрозрачными облаками, которые медленно тянуло куда-то в сторону холмов. Солнце уже близилось к закату, разливая по стенам школы бархатные тёплые блики. За главным корпусом тянулась асфальтированная дорожка, вдоль которой росли несколько невысоких деревьев. Чонгук сидел на корточках прямо у её края, обняв колени, и сосредоточенно наблюдал за крупным тёмным жуком, который полз по асфальту, упрямо двигаясь в сторону, где через минуту могла пронестись чья-нибудь подошва. Жук то и дело натыкался на мелкие камешки, смешно перебирал лапками, менял направление, но продолжал своё опасное путешествие. Чонгук расстегнул рюкзак и достал небольшую прозрачную банку, закрытую крышкой с маленькими отверстиями, проделанными им собственноручно. Он уже давно носил эту банку с собой на всякий случай, потому что, как успел заметить к своим четырнадцати годам, мир был очень невнимателен и жесток к тем, кто находился ниже уровня взгляда.       Ему часто казалось, что люди вообще смотрят не туда. Они привыкли восхищаться громким, ярким, большим, считая, что настоящая ценность находится на вершине, в центре взглядов. Но Чонгук всё больше убеждался в обратном: мир держится не на тех, кого показывают крупным планом, а на бесконечном множестве почти невидимых деталей, усилий, движений, без которых рассыпается всё большое, каким бы величественным оно ни казалось издалека.       Он видел, как муравьи каждый день прокладывают один и тот же путь вдоль трещины в асфальте, и если убрать хотя бы один камень, их жизнь изменится так же быстро, как меняется жизнь человека, потерявшего дом. Видел, как стрекоза с надорванным крылом всё равно цепляется за ветку до последнего, хоть уже и не может взлететь. Или как птицы заранее чувствуют, что будет дождь, а деревья первыми понимают, что приходит осень. И ему казалось странным, что никто не хочет смотреть на это дольше пары секунд.       Чонгук, сколько себя помнил, всегда любил мир насекомых. Пока сверстники обсуждали брендовые шмотки, красивых девчонок или дорогие мотоциклы, которые когда-нибудь обязательно купят, он сидел над муравьиной тропой, наблюдая, как крошечные создания тащат сухую травинку, во много раз превышающую их собственный вес, и это было для него намного интереснее, чем разговоры о том, кто кем станет и сколько будет зарабатывать.       — Ну чего ты тут ползаешь, а? — тихо сказал он, подставляя ладонь перед жуком. — Тебя ж сейчас раздавят к чёрту.       Жук замер, поводил усиками, потом полез вперёд, на его ладонь. Чонгук аккуратно пересадил его в банку и закрыл крышку.       — Ничего, сейчас дойдём до травы, пересажу тебя туда, и будешь дальше жить свою жучиную жизнь.       — Эй, чокнутый, ты серьёзно сейчас с жуком разговариваешь? — послышался сзади насмешливый голос.       Чонгук узнал этот голос.       Его одноклассник Минсок никогда не упускал возможности посмеяться над его странным увлечением. Чонгук упрямо делал вид, что этих насмешек попросту не существует, и проходил мимо, как будто тот для него пустое место. Именно это и бесило Минсока сильнее всего. Насмешки, не получившие ответной реакции, быстро превратились в злость, а злость, как известно, требует выхода. Минсок начал караулить его в коридорах: поглумиться при других доставляло ему особое удовольствие. Он отпускал едкие, обидные шуточки, толкал плечом, пытаясь хоть как-то вывести Чонгука из равновесия. Никто не одёргивал его, не пытался пресечь. Наоборот, все с интересом наблюдали, чем же закончится это противостояние, потому что, как и Минсок, считали Чонгука странным. И Чонгук терпел. До того момента, пока однажды на школьную клумбу не опустилась крупная жёлтая бабочка. Минсок, заметив, как Чонгук перевёл на неё взгляд, ухмыльнулся, поймал её двумя пальцами и, прежде чем кто-либо успел что-то понять, демонстративно, у всех на глазах, оторвал тонкие крылья. Потом бросил крошечное, беспомощно задёргавшееся тельце под ноги и вдавил подошвой в плитку. Вот тогда Чонгук ударил первым. Без предупреждения, так резко, что Минсок даже не успел заслониться. Они сцепились тогда прямо посреди двора, катались по земле, собирая вокруг себя орущих зрителей. Минсок был крупнее, но Чонгук дрался с таким остервенением, что их долго не могли разнять. В итоге, не считая изорванной школьной формы, под глазом у Минсока «светился» густой бордовый фингал, у Чонгука была разбита губа, а их родителей в тот же вечер вызвали в школу. После этого случая одноклассники ещё больше стали сторониться Чонгука. Сам же он старался держаться от Минсока подальше, понимая: если уж тот обнаружил его слабое место, то будет бить по нему постоянно, а значит, пострадают ни в чём не повинные насекомые.       На этот раз Минсок был не один: по обе стороны от него стояли двое мальчишек из параллельного класса. Чонгук выпрямился, прижимая банку к себе, поднял с земли рюкзак и сделал шаг в сторону, пытаясь их обойти.       — Стоять! — Минсок дёрнул его за рукав. — Что это у тебя там?       — Ничего. Дай пройти.       — Сначала покажи.       — Отвали, Минсок. — Чонгук крепче стиснул банку.       Минсок заметил этот жест, и в его глазах загорелся знакомый мерзкий азарт.       — Ага, понятно. Опять какого-то таракана спасаешь? — Он вытянул шею, пытаясь рассмотреть. — Да ты реально больной.       — Не твоё дело.       Чонгук снова попытался обойти его, но Минсок резко вцепился в банку.       — Эй, держите его! — рявкнул он дружкам. — Сейчас посмотрим, как его драгоценный жучара размажется по асфальту.       Один схватил Чонгука сзади за плечи, второй — за руку. Чонгук дёрнулся, вырываясь, прижал банку одной рукой к животу, а другой с размаху двинул локтем назад.       — Совсем псих! — заорал парень за спиной.       Минсок попытался вырвать банку, пальцы скользнули по крышке.       — Дай сюда!       — Пошёл ты!       Чонгук ударил его плечом в грудь, но силы были слишком неравны. Его качнуло, рюкзак слетел с руки, и в следующую секунду один из парней подсечкой сбил его с ног. Чонгук рухнул на асфальт, больно ударившись боком, и тут же свернулся, прикрывая банку собой.       Первый удар пришёлся в спину, второй — по бедру.       — Держи его, держи! — кричал Минсок, пытаясь разжать его пальцы. — Да что ты вцепился в неё, придурок? Дай сюда!       Чонгук стиснул зубы. В глазах потемнело от злости и боли, но пальцы не разжимались. Он изловчился и со всей силы врезал Минсоку ногой ниже колена.       — А-а-ай, тварь! — тот взвыл, отскакивая и хватаясь за ногу. — Убью тебя!       Чонгук воспользовался секундой, дёрнулся в сторону, пытаясь подняться, но его тут же снова толкнули лицом вниз.       — Всё, тебе капец, понял? — прошипел Минсок, хромая обратно с перекошенным от ярости лицом. — И тебе, и твоему дебильному жуку. Сейчас я вас обоих…       — Эй! Вы что творите там?! — раздался грубый окрик со стороны мусорных баков.       Парни дёрнулись и посмотрели в сторону, откуда доносился голос.       Из-за угла вышел школьный сторож с огромным чёрным пакетом мусора в руке. Пакет шуршал, задевая асфальт, а сам сторож уже размахивал свободной рукой:       — Совсем сдурели?! А ну разошлись! Сейчас директора позову!       Парни тут же отошли от Чонгука, а Минсок, потерев ногу, зло сплюнул в сторону.       — Мы не закончили, Чонгук, — процедил он, ехидно ухмыляясь. — Ещё увидимся.       Через несколько секунд троица скрылась за углом.       Чонгук лежал, уткнувшись лбом в тёплый асфальт, пытаясь привести дыхание в норму. Плечо саднило, бок ныл, а в бедре пульсировала тупая боль. Он медленно сел и первым делом посмотрел на банку: крышка держалась. Жук внутри, ошалевший от всей этой катастрофы, цеплялся лапками за прозрачную стенку, но был цел.       — Ну вот, — буркнул Чонгук, стирая ладонью пыль с банки. — А ты сегодня популярный.       Он поднялся, морщась, с благодарностью поклонился сторожу, который всё ещё стоял, дожидаясь, пока Чонгук встанет, подобрал рюкзак и направился к зарослям у школьной ограды. Там он открыл крышку и вытряхнул жука в траву.       — Бывай, приятель.       Потом засунул банку в рюкзак, закинул его на плечо и поплёлся домой.       — Я дома, — крикнул Чонгук, стягивая кроссовки в прихожей.       Из кухни донёсся голос мамы:       — Чонгук-а, переодевайся и мой руки, ужин скоро будет.       — Ага.       Он зашёл в свою комнату, положил рюкзак на стул и устало опустился на кровать.       Его небольшая комната немного отличалась от обычной комнаты среднестатистического подростка. Вместо игровых приставок на письменном столе, рядом с компьютером, стояли две прозрачные банки: одна большая, с веточками, кусками коры, сухими листьями и неглубокой крышечкой с водой — до недавних пор там жила стрекоза. Другая, поменьше, была предназначена для находок вроде сегодняшней — на случай, если требовалось временно их приютить.       Тут же лежал атлас насекомых с описанием видов и несколько толстых томов с цветными схемами строения жуков, бабочек и прочих насекомых. Под столом стояла картонная коробка, в которой находились лупа, пинцет, маленькие контейнеры и скетчбук, где Чонгук иногда зарисовывал особенно интересные экземпляры и делал разные пометки.       Он подошёл к шкафу, вытащил домашнюю футболку и штаны и только начал расстёгивать пиджак формы, как дверь приоткрылась.       — Я нарезала кимчи, помоги потом… — Мама осеклась на полуслове, распахнула дверь и решительно вошла в комнату, испуганно разглядывая ссадины на его лбу и щеке, пыльную форму и надорванный рукав. — Господи, Чонгук, что на этот раз?       — Упал.       — Не ври мне! — Она подошла ближе, взяла его за подбородок и повернула лицо к свету, нахмурившись. — Я сейчас принесу аптечку.       Через минуту она вернулась с белой пластиковой коробкой, усадила его на край кровати и, смочив ватный диск, начала осторожно стирать грязь со лба.       Чонгук поморщился.       — Щиплет?       — Нормально.       — У тебя всё нормально, — вздохнула она, доставая перекись. — Разбитые колени — нормально, ссадины — нормально, порванная форма — нормально. Когда ты уже начнёшь жить спокойно, как все дети?       — И как живут все дети?       — Не ввязываются непонятно во что.       — Я и не ввязываюсь.       Мама смочила ватную палочку в перекиси и прошлась по ссадинам.       — Я же не ругаюсь. — Она подула на лоб и щеку Чонгука, чтобы не сильно щипало. — Я просто не понимаю, почему ты всё время оказываешься в центре каких-то неприятностей.       — Потому что не могу пройти мимо, если что-то живое пытаются уничтожить. Тем более, ради забавы.       Мама вздохнула и положила ватную палочку в контейнер.       — Мир не переделать, сынок.       — Я и не пытаюсь переделать мир, мам. Я просто хочу помочь тем, кому это нужно.       Она провела ладонью по его волосам и заглянула в глаза.       — Опять с Минсоком что-то не поделили?       — Он хотел раздавить жука.       Мама устало закрыла аптечку, несколько секунд посидела молча, стараясь подобрать слова, которых у неё никогда не находилось для таких случаев. Потом взъерошила ему волосы.       — Умойся и переоденься. Скоро придёт отец, будем ужинать.       Они уселись за стол, когда за окном уже начинало темнеть.       Мать поставила перед каждым пиалу с рисом и тарелку супа с тофу, а в центр стола — тарелки с кимчи, тушёными анчоусами, жареными овощами и горячим ттоккальби, который отец особенно любил после работы.       Отец выглядел очень уставшим, но всё же внимательно оглядел сына.       — Что с лицом?       — Упал, — ответила за него мама.       Чонгук молча зачерпнул ложкой рис и отправил в рот.       — Судя по виду, падал долго и в нескольких местах сразу, — усмехнулся отец и взял ложку.       Некоторое время они ели молча, но потом отец снова посмотрел на ссадины на лице Чонгука.       — Тебе четырнадцать, — сказал он, откладывая ложку и беря палочки. — Пора уже взяться за ум.       — Я и так хорошо учусь, — не поднимая головы, ответил Чонгук.       — Ты понимаешь, что я не об оценках. — Отец взял немного анчоусов и положил в свою пиалу с рисом. — Нужно начинать думать о серьёзном университете, о профессии, о своём месте в жизни. Мужчина должен стремиться к тому, чтобы чего-то добиться, стать человеком, которого уважают и с которым считаются.       Чонгук удивлённо посмотрел на отца.       — Но я ведь уже выбрал, кем хочу стать.       — Кем?       — Энтомологом.       — Опять это. — Отец вздохнул и прикрыл глаза.       — Почему «опять это»? Это нормальная профессия.       — Чонгук, изучать жуков — не жизненная цель.       — Для тебя — не жизненная.       — Не только для меня, а для любого здравомыслящего человека.       Чонгук положил ложку на стол.       — Почему все считают, что значимость — это только чтобы визитка выглядела солидно?       — Потому что мир так устроен.       — Мир устроен не так, отец. Его просто привыкли видеть только сверху.       — Что ты имеешь в виду?       — Вот ты адвокат. Люди видят тебя в суде, слышат твою речь и думают: вот он, главный человек. Но перед тем как ты туда войдёшь, кто собирает документы по делу? Кто подшивает материалы, обзванивает свидетелей, приносит бумаги из канцелярии… я не знаю… — Чонгук почесал затылок. — Договаривается о встречах, в конце концов? Или печатает копии и сортирует справки? Кто? Твои помощники, секретари, младшие юристы. Если бы не они, ты бы всё своё время тратил на эти мелочи, и у тебя бы просто не осталось сил на главное.       — Ты сравниваешь мою работу с жуками? — усмехнулся отец.       — Я сравниваю большое с маленьким. Всё держится на том, чего никто не замечает.       — Это красивые подростковые рассуждения, но жизнь требует другого.       — Какого другого? Быть заметным любой ценой? Выше всех? Богаче всех? Чтобы потом смотреть вниз и делать вид, что ты всё сделал сам?       — Хватит! — отец резко стукнул ладонью по столу. — Я пытаюсь говорить с тобой серьёзно, а ты уходишь в свои фантазии.       Чонгук почувствовал, как в груди кольнуло иголкой обиды: даже здесь, дома, самые родные и близкие люди не могут его понять. Что уж говорить о других?       — Это не фантазии, — тихо сказал он. — Просто вы не хотите слушать ничего, что не совпадает с вашим представлением о нормальности.       — Нормальность хотя бы приводит человека к результату!       Чонгук отодвинул тарелку — есть больше не хотелось.       — Если результат — это стать таким, как все хотят, а не таким, каким ты сам себя чувствуешь, то мне такой результат не нужен.       Он встал из-за стола.       — Спасибо за еду.       — Чонгук! — окликнула мама.       Но он уже вышел из кухни, чувствуя за спиной тяжёлое отцовское молчание.       Чонгук вышел на улицу, пока ещё не особо понимая, куда именно собрался идти. Хотелось просто пройтись по вечернему Пусану, побыть среди людей, раствориться в городской суете, чтобы хоть ненадолго почувствовать себя не таким одиноким. Он спустился вниз по улице, прошёл мимо знакомой лапшичной, ещё пары круглосуточных магазинов и свернул на центральный проспект.       Пусан бурлил своей вечерней жизнью, но, даже находясь в потоке спешащих куда-то людей, Чонгук всё равно не мог избавиться от давящей пустоты внутри, потому что после разговора с отцом в очередной раз понял: его мысли, объяснения, его попытки быть услышанным никому особенно не нужны.       Он дошёл до первой автобусной остановки и уселся на край холодной пластиковой скамьи. Чонгук не собирался никуда ехать. Просто это было тем местом, где можно находиться какое-то время, не объясняя никому, зачем ты здесь.       Вскоре подошёл автобус, забрал ожидавших его людей, и Чонгук остался на остановке один. Уперевшись локтями в колени и глядя на потоки проезжающих мимо машин, он думал о том, что даже находясь в многомиллионном городе, ежедневно слыша тысячи голосов и сталкиваясь с сотнями людей, можно не иметь ни одного человека, с кем получилось бы договорить до конца.       — Ну какой же он красивый! — негромкий девичий голос вырвал его из тяжёлых раздумий.       Он с удивлением повернул голову.       Две девушки с телефонами в руках подошли к боковой стеклянной стенке остановки, сплошь заклеенной рекламой косметики, кредитных карт и ещё какой-то яркой чепухой, переглянулись и принялись фотографировать один из плакатов.       — Ты видела тизер его нового фильма?       — Конечно! Я уже дни считаю до премьеры!       — Я тоже! — Девушка сделала ещё несколько снимков, прижала телефон к груди и восторженно простонала:       — Господи, Ким Тэхён, ты любовь всей моей жизни!       — Пошли в торговый центр, там сегодня новый постер появился. На его фоне вообще фотки супер будут.       — Серьёзно? Пошли скорей!       Девушки ушли, не удостоив Чонгука даже мимолетным вниманием. Он проводил их взглядом, а потом повернулся к стеклянной стене остановки.       С плаката на него смотрел Ким Тэхён, с недавних пор мегапопулярный актёр, которого, казалось, не знал только ленивый. Красивое лицо было снято крупным планом так, что можно было отчётливо разглядеть его черты: чёткие скулы, линию губ, тёмные волосы, слегка спадающие на лоб. Но больше всего притягивал его взгляд — глубокий, пронзительно-спокойный, и Чонгуку вдруг показалось, что этот человек может выслушать чужую ерунду, не отвернувшись и даже ни разу не усмехнувшись.       — Я тоже тебя знаю, Ким Тэхён. — Он чуть наклонил голову, продолжая смотреть на лицо на плакате. — Ты очень талантливый, поэтому и оказался там, наверху, под всеми этими огнями. Только мне почему-то кажется, что дело не в славе. Ты просто нашёл своё и уверенно идёшь в этом направлении. Наверное, это круто — заниматься тем, к чему у тебя по-настоящему лежит душа.       Он помолчал, слушая, как шумят проезжающие машины.       — Все вокруг почему-то думают только про одно и то же: деньги, влияние, должности. Хотя, может, я ошибаюсь, и ты так же, как и все, считаешь, что чем выше залез, тем больше стоишь. А я думаю, человек стоит ровно столько, сколько в нём осталось его самого.       Он пересел на другой конец скамейки, поближе к плакату.       — Я смотрел твои фильмы. Не все, конечно, — несколько. И больше всего мне понравился самый первый, тот, где ты играл младшего брата. Роль совсем маленькая, её, наверное, никто уже и не помнит.       Он ненадолго замолчал, вспоминая.       — Та сцена в мотеле… Когда ты понял, что втянул себя и брата в какую-то дрянь, но всё равно остался, хотя мог уйти вместе с ним… Ты ведь тогда впервые сделал что-то правильно, хотя это стоило тебе жизни.       На остановке по-прежнему никого не было, поэтому Чонгук позволил себе говорить дальше.       — Было больно смотреть. Потому что до этого твой герой всё время жил так, будто от него ничего не зависит. Прятался за чужой спиной, чужими решениями, а оказалось, что именно он и был самым смелым. Я тогда много думал и понял одну штуку: иногда самые важные люди — это те, кого никто не замечает. Они стоят где-то сбоку, молчат, уступают дорогу, живут тихо, и всем кажется, что без них ничего не изменится. А потом они исчезают — и всё рушится.       Он вздохнул и опустил голову.       — Мне кажется, мир вообще держится на таких людях. Все хотят оказаться наверху, а наверху-то стоять не на чем, если внизу никого нет.       Чонгук виновато взглянул на плакат.       — Видишь, опять я про своё, да? С тобой, кстати, нормально разговаривать. Ты хотя бы не перебиваешь.       Он вдруг испуганно посмотрел по сторонам.       — Капец. Я разговариваю с плакатом. Ещё немного — и начну обсуждать жизнь с голубями.       Усмехнувшись самому себе, Чонгук всё же отметил, что ему стало чуточку легче.       — Слушай, а пошли со мной?       Он ещё раз огляделся и, убедившись, что рядом по-прежнему никого нет, поднялся, подошёл к плакату и попытался осторожно поддеть его угол.       Клей держал крепко. Он потянул сильнее, и край оторвался.       — Блин, прости, — Чонгук поморщился так, словно причинил боль реальному человеку.       Аккуратно отлепив остальные углы, он свернул плакат в рулон, прижал к себе и пошёл домой, впервые за долгое время не чувствуя себя таким одиноким.