Обманчивая нежность

       «Ты вечером идешь играть?» «Руслан, с тобой все хорошо? Я начинаю волноваться, мне все это уже не нравится…»

«Федя, все нормально,

не лезь»

«Вечером уроками буду занят,

без игр сегодня»

«Давай поговорим о тебе и Дане. Пожалуйста, я волнуюсь за тебя»       От переписки с лучшим другом пришлось резко отвлечься, а по школьному коридору пронесся скрип кроссовок, резко ударивший по кафельному полу. Руслан едва успел свернуть за угол, как глаза встретили пугающее воспоминание воочию. Он инстинктивно попятился, сжимая лямки своего рюкзака, пряча телефон в карман.       В конце коридора стоял самый нежелательный объект, отчего сердце в груди пропустило удар и замерло в напряженном ожидании. — О, Руслан!       От собственного имени по шее побежали мурашки, а в животе скрутило тугой узел. Отчаянно хотелось раствориться в этом плотном потоке старшеклассников, обернуться и уйти, не дожидаясь, пока этот докучающий десятиклассник доберется до него. Но ноги словно вросли в пол, не желая сделать даже шаг.       Может, просто развернуться и бежать? Правда, шанс, что за ним не побегут следом, был ничтожно мал. — Привет, — веснушчатое лицо расплылось в довольной улыбке, и Руслан упер большие пальцы в карманы своих брюк, делая все же полшага назад. — Дань, я же просил, — голос стал едва слышным шипением, пока парень нервно оглядывался по сторонам, — Не подходи ко мне в школе.       Даня даже бровью не повел: — А где мне к тебе подойти? — тон был совершенно невозмутим, — В школе нельзя, а после нее мы нигде не пересекаемся. Все мои сообщения еще с лета прочитаны, но без ответа. — А зачем подходить? — Руслан не смог сдержать раздражения, выдохнув этот вопрос с силой. Хотелось сбежать, но сейчас была, как назло, большая перемена. — Тут разговор за прошедшее лето начнем? — улыбка расплылась на лице пуще прежнего. — Замолчи, — сердце вновь пропустило удар, а затем заколотилось бешено.       Даня будто, наконец, почувствовал, что что-то не так. Его прежняя легкость сменилась нахмуренным, почти обиженным выражением. — Руслан, — уже более серьезно произнес он, наклонив голову, — Уже октябрь. Я полтора месяца пытаюсь тебя поймать. Объясни, что происходит, — жалобно протянул рыжеволосый парень, нахмурив брови, — Пожалуйста, я очень устал бегать. У тебя здесь кто-то другой есть?       Карие глаза вдруг сверкнули, отражая свет ламп с потолка. Шатен сделал едва заметное движение, напряженно втягивая воздух: — Я тебе еще в начале сентября сказал, чтобы ты не подходил. В школе никто не должен знать о том, что было, — прошипел он, стараясь говорить как можно тише, но в голосе буквально звенело напряжение, — Я не хочу, чтобы кто-то знал… Ты понял, о чем я.       Парень искренне, панически боялся, но яростно старался выстроить ту неприступную стену, которую так легко пробивали эти, будто бы наивные, голубые глаза. При этом Руслану было совершенно непонятно: Даня правда притворяется, что не понимает всего подтекста, или он нарочно цепляет его за больное, наслаждаясь этим напряжением? — Переведись тогда в закрытую школу для девочек, — усмехнулся рыжеволосый, и вся его жалобность куда-то испарилась, — От того, что я стою и разговариваю с тобой, никто и ничего не подумает, — глаза сузились, он будто пытался прощупать грань дозволенного, — Или все-таки мы от кого-то определенного скрываемся? Что ты такое лицо делаешь, будто мы едва знакомы?       Именно в этот момент, когда напряжение достигло своего пика, вклинился третий голос. — Руслан, ты в столовку не идешь? — рядом возник одноклассник, Саша, чье появление внезапно и грубо вторглось в личную драму.       При звуке чужого голоса все еще больше сжалось в груди, отдаваясь неприятным, дрожащим мандражом в кончиках пальцев. Даня, напротив, мгновенно переключился, а на веснушчатое лицо будто «приклеили» перманентную, дружелюбную улыбку, сбрасывая любую неловкость. — Привет, — бодро произнес рыжеволосый, мгновенно протягивая руку, — А я друг Руслана, мы этим летом познакомились. Я в вашей школе новенький, в десятом учусь. — О, приятно познакомиться, — Саша без сомнений принял протянутую руку, — У меня девушка в десятом классе тоже учится. Ты в «А» или в «Б»? — Физмат, «А» класс, — довольно отозвался Даня, которого хлебом не корми — дай с кем-то познакомиться и подружиться.       Он вообще походил на щенка, для которого жизненно важно проявить ласку и дружелюбие, и, казалось, еще немного и начал бы облизывать лица при знакомстве. Только от этой глупой мысли Руслан резко дернул головой, пытаясь выйти из оцепенения. — О, получается, вы с ней вместе учитесь, — Саша вдруг заискрился необъяснимой радостью, — Как тебе наша школа?       Пока одноклассник что-то говорил о сложности расписания, а Даня кивал. Самого Руслана начало трясти так, что мышцы челюсти свело болезненным спазмом от отчаянной необходимости поддерживать абсолютно нейтральное выражение лица.       И чтобы скрыть этот неконтролируемый тремор, парень резко переложил руки из карманов и скрестил их на груди. Одновременно тщетно пытался войти в роль абсолютно равнодушного старшеклассника и выдавил из себя короткий звук, имитирующий смешок. — Да, школа… большая, — пробормотал он, чувствуя, как губы липнут друг к другу от сухости. И снова бросил молящий взгляд на голубые глаза парня, который с такой беспечной легкостью представился его «другом». — Ладно, на уроке увидимся, не буду мешать, — махнул рукой Саша, уже разворачиваясь и растворяясь в шумном потоке, устремленном в столовую. Но прежде чем уйти, окинул их обоих быстрым взглядом. — Ого, ты, оказывается, разговариваешь с кем-то мужского пола? — Даня тут же расцвел в еще более наглой ухмылке и подался вперед, — Смотри-ка, а то все решат, что ты спишь с нами одновременно.       Карие глаза вызывающе сверкнули, но в уголках рта, едва заметно, дрогнула судорожная линия, выдавая сдерживаемый поток эмоций. — Заткнись, — шатен и моргать себе теперь запретил. — Видишь? Твой одноклассник думает, что мы просто друзья, а не… — Даня не унимался, тут же снизил тон до интимного шепота, что невольно пришлось опустить взгляд, фиксируя его на губах, — Не спали все лето.       Шатен вцепился зубами во внутреннюю сторону щеки, сжимая теперь челюсти с такой чудовищной силой, словно хотел прокусить. Горячая злость вздымалась к самому горлу, требуя немедленного выплеска. Хотелось схватить этого парня за воротник, прижать к стене и заткнуть не поцелуем, как бывало, а кулаком по лицу. — Ладно, — выдохнул Руслан, заставляя себя говорить медленно, будто обращаясь к капризному ребенку, — Если мы поговорим, ты перестанешь? — Перестану, — на удивление, Кашин не стал торговаться и не стал докапываться до формулировки вопроса.       Шатен ощутил секундное, мимолетное облегчение, которое тут же сменилось всепоглощающей усталостью. Взгляд опустился на кафельный пол, затем нервно обежал периметр коридора, и, убедившись, что на них никто не обращает внимание, снова посмотрел на Даню. — Вечером пересечемся, я напишу сам. — Если не напишешь, — тон мгновенно вернулся к прежней, сверлящей настойчивости, — Я завтра подойду еще раз. И послезавтра, и после-после… — Я понял, — уже сорвался Руслан, обрывая на полуслове.       Не дожидаясь ответа, шатен резко развернулся и, спасаясь от нахлынувших эмоций, попытался сбежать, пока в спину не долетело: — До встречи.       Чувствуя, как от напряжения обожгло глаза, Руслан метнулся, направляясь к лестничному пролету. Он искал спасения в густеющем полумраке, ведущем к уборной. Не хотелось плакать, но отчаянно хотелось исчезнуть. Этот кошмар наяву длился почти полтора месяца, превратившись в ежедневную, изматывающую реальность.       Едва скрывшись из поля зрения докучающего десятиклассника, плечи бессильно поникли, а дыхание стало неглубоким и прерывистым. Парень прислонился затылком к холодной стене и выпустил рюкзак с плеч в руку. Ледяной холод плитки просачивается сквозь тонкую ткань школьной рубашки, пытаясь унять лихорадочный жар, который, казалось, разлился по всему телу.       Смотря в одну точку на полу, парень судорожно сделал глубокий вдох, а затем начал медленно выдыхать, пытаясь укротить бешено колотящееся сердце и хоть как-то выровнять расшатанные нервы. Осмотревшись по сторонам, замечая, что у лестничного пролета было абсолютно пусто, он дрожащими пальцами вынул телефон, лениво бросая взгляд на сообщения лучшего друга, а сам открыл чат с Даней. Последние сто сообщений состояли исключительно из тирады назойливого преследователя: череда упреков, оскорблений, едких выпадов, но еще и слишком откровенных, объемных признаний.       Прокрутив ленту чуть выше, лицо вдруг расслабилось, и тоска озарила карие глаза. До этого момента переписка была живой и взаимной. Там остались километры сообщений от них обоих, щедро усыпанные фотографиями, красными сердечками и нелепыми, милыми стикерами. На губах невольно застыла болезненная, горькая улыбка, а уши мгновенно вспыхнули, будто невидимый наблюдатель стоял рядом и громко зачитывал их самые сокровенные, самые нежные диалоги.       Сейчас каждый шаг отдавался тяжестью, приходилось тащить ноги друг за другом. Руслан старался оставить три месяца того тепла так глубоко в сердце, чтобы оно не погасло, он все боялся не потерять тепло, а пропасть с концами в своих желаниях.              Все началось в мае, когда мать внезапно решила начать ремонт в своей спальне. Парню предложили два варианта: либо делить комнату с ней, что автоматически означало конец любым ночным посиделкам за монитором, либо все лето провести у бабушки. Из двух зол Руслан выбрал меньшее, уйдя на каникулы на неделю раньше по справке, написанной матерью.       Бабушкин дом находился в другом городе, не в деревне, не в поселке, а просто в городе, несравнимо меньшем по масштабам. Там у Руслана была своя комната, бывшая комната матери точнее, и, что было удобнее всего, бабушка боялась обидеть внука до такой степени, что спускала с рук абсолютно все. Можно было не прикасаться к посуде, питаться бесконечными пирожками и свежей выпечкой, играть за монитором до глубокой ночи, не отчитываясь ни перед кем. Конечно, когда мать отчитала по телефону, Руслану пришлось мгновенно вспомнить, что бабушка — уже пожилой человек, и вся его новообретенная лень тут же трансформировалась в немного фальшивую, но все же показную помощь по дому.       Июнь еще не успел толком вступить в свои права, когда, стоя в магазине на кассе с полными покупок пакетами, парень ждал бабушку, увлеченно заболтавшуюся с продавцом, а взгляд выцепил это рыжеволосое чудо. Тогда Даня еще не был школьным докучателем, был просто ярким, незабываемым пятном на фоне обыденного дня.       Если бы Руслан обладал большей склонностью к романтизации каждого шага в своей жизни, то непременно бы заметил в воздухе летающие сердечки и искорки, зажегшиеся в глазах обоих. Но в реальности они просто столкнулись взглядами, а Даня слегка наклонил голову, прищурился, словно пытаясь рассмотреть незнакомца, отвернулся и ушел.       Влечение к своему же полу Руслан осознал настолько давно, что успел смириться с этим как с фактом. Только вот смириться не значило принять. И парень прекрасно понимал, что эту правду придется запереть от мамы, от одноклассников, от всех, чье осуждение могло бы пошатнуть его личность.       Дома, в школе и при знакомых приходилось носить эту маску «нормальности», но только не с Федей. Единственным, кто знал — лучший друг, и то лишь потому, что тот уезжал в другой город учиться. Руслан сказал ему правду перед самым отъездом, трусливо надеясь, если Федя не примет, так хотя бы не придется каждый день встречаться с ним глазами. Но Федя почему-то принял, а это ничего не поменяло для остального мира.       И вот, среди скучных стеллажей магазина, перед ним предстал идеальный типаж, сформировавшийся в его голове еще лет в четырнадцать. Высокий, рыжеволосый, с пронзительными голубыми глазами и удивительно мягкими чертами лица, но Руслан по привычке дернулся, затыкая внутренние влечение и мысли.       Правда, вышла осечка в бабушкином городе. Потому что слишком далеко остались те, для кого он привык играть роль. Слишком никого не волновало здесь, на кого он смотрит. И впервые за долгое время внутренний цензор замолчал, позволив сознанию с ясностью признаться: как же сильно ему нравится этот незнакомый парень.       Все же город был не столь большим, и поэтому второй встречи ждать долго не пришлось. Хотя в голове и разворачивались из раза в раз фантазии о том, как бы пересечься. В самый зной бабушка отправила парня в магазин, и тот, неохотно вылезая из-за ноутбука, побрел по жаркому асфальту.       Цензурируя свои мысли и подавляя желания, Руслан все же заметил тогда, как рыжеволосый парень в школьной форме стоял за углом магазина, прислонившись к шершавой кирпичной стене и выпуская дым изо рта. Взгляды снова встретились, но задержались дольше. На этот раз не было ни спешки, ни неловкого отвода глаз, только пристальное, взвешивающее изучение. — Ты не местный, — констатировал тогда еще незнакомый, но уже до маниакального предела привлекательный для карих глаз парень. Он легко отбросил окурок и расплылся в приветливой улыбке, которая мгновенно врезалась в подкорку сознания, гравируясь там, казалось, до конца жизни, — Я Даня. — Руслан, — ответил шатен, неловко шагнув в тень рядом, пытаясь скрыть вспыхнувшее смущение.       Последовавшие две недели пролетели в вихре полудружеского, полуробкого прощупывания границ, когда каждая встреча длилась ровно до тех пор, пока хватало смелости не сбежать первым. Обмен номерами произошел почти случайно, за этим последовал обмен и социальными сетями. Произошли первые прогулки с неловкими паузами, заполненными только стуком собственного сердца и взглядами, которые оба ловили и тут же отводили.       И под конец этих двух недель случилось то, чего Руслан боялся желать даже в мыслях. В середине июня они сидели в старом бабушкином гараже, и шатен впервые в жизни целовался, жадно и неумело, забывая дышать, но целовался, ощущая на губах сладковатый, химический привкус дешевого алкоголя. И если бы его сейчас спросили, он бы не смог вспомнить, кто именно потянулся первым, а оно и не было важно.       Была ли это первая влюбленность, впервые спущенные внутренние тормоза, или же просто лишение рассудка, но Руслан полностью забыл о ноутбуке, о прежних увлечениях и всякой осторожности. Он с головой, без остатка, погрузился в существование, где были только Даня, только первые робкие касания и только бесконечные поцелуи.       Парень не просто позволил этому случиться, сколько нырнул в омут с головой. Теперь все вокруг стало живым, пульсирующим, будто разрывом в серой ткани реальности. Сознание перестало принадлежать ему, превратилось в податливую жидкость, готовую растечься теплой лужицей прямо под теплой ладонью Дани.       Шатен изо дня в день буквально плавился под этим пристальным, гипнотическим взглядом голубых глаз, желая раствориться в нем полностью. Мысли стали неуправляемым водопадом, сходящим в бездонную пропасть рыжеволосого парня. Руслан не мог думать о завтрашнем дне, о грядущем одиннадцатом классе, о предстоящих экзаменах в следующем году, о еде или даже о бабушке, матери или Феде.       Единственной оставшейся функцией разума стало ожидание: ждать момента, когда зрение пересечется с этими голубыми глазами, чтобы на лице невольно вспыхнула та глупая, стеснительная улыбка. А еще, когда Даня целовал, этот расплавленный восторг становился самой необходимой в мире вещью.       К июлю Руслан уже знал все, что нужно и не нужно. Сам он не выпрашивал, только тихонько впитывал каждую мелочь: любимые фильмы Дани, музыку, даже чипсы и сигареты. Даже узнал, где Кашин живет, и его квартира оказалась как раз у того самого магазина.       Когда родители рыжеволосого парня уехали на пару дней, квартира мгновенно обжилась двумя подростками. И среди стен, пропитанных ароматом чужого дома, они впервые перечеркнули заветную черту, перейдя к желанному, сокровенному первому сексу. После того первого раза, казалось, тормоза спустили уже оба, предаваясь влечению друг к другу при любой удобной возможности. Дело же было не только в плотских утехах, куда сильнее была сама нежность, разливающаяся между ними.       Вдруг стало привычным целоваться под покровом ночи, лежать обнаженными, сплетая пальцы в крепкий замок, и делить одну сигарету на двоих, хотя Руслан никогда не курил ранее. Но за это лето у него почти все было впервые.       Даня уже столько раз ночевал у бабушки Руслана, что, казалось, прописался там официально. Всегда, ранним утром после совместных фильмов или долгих объятий, он поправлял одеяло на спящем шатене, натягивая его до самого подбородка, а затем сам обнимал слишком крепко. С рассветом теперь Руслану было привычно уткнуться носом в чужую шею, а затем целовать, смеясь от переполняющих, сбивающих с толку чувств. Но любимым моментом для них обоих оставалось щекотать друг друга ресницами, когда лица оказывались близко друг к другу.       Конечно, бывали дни, когда парни виделись лишь к вечеру, а ночевки и вовсе могли быть раскритикованы родителями Дани. Но тогда они могли говорить по телефону до самого утра, пока голоса не становились сиплыми от усталости. Трубку никто не бросал, оба засыпали, оставляя вызов, и слушали мерное сопение друг друга через динамик.       Руслан неоднократно пытался прояснить один момент, спрашивая, почему Даня ни разу не уходил к своим друзьям. Вариантов было два: либо Даня, как и он сам, полностью утонул в этой летней реальности, либо у того не было друзей. Оказалось, что первый вариант был куда ближе к истине, что Кашину тоже не хотелось разлепить это касание рук.       Однако, как потом выяснилось, у Дани друзей было столько, что он сам, кажется, сбивался со счета. До появления Руслана тот вечно сновался по компаниям, пропадая то с одними, то с другими до глубокой ночи. Дело было даже не в деструктивном образе жизни, просто у него оказался невероятно общительный характер. Даня будто обожал людей. Он мог заболтать продавщицу в ларьке, перекинуться парой фраз с бабулькой на лавочке и тут же, через минуту, уже смеяться с каким-то знакомыми парнями, которых они встретили по пути.       А еще Даня обожал бесцельно, часами, просто гулять, что шло в разрез с размеренным существованием за монитором шатена. И пришлось со временем свыкнуться и привыкнуть, потому что эта излишняя общительность была такая же часть Дани, как и его рыжие волосы или привычка склонять голову набок.       Сам же Руслан был не то чтобы необщительным, сколько заядлым любителем компьютерных игр, и то по причине своей. С пеленок он с лучшим другом всюду и везде таскались вдвоем, только тот ушел после девятого класса в колледж в другом городе, переехав в общежитие, отчего общение свелось только на виртуальный вариант. И Руслан весь десятый класс слонялся по школе, обходясь приятельским общением с одноклассниками, что было не то, совсем не то.       Но этим летом и лучший друг отошел на второй план. Федя получил поначалу пару голосовых сообщений, записанных на энтузиазме влюбленности, о Дане, но понимающе отнесся к тому, что друг забыл и про их игры, и про то, чтобы ответить на сообщения вовремя.       Оба жили слишком параллельные подростковые годы. Один сновался непонятно где, вечно в движении и общении, а другой не выходил из виртуального мира и собственной комнаты. Только эти параллельности неожиданно пересекли друг друга, чего никак представить было нельзя, и коротнули так, что все вокруг перестало существовать. Оба парня разом отпустили все, чем жили раньше, потому что интересны были только совместные моменты.       К середине августа они, кажется, проверили все запретные мысли, сумасшедшие идеи, рожденные в ночных разговорах, а заодно и вседозволенные позы, продиктованные неудержимой силой подросткового пубертата. Но важнее было утром находить на ключицах друг друга алые следы, а потом отводить глаза, смущенно улыбаясь, потому что вечером казалось нормальным, а при свете дня почему-то стыдно.       И не в постели, не в страсти, а в обычную прогулку за чертой города случился не менее важный для сознания момент. Руслан смотрел, как Даня курит, щурясь на закат, и с собственных губ сорвалось тихое признание в любви. Одновременно с этими словами, в дрожащей руке была протянута «фенечка», или, скорее, ее жалкое подобие, созданное не из мулине, как полагалось бы, а из обрывков бабушкиной пряжи, найденной в кладовке. Руслан слишком быстро пожалел, что вообще это затеял, хотел отдернуть руку, спрятать свой нелепый подарок куда подальше, но Даня перехватил его пальцы, сжал покрепче и ответил взаимностью, целуя в уголок губ.       В двадцатых числах августа, когда летняя пора уже отчаянно клонилась к неизбежному концу каникул, Руслан, жмурясь от яркого солнца, что пробивалось сквозь старые занавески, неохотно выбрался из-под объятий своего парня. Сонный, с трудом переставляя ноги, он поплелся на кухню, где его ждал самый холодный утренний пейзаж: помимо вечно заботливой бабушки, стояла его мать.       В душе рухнуло разом все, от остатков сладкого сна до всей той безоблачной довольности, которую он копил целое лето. — Доброе утро, — произнесла мать с ласковой интонацией, держа в руках дымящуюся чашку с чаем, — Бабушка рассказывала, ты все лето с новым другом гулял. Хоть впервые не за своим монитором просидел. Нужно было тебя каждое лето вот так выгонять…       Мама тут же начала причитать про ремонт, про школу, даже про то, что парень в лице заметно округлился, но все слова звучали фоном, скорее на периферии. В груди все жгло, будто сердце, только что обретшее долгожданное тепло в чужих ладонях, поднесли к открытому огню. Отчаянно хотелось провалиться сквозь пол, биться в детской, неконтролируемой истерике и кричать, умоляя бросить школу, бросить все и остаться здесь навсегда.       Сердце, опаленное этой первой, такой неправильно-прекрасной вспышкой, трепетало где-то в горле, мешая дышать. Мысли тут же взметнулись в паническом поиске выхода. Нужно перевестись в местную школу и остаться у бабушки. Сказать, что хочет жить здесь, что ему так лучше, что сам справится с учебой. Только бы не обратно, только не туда, где придется снова надевать маску контроля, не туда, где нет Дани.       Руслан смотрел на мать, кивал, даже пытался улыбаться в нужных местах, но понимал, что Даня тем временем мирно спал в облюбованной за три месяца комнате, кажется, совершенно не представляя, как сильно в этот самый момент сознание парня горело от понимания того, что лето закончилось, что весь их мир, построенный на ласковых касаниях и поцелуях в гараже, вот-вот должен был рухнуть. — Мы же только вечером уезжаем? — стараясь удержать эмоции, нервно вырвалось у Руслана, — Мы с Даней хотели сегодня погулять, — и, не успев обдумать сказанное, он выпалил первое, что пришло в голову как отчаянное оправдание, — Мы уже договорились, будет как-то неправильно…       Мама с бабушкой обменялись взглядами и добродушно посмеялись, совершенно не уловив той личной катастрофы, что разворачивалась в голове подростка. Лишь получив утверждение, что отъезд состоится только вечером, Руслан рванул в комнату.       Лихорадочно он толкнул Даню в бок, отчаянно стараясь вытащить его на улицу. При этом пытался держаться так, чтобы тот и близко не приблизился к гостиной или кухне, где могла находиться мать. Самым сложным было не выдать главное, не дать Дане понять, что Руслан уезжает уже сегодня.       В их последний день Руслан искусал губы до крови, но, к сожалению, только свои собственные. Смелости признаться Дане, что их лето внезапно оборвано, ему не хватало, а обещать продолжение отношений на расстоянии, зная свою паническую боязнь разоблачения, казалось откровенным предательством. Где-то в голове всплыло, что Даня хотел поступать в его город, потому что там живет его тетя, но до этого было еще два долгих года.       А стоило бы кому-то из одноклассников увидеть их переписку, матери бы услышать из-за стены ночные разговоры по телефону, а главное дать бы волю собственному, так долго сдерживаемому тактильному голоду, так тот снова вышел бы из-под контроля, требуя постоянного, физического присутствия Дани. Руслан знал себя слишком хорошо, понимая, что паранойя сожрет любые отношения заживо. Поэтому проще было сделать вид, что ничего не происходит, что они не теряют друг друга.       Хотелось только одного, насладиться этим последним днем вместе, чтобы потом, ампутируя часть себя, с усилием вырвать Даню из себя самого, а затем мучительно, в полном одиночестве, пытаться забыть этот вкус. — У меня родители сегодня уедут с ночевкой к друзьям, — Даня сидел рядом, облокотившись на ржавые трубы, и медленно докуривал сигарету, — Придешь? У меня для тебя новости.       Руслан ощутил укол вины, который тут же попытался замаскировать, чувствуя, как тепло чужой руки нежно поглаживает его кожу. Хотелось вцепиться сейчас в Даню и не отпускать, но вместо этого приходилось улыбаться, отводить глаза и делать вид, что все как всегда. — Мне вечером нужно будет бабушке кое с чем помочь, — неловко соврал он, — Потом обязательно приду. — Руслан, что-то случилось? — в голосе Дани мгновенно исчезла вся легкость. Он бросил окурок, притоптав его подошвой, и резким, но заботливым движением взял шатена за подбородок, заставляя поднять глаза, — Ты потерянный. Еще и с утра потащил меня гулять, хотя тебя обычно не растолкать и не поднять часа два после сна. — Лето скоро закончится, — Руслан нахмурился, пытаясь удержать накатывающую волну грусти. Он уже начал проваливаться в эту тоску, но его тут же невесомо прервали.       Рыжеволосый чуть наклонился и совсем аккуратно, едва касаясь губами его губ, поцеловал, трепетно поглаживая по затылку. Вкус последнего поцелуя, с отчетливым привкусом табака, стал уже таким привычным, таким родным, что Руслан физически не мог представить, как теперь жить без него.       Эгоистично хотелось, чтобы Даня запомнил его именно с улыбкой, а еще смелым, тем, кто не отводит взгляд, кто сам тянется за поцелуем. Пусть, пожалуйста, запомнит идеальным, чтобы потом остался именно этот образ: Руслан, который целует на фоне ржавых гаражей, пахнет летом и смотрит уверенно.       Так эгоистично хотелось, чтобы Даня не узнал о том жалком, трясущемся существе, которое сейчас сидит внутри и воет от предстоящего ужаса. Дело ведь было далеко не в непринятии себя, а в том, что происходило после принятия, в том, как на него будут смотреть и что скажут за спиной. И показывать это Дане было нельзя ни в коем случае. Кто захочет любить неуверенного в себе человека? — Я же сказал, — тихо проронил Даня прямо в его губы, не отстраняясь, — У меня новости. Придешь — расскажу.       Под закатным небом, которое щедро окрасилось в оранжевые мазки, Руслан, как и планировал, оказался не у Дани. Он сидел на заднем сидении машины, отчаянно жмурясь от зарева заката, пробивающегося сквозь стекло, и вцепился в наушники, включив музыку на такую громкость, что та давила на барабанные перепонки.       Нужно было продержаться всего пару часов этой томительной дороги до дома, чтобы при маме не сорваться и не зарыдать в голос от жгучей боли, которая сдавливала грудную клетку. Уже дома можно будет в подушку, не сдерживаясь, хоть выть от того, как тупо поступает, от того, что все закончилось. А телефон в кармане вибрировал с маниакальной настойчивостью, и Руслан видел имя на экране, видел, как сыплются сначала полные недоумения сообщения, а потом раздраженные, и следом, несомненно, злые. Но он не имел ни малейшей смелости ответить или даже прочитать их. «Чего не отвечаешь?» «Я уже до тебя сам пошел, потому что волнуюсь…»       Каждый входящий звонок ощущался как физический удар, не просто толчок, а болючий удар кулаком прямо в солнечное сплетение. Каждое новое уведомление казалось еще тяжелее.       Любая фраза прозвучала бы подлой ложью, а сказать правду означало бы немедленно признаться в собственной трусости и в том, что он сбежал, даже не попрощавшись. Потому телефон вибрировал дальше, прожигая карман джинс, отдаваясь в бедро пульсирующей болью.       Когда они наконец приехали в родной город, и Руслан оказался в своей комнате, где все должно было казаться знакомым и безопасным, тело начало неконтролируемо дрожать. При маме пришлось сдержаться, пытаясь сделать вид, что все нормально, что он просто замерз в машине, что сейчас отогреется и все пройдет.       И едва дождавшись, пока она уйдет в спальню, рухнул на свою кровать лицом в подушку. Силы, которыми он держался эти несколько часов в машине, закончились, оставив после себя дрожащую пустоту. Руслан думал, что сейчас разрыдается, что даст себе волю, выплачет все, и обязательно станет легче. Но слезы не шли, сколько он ни старался, не было вообще ничего, кроме чудовищной, выкручивающей суставы пустоты внутри. И особенно — в руках.       Руки, привыкшие ощущать Даню, его волосы, его пальцы, его спину, все его тело, теперь судорожно искали замену. Руслан с силой сжал пальцы в тугой замок, имитируя их сплетение, держа в кулаке собственную ледяную ладонь, которую так хотелось заменить на другую. Карие глаза застыли в полумраке комнаты на этом жалком подобии прикосновения. И только тогда, будто вспомнив о телефоне, он с горечью понял, что Даня больше не звонит и не пишет.       Друг за дружкой потянулись абсолютно серые дни, провожая лето, а затем и отмечая начало школы. Все превратилось в усталую цикличность, где то и дело мелькали вопросы от мамы и Феди, которые все пытались влезть в личное. Существование на автомате, без еды и нормального сна, добивало еще и постоянным перечитыванием диалога с Даней, который писал многое, неприятное, но в целом правдивое.       И каково же было удивление в конце первой учебной недели, когда в общем потоке спешащих учеников мелькнула та самая рыжая макушка. Руслан резко замер, пытаясь проморгаться, ущипнуть себя, проверить, не сошел ли окончательно с ума от тоски и стресса, а может, вообще галлюцинирует.       Их взгляды сцепились прямо посреди толпящегося хаоса, сходясь только в пересечении карих и голубых глаз, размывая все окружающее. Сердце ударило с бешеной скоростью, и, не раздумывая, шатен рванул в свой класс, захлопнув за собой дверь.       Весь урок он прокусывал внутреннюю сторону щеки, совершенно не в силах сосредоточиться на материале. Все его мысли были обо всем сразу, но прикованы только к Дане. Любой вопрос учителя или отвлечение от соседа по парте вызывало физическую волну злости, прокатывающуюся по телу. Во-первых, его отвлекали от мыслей о Дане, а во-вторых, какого черта тот здесь делает?       Что, если Даня уже кому-нибудь что-то лишнее ляпнул? Что, если он решил отомстить за внезапное исчезновение? Мысли уже вызвали физическую тошноту, заставляя судорожно сосредоточиться на собственном дыхании и шуме в ушах, лишь бы не сойти с ума прямо посреди урока.       Впрочем, паника несвойственно быстро отступила, сменившись более трезвым воспоминанием о том, как бережно Даня относился к нему летом. Каким бы подлецом Руслан ни был в той ситуации с расставанием, он был абсолютно уверен, что Даня не сделает ничего плохого. Но вот насчет самого себя он не был спокоен.       Что, если он сам, по привычке, задержит взгляд на рыжем парнем слишком долго? Именно эта мысль привела к потемнению в глазах и такому спазму нервов, что руки начали неуправляемо трястись.       Дальше все оказалось и проще, и сложнее одновременно. Кто же знал, что Даня не собирается оставлять его в покое? Все последующие дни он вылавливал Руслана то между уроками, то после школы.       И шатен искренне был благодарен чужому благоразумию хотя бы за то, что Кашин не подходил каждую перемену. Иначе страх прорывало бы так часто, что все учебные дни превратились бы в сплошной ад без передышки.       Так прошел сентябрь, наполненный этим нервным обменом короткими фразами. Даня донимал настойчивым требованием: «Нужно поговорить», а Руслан, сжимая кулаки в карманах, отшатывался с неизменным: «Не подходи ко мне».       Фразы становились то жестче, то отчаяннее, но суть оставалась одной. А потом наступил октябрь, и… ничего не изменилось. Парень все ждал, что Даня сдастся, устанет от этой изматывающей игры, но тот упорствовал с завидной упертостью.       Бегство было оправдано в собственной голове жестокой логикой привычной среды, где сильные чувства, не вписывающиеся в рамки, нужно было скрывать как нечто постыдное. Руслан не мог поговорить со своим же парнем, или уже бывшим, потому что в тот же момент сломался бы, рассказал все и вцепился бы в эти отношения, утопая в них с головой. А потом ярко представлял, как слухи о его связи с парнем мгновенно дойдут до школы, приятелей, мамы и учителей.       Если бы кто-то узнал, это немедленно подорвало бы спокойную, отлаженную школьную жизнь. Он боялся не рыжеволосого парня, а последствий. Ведь Даня был весомым, неопровержимым доказательством его ориентации. Руслан прекрасно знал, как могут отнестись к такому, чем это может закончиться, и знал, в каком обществе живет.       Возможно, одноклассники бы и приняли, и даже инфантильная мать не слишком бы возражала, но обсуждения были бы неизбежны, как и взвешивание его на социальных весах «нормальности». И все же главным оставалось то, что в этом обществе мало кто примет такое с легкостью, мало кто не станет презирать за глаза и обсуждать это с отвращением. И это Тушенцов еще мало задумывался о том, что таких, как он, могли и поймать где-то за углом, пытаясь выбить «ненормальность». Он слышал о таком, читал и знал, что это реальность, в которой он живет.       Именно поэтому парень сбежал в августе, оборвав все связи, избегал в школе, делая вид, что они не знакомы. Он катастрофически не умел притворяться, его влюбленность всегда была слишком очевидна, а чувства — слишком громкие и заметные. Такие видные, что Федя ничуть не удивился, когда Руслан сказал о своей ориентации, и поэтому нужно было отстраивать эту стену, ставить кирпичик за кирпичиком, чтобы никто не узнал, чтобы самому не соблазняться на попытки отношений. И за стеной, которая то росла, то разбиралась, парень постепенно задыхался день за днем.       В вечер субботы, в середине октября, Руслан склонился за столом над экзаменационным бланком, заботливо распечатанным репетитором, а сам выводил рукой решение тригонометрического уравнения. Но чем ближе он подходил к финальной черте, тем медленнее двигались пальцы, прописывая числа и буквы. Порой, будто в замедленной съемке, он случайно ронял ручку на стол, а затем с невыносимой ленью и долгим усилием поднимал ее, чтобы начать бессмысленно крутить между большим и указательным пальцами. «У меня есть ощущения, что ты в какую-то токсичную историю влез, а потому меня избегаешь»

«Все хорошо у нас»

      Федя прочитает и опять не поверит, потому что знает его слишком хорошо, чтобы купиться на этот дежурный ответ. Сообщения от друга сегодня, как назло, не заканчивались, а только множились. И обычного «все нормально, не волнуйся» будто перестало хватать.       А что еще ответить такого, чтобы не выставить себя полной тварью во всей истории? Как объяснить другу, что ты сам все испортил? Что токсичная история выходит только из-за собственного «я»?       Федя не купится, а ясно увидит эту очередную попытку отмазаться, а затем начнет копать глубже. Если друг решит начать задавать правильные вопросы, те, на которые нет ответов, то Руслан либо сорвется, либо окончательно уйдет в глухую оборону.       А телефон завибрировал снова. «Я тебя знаю. Ты врешь»       Руслан выдохнул сквозь зубы и отложил телефон экраном вниз. Однако вся тяжесть учебы, все сообщения друга, вся напускная холодность к Дане разбивались о железобетонную стену влюбленности, которая, оставшись в одиночестве, наконец-то давала себе волю. Руслан не просто не хотел расставаться, он не мог этого сделать морально в своей голове. Желание услышать голос, ощутить тепло рук, увидеть рыжие волосы в сером октябрьском свете было острее, чем физическая потребность в воздухе.       И, выискивая в памятках нужную формулу для решения, холодный рассудок настойчиво напоминал, что нужно просто найти в себе силы и попросить докучателя отстать. Даня же понимающий, он расстроится, конечно, но обязательно примет это. Руслан сам виноват, что так отчаянно бегал от него, что уехал, не попрощавшись, в августе.       Поговорят и разойдутся. Это будет невыносимо больно, но для обоих правильно.       С коридора послышались шаги матери, только вот мысль о том, какой же Даня понимающий, заглушила даже автоматическое решение тригонометрического уравнения. Правильное решение или нет, что делает мама в коридоре, волнение Феди и важность дистанции в школьных коридорах — плевал на все, в этот момент Даня стал единственным объектом сознания.       Шатен, не отрываясь от стола, уперся щекой в собственное плечо, наклонив голову, и на его лице расцвела блаженная, абсолютно неконтролируемая улыбка. Если бы перед ним стояло зеркало, оно немедленно выдало бы алый, смущенный румянец, заливающий щеки, но так ему приходилось довольствоваться теплым жжением.       В родном городе только в своей комнате эта влюбленность имела право на существование, а еще ощущалась, как обнаженный нерв. Парень посмотрел на свою руку, которая только что машинально сжимала ручку, и представил, как на ней покоится другая. Вообразил, как эта рука нежно скользит по его собственному запястью, где сейчас слишком заметно пульсировали нервы. Здесь, в знакомых стенах, где предписано прятать этот секрет, можно было представлять и мечтать о подобном только в гордом одиночестве, а так и было каждый вечер с момента возвращения.       Карие глаза постоянно косились на экран телефона, лежащего рядом. Но в голове, словно тревожная сирена, мигала и горела красным кнопка с надписью: «Написать Дане».       Даня ведь… был воплощением понимания. Летом это проявлялось, кажется, во всем.       В том, как терпеливо ждал, пока Руслан после сна вылежится в постели до той критической точки, когда затылок начинало тянуть от напряжения. Мог сидеть рядом, листать телефон, смотреть в окно или просто молчать, но ни разу не поторопил. Хотя Руслан знал, что тому самому не терпелось подняться с кровати, но без демонстративных вздохов тот спокойно ждал.       И в том, как парень, совершенно не умея обращаться с зажигалкой, пытался прикурить сигарету на ветру. Сам уже заметно злился на себя и на погоду, а вот Даня мог вздохнуть пару раз, но с какой-то нежностью, совсем без злости. Затем, казалось, в сотый раз, терпеливо Кашин показывал, как правильно держать зажигалку и прикрывать пламя ладонью.       Так было буквально во всех мелочах, во всех моментах. Даня принимал все занудные причитания Руслана об играх, его внезапные, ничем не обоснованные вспышки недовольства и его хроническую неловкость. Никогда не хватал за руку, не пытался вытрясти срочные объяснения, не устраивал скандалов, не давил.       Ни тогда, ни сейчас.       Наверное, с Даней было бы идеально вместе во что-то поиграть за ноутбуком, потому что тот будто не умел психовать. Только теперь проверить эту возможность было нельзя.

…Даня, Даня, Даня…

— Руслан, я ухожу, — голос матери, прозвучавший из коридора, был слишком громким, отчего парня буквально передернуло, срывая с лица блаженную маску воспоминаний. — Куда? — он резко откинул голову назад, только выкрикнув, как дверь его комнаты распахнулась.       Бровь его тут же дернулась вверх в немом, подозрительном вопросе. Он моргнул пару раз, уже развернувшись на стуле к двери.       Видеть мать в том самом платье «для корпоратива», с идеально уложенными волосами и полным боевым макияжем было, по меньшей мере, странно. — Ну, как? — Ты куда так вырядилась? — брови Руслана теперь нахмурились в детском непонимании, но мать лишь заулыбалась шире. — Слишком? — в ответ ей отрицательно покачали головой, делая жест нарочито преувеличенным, чуть ли не театральным, — Я на свидание иду. Люди, знаешь ли, выходят из своих интернет-мирков, начинают общаться… — Я уроки делаю, а не играю, — Руслан нервно выдохнул, пытаясь пропустить мимо ушей эту совершенно неуместную попытку матери то ли подразнить, то ли пошутить. Он лениво-пренебрежительно скользнул взглядом по силуэту родителя, пытаясь сфотографировать этот редкий образ нарядной и возбужденной матери, а не сонной и измученной, — Ты надолго? — спросил он, тут же отворачиваясь, чтобы не давать ей повода для дальнейших расспросов. — Думаю, до полуночи буду дома, — отозвался кокетливый голос, и парень услышал характерный щелчок застегиваемой сумочки, — Дверь за мной закрой, ключи не беру. — А если я усну? — крикнул он, даже не оборачиваясь, а сам усмехнулся непривычной картине. — Тебе пока провод от интернета не отрубишь, ты и не подумаешь о сне. Я ушла. — Удачи найти мне нового папу, — выпалил он, а затем тут же напрягся, глазами пробегая по столу, выжидая реакцию на свою едкость. Но услышал, как мать пытается сдержать смех, а затем и тихий хлопок входной двери.       В квартире воцарилась тишина, и парень блаженно потянулся на стуле, предвкушая вечер в полном одиночестве с громкой музыкой и игрой за монитором. В субботу, при шестидневном режиме обучения, хотелось отдыхать, но уроки с репетитором вымотали за день настолько, что даже развлекаться было лень. Можно было бы после игры даже закрыть глаза, чтобы погрузиться в воспоминания о касаниях по телу, о теплом дыхании на собственной шее, о сигаретном дыме и влажном от пота теле сверху, о том, как Даня прикусывал губу, стараясь дышать тише.       В памяти всплывали нежные касания веснушчатого парня, который спускался поцелуями все ниже, и Руслан запускал пальцы в рыжие волосы, не давая отстраниться. Но в ту же секунду все это сладкое предвкушение смылось, сменившись чувством долга. Парень, прикусив губу от волной фантазии и цокнув языком от досады, подхватил телефон. Он уже поступил подло, сбежав, как трус, в конце августа, поэтому сейчас нужно было написать Дане.       Позвать его к себе? Словно все карты выпали ему в руки: мать ушла, ключи не взяла, квартира в полном распоряжении. Но стоило этой мысли возникнуть, как следом пронзил страх за самого себя. Он не мог одновременно и оставаться наедине с Даней, и продолжать верить в собственную силу воли, потому что понимал, что, если хоть на секунду окажется в его объятиях, то его не стянут с него никаким образом. Хоть силой, хоть огнем, Руслан бы вцепился в эту близость, прирос бы к чужой шее и там же сдался бы с потрохами.       Пальцы замерли над экраном, пока сознание размышляло о том, какого добровольно отказываться от возможности быть с Даней, от самого приторно-сладкого, что было в жизни. Собрав остатки мужества, он все же быстро открыл тот самый диалог, который перечитывал каждую ночь, но в который сам не написал уже полтора месяца.

«Занят?»

      Сообщение отправилось мгновенно, потому что если бы парень позволил себе обдумывать эту секунду, то никогда бы не нажал кнопку отправки. «Да, занят тем, что жду от тебя звонка уже пять часов» «Думал, ты вообще не позвонишь и не напишешь» «Хотел уже сам написать»       На лице расплылась та самая глупая, непроизвольная улыбка, которую Руслан так старательно прятал в школе.       Вспомнились их летние диалоги, когда было привычно забрасывать друг друга десятком сообщений, ведя параллельно три разных разговора обо всем сразу. Ведь он сам мог писать об одном, Даня мог отвечать о другом, а затем они по очереди «нагоняли» друг друга, отвечая на старые темы.       Пока Руслан откровенно «пялился» на три подряд высветившихся сообщения, пришло и четвертое. «Прости, не нападаю. Просто, правда, ждал долго»       В груди кольнула острая вина, настолько сильная, что физически защемило, не давая вздохнуть, заставляя поморщиться и издать тихий скулеж. Шатен мотнул головой, сбрасывая остатки самобичевания, и дрожащими пальцами напечатал свой домашний адрес, приправив его одной точкой и коротким, но окончательным:

«Жду»

      Карие глаза уловили, как собеседник сразу вышел из сети, и тут же накрыло волной беспокойства, словно он только что совершил немыслимое преступление посреди своей комнаты.       Руслан резко вскочил из-за стола, смахнув в сторону недописанный экзаменационный бланк, и заметался из стороны в сторону, словно испуганный гость, боящийся нарушить чужой покой. Медленно он вдруг поднял с пола рюкзак, не решаясь сразу повесить его на спинку стула.       Он застыл посреди комнаты, нервно хрустя пальцами, пытаясь понять, куда себя деть, чтобы сбросить это волнение. Самая большая тайна вот-вот должна была оказаться в его доме, в его личном пространстве. Резко страх заставил двигаться не на «скоростях», как привык в предвкушении летних встреч, а на чистом, парализующем ужасе. Парень не стал разбирать вещи, только на автомате слегка поправил одеяло на кровати, чтобы оно не выглядело скомканным, и инстинктивно дернул штору, закрывая окно.       Нервозность нарастала до физического предела, тело продолжало мелко трясти, совершенно не поддаваясь контролю. В ванной в зеркале было только дрожащее отражение, отчего парень нервно усмехнулся, потянувшись к зубной щетке. Якобы «на всякий случай», как он убедил себя, хотя движения были слишком быстрыми и резкими для того, кто пытался казаться спокойным.       Одновременно и хотелось этой встречи, и не хотелось.       И все же, смывая с лица ледяной водой остатки стресса, послышался звонок. Полотенце машинально полетело куда-то в сторону корзины, Руслан даже не смотрел, потому что уже рванул к входной двери с такой скоростью, о которой не подозревал от себя.       Дверь буквально распахнулась за секунду, и парень, на чистой инерции, влажными от воды руками втолкнул Даню в квартиру, успев бросить взгляд в подъезд, проверить, не видел ли кто. — Привет, — протянул гость, озадаченно глядя на парня, пока тот дрожащими руками запирал входную дверь на верхний и нижний замки. — Кто-то видел тебя? — вышло слишком истерично.       Руслан даже не удосужился осознать, кто именно стоит перед ним. Страх, что кто-то в подъезде увидит именно Даню, был настолько же абсурден, насколько силен, а потому пришлось так рвано и лихорадочно перепроверять. — Руслан, тебя трясет, — монотонно констатировал Кашин, а затем тоже начал беспокойно коситься по сторонам, — Если не хотел, чтобы я приходил, зачем тогда звал?       Руслан сглотнул, когда собственные глаза непроизвольно уперлись в силуэт. Даня в его квартире, в двух шагах, живой и настоящий, наедине с ним.       Вся внутренняя система безопасности взвыла: красные мигалки, громкие гудки и лихорадочное придумывание плана эвакуации. — Не позвал бы, — почему-то вышло шепотом, — Ты бы меня доканывал дальше. — Так на улице бы поговорили, — озадаченно шепнул Даня, небрежно опираясь плечом о стену прихожей.       Руслан вдруг ощутил странный прилив нежности. В голове, совсем по-детски, возник мимолетный, но навязчивый вопрос: интересно, как Даня выглядит в зимней куртке, а не в этой? Эта, наверное, осенняя, слишком уж тонкая. Какого цвета его зимняя куртка? А он носит шапку зимой? Или хотя бы шарф?       Абсолютно глупо было думать о куртке, когда в двух метрах стоит человек, которого любишь, которого будто не видел вечность. Но сердце, кажется, металось, чтобы на него наконец обратили внимание, чтобы не затыкали хотя бы сейчас. И напоминало, что Даню хотелось видеть не только летними воспоминаниями, а реальностью, и зимой, и вообще — всегда. — Куртку можешь сюда повесить, — Руслан махнул рукой в сторону вешалки, пытаясь спрятать за обыденной командой бурю невысказанного.       Отчаянно хотелось аккуратно потянуть за собачку молнии этой тонкой куртки, чтобы снять ее с Дани, совершить жест заботы, спровоцировать ту самую улыбку. Было бы так приятно увидеть, как этот человек смущается, как краснеет, как с губ слетает робкая благодарность.       В голове тут же прокрутилась идеальная, но совершенно нереальная сцена: он сам повесит куртку Дани, а затем обнимет его. Представилось, как под курткой окажется теплая кофта, которая после ветра на улице будет слегка прохладной под его горячими ладонями. А дальше было бы славно провести гостя с экскурсией по квартире, немедленно поставить чай, усадить его за стол, лишь бы просто сидеть и смотреть, впитывая его присутствие.       Но сейчас такой сценарий был слишком близко к той правде, которую парень так яростно прятал от мира. И Руслан только судорожно отдернул руку к своей шее, начиная нервно теребить кожу. Внешне нужно было оставаться невозмутимым, но каждый миллиметр пространства, который хотелось бы заполнить присутствием Дани, был для него актом высочайшего, запретного риска.       Как только Даня снял обувь и повесил куртку, парень словил себя на мысли, что его первой реакцией было желание перевесить вещь ровнее. А заодно одернуть ему спортивную кофту и сделать хоть что-то, что можно было бы списать на обычную вежливость, когда на самом деле хотелось просто прикоснуться. Но он не двинулся с места. — Спальню показывать будешь?       Карие глаза встретились с голубыми, полными невинного озорства, и невозможно было понять: это реально про спальню или тонкий намек? — Чего? — лицо не дрогнуло, голос не выдал ни единой эмоции. И только чудовищным усилием удавалось удерживать этот фасад, пока мысли разносили в щепки все, что было внутри. — Ты же все лето у бабушки провел, потому что у мамы ремонт был, — хмыкнул Даня, оглядывая чужое пространство с неприкрытым, мальчишеским любопытством, — Обещал, что фотки потом скинешь, — и тут же улыбка стала хитрее, — Ну, ты вообще много чего летом обещал. Так что, спальню покажешь?       Руслан, чувствуя, как вспотели ладони, старательно изобразил крайнее равнодушие и лениво направился к родительской спальне. Приоткрыл дверь, махнув рукой в сторону темного проема, и застыл, ощутив уличную прохладу от чужого тела. — Свет не включишь? — Даня стоял слишком близко, заглядывая через плечо в комнату, так что Руслану пришлось задержать дыхание. — У мамы шторы открыты, — карие глаза устремились на шею парня, который тянулся и внимательно осматривал все от пола до потолка, но при этом не решался переступить порог. — Я как будто не у своего парня дома, — бросил Даня как ни в чем не бывало, разворачиваясь корпусом так, что оказался буквально лицом к лицу с Русланом.       Внутри что-то, что до этого лишь нарастало, лопнуло с беззвучным треском. Тело мгновенно отреагировало на близость, а в груди вспыхнул невыносимый жар, разбегаясь по коже горячими пятнами. Руслан не мог отвести взгляд, боясь, что если моргнет, то пропустит момент, когда Даня начнет давить. Или, что еще хуже, когда он сам не выдержит и бросится ему на шею.       Дыхание стало мелким и поверхностным, словно функция дыхания покинула тело. Вся система самосохранения кричала об опасности, о необходимости бежать, но ноги держали на месте, в опасном расстоянии касания. — Или мы все-таки расстались? — скорее разочарованно спросил Даня, без тени прежнего озорства, так не сдвинувшись с места. И посмотрел так, будто уже знал ответ, но надеялся, что ошибся. — Пошли в комнату, — видимо, уже развился нервный тик, потому что веки начали судорожно дергаться, мешая нормально сфокусироваться и просто моргнуть, — Поговорим, и хватит этой беготни, — добавил шатен, а затем чуть ли не вжался в стену напротив, отчаянно стараясь обойти парня по периметру всего коридора.       В комнате, казалось, за секунду все пропиталось Даней, будто у того была особая аура, которая заполнила собой каждый угол, как только он вошел. Руслан же нервно перепроверил шторы, пытаясь дотянуться повыше, чтобы уж точно в темноте вечера не было видно ни единого силуэта.       Рациональная часть мозга отказывалась помнить, что он живет на четвертом этаже, а окна ближайшего дома слишком далеко для любопытных глаз. Пока Даня в полном замешательстве, а может, и в легком шоке присел на край кровати, Руслан, прокусывая кожу на большом пальце, уже лихорадочно проверял на телефоне, не звонила ли мать. — Руслан, — тихо позвал рыжеволосый парень, начиная говорить предельно аккуратно, — Ты боишься, что кто-то узнает, что я у тебя был? — Угу, — вырвалось коротко, а палец так и остался во рту. Карие глаза все еще боязливо рыскали по экрану, проверяя все уведомления. — Тебе мама гостей не разрешает или это из-за… наших отношений? — уточнил Даня еще осторожнее, наконец получая в ответ растерянный взгляд. — Второе, — сбивчиво кивнул Руслан, — Так, поговорить, — он уселся на край стола, вновь начиная хрустеть пальцами, — Я слушаю. — Нет, подожди, — мотнул головой парень, который теперь выглядел слегка напуганным, — Ты сюда никаких друзей не водишь? — Почему? Вожу, — шатен замер на полуслове, потеряв нить мысли из-за внезапного всплеска тревоги. Он выдохнул сквозь сомкнутые губы, чувствуя, как от стресса кружится голова, — Ты не друг же. Что за глупые вопросы? Это разное. — Руслан, мы с тобой пол-лета в одной постели спали, когда твоя бабушка была дома. Мы целовались на улице… А сейчас сидим в запертой квартире и зашторенной комнате, и тебя трясет, — слова били точно в цель, сбивая дыхание, — Я за тебя волнуюсь, скажи, что происходит. — Просто боюсь, — пальцы с силой впились в собственное бедро, пытаясь остановить панику, — Боюсь, что кто-то может узнать, а там было плевать.       Даже для самого себя это прозвучало как издевательство. — Допустим, — все так же обеспокоенно выдохнул Даня, — Но все считали нас просто друзьями там, что меняется здесь? Я же не лез целоваться к тебе в школе, а ты шарахаешься, будто я прямо в коридоре штаны с тебя стягиваю, — он вроде и пошутил, но произнес это настолько серьезно, что никто даже не улыбнулся. — Дань, — Руслан долго и слышно выдохнул, наконец добившись, чтобы дыхание стало хоть немного ровным, но пришлось опустить взгляд под ноги, — Просто так надо, на этом все. И какой смысл это обсуждать? Я не хочу, чтобы хоть кто-то допустил мысль… Не собираюсь я перед тобой оправдываться. Это ты перевелся в мою школу, а теперь преследуешь меня по углам. Хочешь поговорить — говори и проваливай. — Проваливать? — нервно усмехнулся Даня, отчего по плечам Руслана прошел холод, а затем и вернулась дрожь, — Я не знал, что это именно твоя школа… А летом мы обсуждали, что я хотел поступать в этот город, потому что у меня здесь тетя живет. К тому же, твоя школа — единственная, специализирующаяся на профильной математике с таким углублением, которое мне нужно для поступления. Я хотел об этом рассказать в тот вечер, когда ты свалил молча. — Рассказал? Пока, — карие глаза по-прежнему отказывались подниматься, пока в груди жгли все чувства одновременно: стыд, животный страх, болезненное влечение и невыносимый тактильный голод. — Мы обсуждали, что могли бы год на расстоянии продержаться, а потом увидеться следующим летом, — продолжал парень уже в давящем тоне, — Потом еще один год, и мы бы учились в одном городе. Но вышло так, что мы сейчас учимся в одной школе, а ты в догонялки решил играть. — Я же сказал. Не хочу, чтобы кто-то знал. — Я не предлагал нам вешать радужные флаги на рюкзаки и целоваться у входа, — казалось, Даня впервые говорил со стальной злостью, — Ты можешь на меня посмотреть, когда я с тобой разговариваю? Что за херня происходит? Руслан.       При упоминании собственного имени карие глаза метнулись вверх, и застыли, врезаясь в сжатую со злостью челюсть Дани, в напряженные желваки на скулах. Зрение начало расплываться то ли от злости, то ли от подступающих слез, то ли от внезапного осознания чудовищного масштаба всего, что он натворил. Не получалось даже заставить себя дышать ровно, как ни старался.       Шатен открыл рот, чтобы что-то сказать, но не нашел ни одного связного слова. Он окончательно потерялся, пока разум метался между отчаянным желанием сдаться и инстинктивным позывом сбежать. — Все, прости, — голос рыжеволосого парня снова стал мягким, но теперь пропитанным усталостью, он вдруг уперся лбом о свою руку, — Я сейчас зря перегнул, но… — и заговорил совсем откровенно, даже обнаженно, — Ты мне признался в любви, сказал столько слов, в которые невозможно не поверить. А потом тишина, потом избегание в школе. Поверь, я не хочу причинять тебе боль. Я вижу, как тебя всего трясет. Но и ты попробуй понять, каково мне, когда мой любимый человек так себя ведет, когда он шарахается, будто я его оскорбил или сделал что-то по-настоящему мерзкое.       Поникший взгляд Дани, в котором гнев сменился тихой болью, ударил глухо по ребрам. Руслан смотрел, как парень невольно отвернулся и начал теребить край одеяла, небрежно наброшенного на кровать. Этот Даня, полный бессилия и тоски, взвалил на его грудь еще более невыносимую ношу вины.       Все внутри сжалось в тугой узел, и за секунду, показалось, что можно было бы на негнущихся ногах броситься на пол, обнять Даню, вымолить прощение и разрыдаться. — Я даже сейчас спросил, мы расстались или нет, а ты так и не дал ответа, — Кашин не сдвинулся, продолжая сидеть, смотря в никуда, — Я люблю тебя, а ты так поступаешь.       Взгляды обоих начали хаотично метаться. Карие глаза, полные паники и отчаяния, скользили по голубым, полным боли, но тут же отскакивали, не в силах выдержать прямой контакт. Руслан буквально заставил себя посмотреть прямо, выпрямить спину, несмотря на внутреннюю дрожь, которая грозила перейти в конвульсии. — Я тоже люблю тебя, — пробормотал он, и, к его собственному удивлению, слова вышли чистыми. — И чего тогда бегаешь? — с детской, неприкрытой обидой буркнул Даня, который, казалось, немного успокоился от услышанного признания, и посмотрел с немой просьбой. — Говорю же, страшно, — Руслан аккуратно слез со стола и собирался сесть рядом, но страх снова перехватил инициативу, и он лишь плюхнулся на пол у каркаса кровати, опираясь спиной о жесткое дерево. Даня так и оставался сидеть на краю вне поля зрения карих глаз. — Я думал, у тебя здесь кто-то есть, что ты врал летом, будто первый раз целовался. Может, боишься, что твой парень увидит, как ты с любовником пересекаешься. Это было бы логично, — протянул Даня, полностью утратив свою осеннюю дотошность и напористость.       Тушенцову в этот момент хотелось неуместно, но искренне рассмеяться от абсурдности ситуации. Он уставал от одного Дани, а представление о необходимости бегать еще от кого-то могло бы довести его до могилы. — Просто придумал себе дурацкую и удобную теорию, пока ты от меня бегал, но, если честно, по тебе было видно, что ты тогда первый раз… целовался. — Нет никого у меня, — Руслан слегка мотнул головой, чувствуя, как слезы подступают от осознания того, как собственные страхи усложняют жизнь, — Ты дурак, если хоть минуту в это верил.       Хотелось добавить, как скучал… как часто зарывался лицом в подушку в полном одиночестве, пытаясь не задохнуться от тоски после перечитывания сообщений, которые знал наизусть. Но внезапно почувствовал аккуратное, невесомое касание чужой руки на своей шее. Мозг в прямом смысле отключился, а отлаженная система самосохранения рухнула.       Руслан откинул голову назад, когда чужая рука легла ему на подбородок, вынуждая шею вытянуться и принять максимально уязвимое положение. Даня, все еще сидя на краю кровати, наклонился со спины. Он не наваливался, не давил, двигался с невероятной, почтительной нерешительностью. Губы коснулись губ будто в первый раз, до ужаса неуверенно.       Даня с предельной нежностью провел своими губами по его губам, задержавшись на мгновение, словно спрашивая негласного разрешения. И Руслан, ощутив знакомую влажность и привкус табака, полностью исчез, отдав себя этому касанию.       Осталась только обжигающая теплота чужого дыхания и невероятная мягкость губ. Ответное движение Руслана было скорее отчаянным, он буквально впитывал этот момент всем своим нутром, всей своей измученной душой.       Первая секунда ударила осколками разбитого стекла, разлетаясь в стороны. Каждый осколок отражал весь накопленный страх: перед матерью, перед школой, перед неизбежным одиночеством и перед собственной слабостью. Больно, неправильно, слишком рискованно.       Но в следующую секунду, когда Даня углубил поцелуй, склонившись еще ближе, мир начал собираться вновь. Он складывался только вокруг этого единого касания, стирая внешние границы реальности. Руки Руслана теперь неуверенно, скорее даже несмело, скользнули вверх, нащупали мягкую ткань чужой кофты, и пальцы крепко сжали рукав. И как только он позволил себе поверить в этот миг, почувствовать правильность этого ощущения, мир снова дал трещину. Это ненадолго, скоро все закончится, и он снова останется один с только фантомными касаниями, с привычной, жгучей тоской и непроходящей, первой влюбленностью.       Но и этот новый обломок быстро склеился. Даня вдруг плавно переместился с края кровати на пол, встал на корточки, продолжая придерживать парня за подбородок без напора. Мир пересобирался в новый, невероятно хрупкий контур, где существовали только они вдвоем, сидящие на полу в собственной комнате. И Руслан, затаив дыхание, мысленно молился, чтобы этот момент продержался не вечность, нет, вовсе нет, но хотя бы еще несколько драгоценных секунд, которыми он будет упиваться еще очень долгое время.       Внутренний, натренированный годами самоконтроль рушился сейчас вдребезги, не выдерживая физического контакта. Руслан ощущал настоящий, животный голод, который требовал немедленного насыщения. И впервые ему почудилось, что это не было односторонним мучением. По Дане тоже было заметно, как напряглись его руки, которые так нежно держали подбородок, выдавая то же отчаянное нежелание отстраняться.       Даня несмело все же отнял руки от его лица, отчего шатен вздрогнул, но тут же увидел, как парень, не вставая с корточек, плавно пересел и устроился прямо ему на колени. Руслан инстинктивно подался вперед, и наконец смог глубоко вздохнуть, ощущая своего человека рядом. Вся тревога сменилась приступом удушающей, но абсолютно счастливой тоски. Он прижал Даню крепче, впечатывая в себя, и мир, собранный из осколков, обрел идеальную форму этих объятий.       Рыжеволосый тихонько вздохнул, устраиваясь поудобнее, положил голову парню на плечо, а сам пробрался пальцами в темные волосы, поглаживая затылок и прижимая крепче. — Прости, — у Руслана резко все силы кончились. Он вцепился руками в чужую шею, там переплетая свои пальцы, сам будто больше не мог ни бороться с собой, ни наслаждаться, — Я как последняя тварь вел себя…       Больше слов не нашлось, будто в голове образовалась вакуумная пустота. Внутри все еще мандражировало, напряжение скапливалось в скованных плечах, но общее состояние было… умиротворенным. Не «хорошо», не «плохо», а именно так, словно нашел хоть какой-то баланс в этом моменте. — Руслан, — теплое, вибрирующее слово пронеслось у самого уха, обдавая шею волной мурашек, — Теперь ты можешь объяснить, что происходит? — Не хочу, чтобы кто-то… — Я это понял, — аккуратно перебил Даня, не убирая своей руки с его затылка, продолжая перебирать темные волосы сквозь пальцы, — Я логику твою не улавливаю, — как-то неуверенно, с заломами, продолжал он, — Ты переживаешь, что кто-то узнает, что мы вместе, а притворяться друзьями не можешь, потому что? — По мне будет видно, — вышло обреченно, с тяжелым выдохом и вибрацией из грудной клетки, будто Руслан только что бился в истерике несколько часов, а теперь успокоился, — На других парней я смотрю только как на друзей, поэтому мне все равно. А с тобой так не выйдет. — Летом тебе было плевать на чужое мнение или осуждение, а сейчас трясешься от страха, — ладонь скользнула к шее, заставляя шатена вяло устроиться в этом объятии, — Тебя кто-то здесь обидел, раз ты так боишься? — Нет, что ты, — парень медленно обвел языком пересохшие губы, полностью «съезжая» в этой неудобной позе на чужое плечо.       И вновь тишина между ними, но хотя бы больше не физическая.       Было непривычно, потому что летом в этих объятиях рот не затыкался ни у одного, ни у другого. Они оба высмеивали фразу о том, что с кем-то может быть хорошо молчать. Ведь как можно промолчать, не выронив пару фраз ни о чем, или не сказать вслух, как сильно любишь, а потом не набросать сумасшедших планов на ближайшие дни?       Только молчать сейчас было невероятно сладко, просто ощущать друг друга в этих цепких объятиях.       В голове мгновенно выстроилась четкая цепочка суждений: страх действительно отступил. В школьных коридорах парень не мог смотреть на Даню, потому что там доминировал только парализующий ужас, перекрывая любые чувства. В тех стенах внутренняя паника взвывала на максимальной громкости, не позволяя ничему другому пробиться.       А сейчас? Сейчас было привычно. Привычно, как в самые лучшие моменты их лета, как в одиночестве в комнате перед сном, когда в голове была только чистая мысль о влюбленности. Здесь социальный контроль казался далеким наваждением.       Даня, все еще удобно устроившись на коленях парня, тихонько пошевелился и будто нырнул лицом в его шею, уткнувшись в изгиб между ключицей и плечом. Горячее, сбившееся от волнения дыхание коснулось чувствительной кожи, и Руслана пробрало до теперь приятной дрожи. Щекотание чужим носом в этом месте было той интимной, личной уязвимостью, которую Даня знал, как использовать, как переключать напряжение в нежность. — Щекотно, — внезапно глупо улыбнулся шатен, а затем чуть выбрался из объятий, теперь опираясь спиной о прохладный каркас кровати. Руки вяло поднялись, оказались на чужих щеках, чуть сжимая их, почти тиская от нахлынувшей нежности.       И Руслан понимал, что сейчас по нему видно, как он плавится от одного только вида этого смущенного лица. — Ты чего завис? — Даня чуть подался назад, инстинктивно пытаясь не поддаться этим почти отчаянным тактильностям. — Не знаю, что хочется сказать больше, — голос прозвучал хрипло от долгого молчания и внезапно нахлынувших эмоций, — То ли что безумно соскучился, то ли просто «люблю». — То ли ты сволочь, — усмехнулся парень, и тут же сократил оставшееся расстояние, кратко, но уверенно поцеловав чужие губы.       Руслан довольно выдохнул в поцелуй, а тело, все еще вибрирующее от стресса, теперь вибрировало от податливой энергии. Голод по этому телу, по этому вкусу, по этой близости, выплеснулся наружу, минуя всякий контроль.       Вся методичность и аккуратность, навязанные жизнью, вернулись к тому летнему, подростково-пубертатному состоянию, где существовало только желание. Пространство между ними схлопнулось до нуля, восполняя нетерпеливую пустоту, которая терзала обоих.       Руслан запустил пальцы под кофту парня, ощущая тепло его кожи, и прижал к себе так крепко, как только смог. От забитого собственными тараканами сознания осталась только пошлая, отчаянная нежность. Хотелось просто заткнуть мысли единственным способом, который работал. Хотелось сжимать чужую кожу под тканью, чувствовать ее мягкость, поддаваться вперед, забывая о жестком каркасе кровати, забывая о том, что они на полу, и просто дышать все чаще, синхронизируясь с учащенным сердцебиением. — Руслан, не форсируй, — фраза Дани чуть резанула по оголенным нервам. Но распыленное желание, которое Руслан отпустил с цепи, жаждало всего и сразу. Как летом, как там. Не осенью, не здесь.       И Тушенцов, будто не слыша, поцеловал снова, еще желаннее, прикусывая чужую верхнюю губу, потому что нужно было, чтобы рыжеволосый забыл его трясущимся и жалким, забыл в паранойе. Пусть видит только смелого, дерзкого, умеющего, пусть перезапишет его в своей памяти за сегодня. И, набравшись дерзости, провел языком по нёбу Дани, точно воспроизводя манеру, которую сам так долго наблюдал и запоминал. Так, как делал Даня.       Напоминание о том, что Кашин до него целовал многих, всегда было тонкой занозой, которую шатен старательно выталкивал из сознания. Даня сам это не раз проговаривал с той же небрежной откровенностью, с которой говорил о планах на поступление или любимом фильме. И часто это вызывало укол ревности, который парень отчаянно пытался заглушить собственной гордостью и тем фактом, что секс то был только с ним.       Сейчас вообще все это не имело никакого значения. Все их прошлые, все чужие касания, все те недозрелые романы казались пылью, потому что сейчас в его руках был этот человек, которого делить не хотелось ни с этим городом, ни с кем-либо еще на свете.       Руки скользнули по чужим бокам, оставляя короткие, цепкие следы короткими ногтями по коже. И на лице Руслана расцвела столь хитрая улыбка, какой не видели долгое время, а то и вообще никто и никогда. Пальцы ловко перехватили шнурки спортивных штанов Дани, и голубые глаза посмотрели в ответ с немым, но понятным скепсисом. — Руслан, так не делается, — как-то обиженно, но уже хрипловатым голосом буркнул рыжеволосый. Его щеки теперь пылали отчетливым румянцем, а взгляд стал стеклянно расфокусированным, выдавая, что его выдержка тоже на исходе.       В голове билось четкое понимание: нельзя останавливаться. Если остановиться, то его снова накроет страхом и виной. — «Руслан, так не делается», — передразнил парень, чуть дернув носом. Хитрая улыбка не желала сходить с его лица, словно предзнаменуя возвращение к прежнему себе, кто умел дразнить, кто был живее и эмоциональнее, чем та безжизненная статуя, высеченная из каменного страха, — А как делается? — ладонь неловко перелегла на спортивные штаны, чуть поглаживая напряженный орган сквозь тонкую ткань.       С чужих губ донесся звучный, прерывистый выдох, больше похожий на сдавленный стон, что окончательно развеяло остатки осторожности. — Я бы тебя треснул сейчас чем-нибудь, — Даня подался вперед, шепнув это на ухо, и сам, наконец-то перехватив инициативу, увереннее сжал плечи, удерживая его. Затем наклонился и прижал свои горячие губы к чувствительной коже под ухом. — Членом по лбу можешь треснуть, — прохрипел шатен, совершенно потеряв над собой контроль и бросая самую дурацкую фразу, которая пришла на ум.       Руслан хотел глупо хихикнуть, но оборвался на полуслове, сменившись глубоким, надрывным вздохом, и сразу выгнул шею, полностью отдаваясь желанному давлению. Пока Даня целовал его шею, оставляя там влажные, горячие следы, которые приятно кололи кожу под прохладой комнаты, его свободная ладонь скользнула выше, пальцами осторожно развязывая шнурки. Второй рукой не прекращал поступательных, волнообразных движений ладонью по чужому возбужденному органу сквозь ткань, иногда чуть обхватывая и сжимая.       Нужно было делать все быстрее и резче, чтобы Даня не додумался начать говорить про чувства, страх и этот чертов сентябрь. Нужно было, чтобы его рот был занят, чем угодно. Поцелуями, стонами, его именем, но только не словами.       Прохлада комнаты резко сменилась на душный воздух, который не давал дышать полной грудью. Даня тихо заскулил у его уха, и Руслан, отстранившись от шеи ровно настолько, чтобы вернуться к губам, поцеловал более требовательно, без всякой игривости.       Казалось, Кашин полностью отдался моменту, потому что вцепился в темные волосы, заставляя голову запрокинуться еще сильнее. От резкого движения Руслан втянул воздух сквозь сомкнутые зубы, а затем усмехнулся, как умалишенный.       Отвлек внимание и дорвался до запретного. Цель оправдывала средства — даже такие дурацкие. Только вот грань, за которой он уже не затыкал страх, а просто хотел, потерялась на периферии сознания.

Дорвался до Дани            

      Тело буквально плавилось физически, откликалось на каждое движение. Даня был его самой навязчивой мыслью, а теперь эти мысли стали реальными, горячими и требовательными. Будто в трансе, он продолжал стягивать с парня спортивные штаны до бедер, глядя на него как на единственного нужного человека на всей планете. — Может быть, — карие глаза скользнули вверх, на удивление стеснительно, — Может, на кровать? — Не нужно, — прошептал Даня, а в его голосе зазвучала острая необходимость удержать момент, не давая перейти ту грань, которую они не успели обсудить. Он аккуратно провел рукой за ухом парня, а второй, чуть надавливая на позвоночник под домашней футболкой, прогнул его спину, заставляя еще сильнее прижаться к нему, сидящему на коленях, — В следующий раз, ладно?       Кашин посмотрел с такой надеждой, будто проверял не возможность следующей встречи, а действительную веру в то, что она состоится. И Руслану тут же захотелось ударить себя со всей силы, за то, что он довел их до этого предела. — Да, конечно, — сдавленно согласился шатен, а затем, пытаясь скрыть растерянность, чуть оттянул пальцами резинку чужих боксерок. И почувствовал, как с него самого медленно стягивают домашние штаны. Пришлось чуть приподнять корпус, усаживаясь на холодный пол, а затем снова утонуть в очередном рваном поцелуе.       Касание чужой руки о собственный возбужденный член заставило простонать в поцелуй. И тут же, повинуясь внезапной дерзости, Руслан отдернул руку Дани, придвигая того ближе, а затем обхватил оба органа своей ладонью, чуть сдавливая, делая два быстрых, пробующих толчка.       Голубые глаза резко сощурились в полном замешательстве, граничащем с недоверием. — Что? — смущенно хмыкнул шатен, медленно наращивая темп, — В порнушке подсмотрел, — и чуть улыбнулся, довольный собой.       Даня слегка улыбнулся в ответ, тяжело дыша, пока парень медленно двигал рукой.       Шатен то становился невероятно смелым, затягивая поцелуй до боли, требуя ответной отдачи, сжимая сильнее оба органа, то тут же робел, испуганный силой собственных чувств и возможным разговором. Он жмурился от остроты ощущений, а затем резко открывал глаза, часто моргая. То прижимался ласково, но тут же следовал страстный, требующий укус по ткани чужого худи. Внизу живота начинало тянуть невыносимо, была только жажда разрядки, пока сердце колотилось в горле, отдаваясь гулким эхом в висках. В сознании билась одна пульсирующая мысль: Даня.       Глядя на чуть растрепанного рыжеволосого парня в теперь уже мятой кофте, Руслан несмело переложил свободную руку на его шею. И Даня тут же переложил свою поверх, чуть надавливая, будто давая разрешение или объясняя.       Любое движение, которое шатен делал сейчас, было продиктовано эгоизмом: удержать его и заткнуть себя. Он сейчас был не с любимым парнем, а дрочил собственной панике чужим телом и чужими стонами, пытаясь задушить ее и заткнуть. И это было, наверное, более подло, чем все избегания в школе. — Я скучал, — прошептал Даня, прерывая поцелуй на выдохе под ритмичные толчки руки, — Не представляешь, как скучал.       Стало еще поганее от себя, потому что тоже тосковал, но одновременно делал вот это, используя чужое тело, как последний трус, который не может справиться сам.       А ведь в одиночестве скучал так, что словами не выразить было. Мониторинг онлайн-статуса, дотошное изучение чужого плейлиста, который Даня обновлял, запоминание списка «друзей» в соцсетях, а потом мандражное отыскивание, кого тот удалил или добавил — все, что сдерживалось полтора месяца, вырвалось наружу сейчас.       И он знал, что они скучали взаимно, ведь в ленте все чаще попадались репосты Дани с грустными котами, а в плейлисте, где раньше была только «долбежка» и рэп про деньги, стали мелькать попсовые песенки о разбитом сердце. Знал он это, потому что, приходя домой, в голове была только одна пульсация:

Даня, Даня, Даня      

      Руслан продолжал уверенные толчки одной рукой, а другую, ту, что лежала на шее Дани, резко отдернул, испугавшись собственных мыслей. Было слишком близко к тому, за что потом будет стыдно.       Спиной он опирался о прохладный каркас кровати, которая неловко съехала к стене от их маневра. И на лице, между мокрыми от поцелуев губами, мелькнула виноватая улыбка. Он чувствовал каждое движение Дани, тепло его тела, прижатого к животу. И это было до невыносимости интимно, до дрожи в коленях, до того, что хотелось одновременно прижать его сильнее и оттолкнуть, чтобы не знать, как сильно он нужен.       Ощущения нарастали, становясь все острее, полностью обрушивая каждую мысль. Казалось, внутренности скручиваются в тугие узлы, а глаза сами закатываются, теряя фокус. В горле пересохло от сдерживаемых стонов, и парень глубже впился в губы Дани, пока тот, все еще тяжело дыша, не начал подаваться вперед, отвечая на заданный темп.       Внизу живота стягивало невыносимо, и тело откликалось на резкое ускорение движений собственной руки. Даня же, почувствовав этот напор, прикусил его губу, сжимая пальцы на затылке, словно требуя еще.       Все это разительно отличалось от любого интима за лето. То ли из-за ненасытной скуки, то ли потому, что у обоих в голове что-то поменялось за это время. Сейчас это было на грани, до скрипа чувственности и эмоций, а не на подростковом баловстве. Они перешли все черты летом, лишив друг друга девственности, но сейчас примитивные движения рук ощущались самым интимным и близким, что происходило между ними с тех пор.       Руслан хрипло, неслышно застонал в ответ, и рука, двигавшаяся до этого с дразнящей манерой, ускорилась до нужного темпа. Напряжение теперь достигло критической точки, когда тело откликнулось на пик наслаждения. В этот момент шатен полностью отдался этому чувству, а мир вокруг погас, оставив только жар тел, тихий стон Дани прямо у его рта и оглушительное, пустое эхо собственного, долго сдерживаемого оргазма.       Тяжело дыша, Руслан ощутил липкость, стекающую по его руке, а еще Кашина, который пытался отдышаться сам, но при этом держался на расстоянии, стараясь не испачкаться. — Где у тебя салфетки? — рвано выдыхая, проговорил Даня, еле волоча языком, одеваясь обратно. Он с трудом попытался приподняться с неудобной позы, а глаза быстро метнулись по комнате, — А, вижу, — и, уже стоя во весь рост, устремил свои голубые глаза прямо на Руслана, разглядывая его состояние без тени стеснения.       И тот прекрасно представлял эту картину, как он, полуголый, без сил сидит на полу, растрепанный и перемятый после этого пика эмоций, а по руке, оставшейся лежать на собственном бедре, аккуратно стекала вязкая, горячая жидкость. Тут же ему подкинули упаковку влажных салфеток. Даня же, уже не обращая внимания, без стеснения плюхнулся на кровать.       Карие глаза только косились, пока сам парень стирал с руки остатки их времяпровождения, дергая носом от резкого запаха. И все же, как бы он ни старался быть аккуратным, домашняя футболка неизбежно запачкалась.       Он лениво поднялся, скомкал использованные салфетки и бросил их на пол. Едва парень выпрямился, как его тут же утянули в объятия на кровать. Даня вдруг обнял ласково, фырча носом специально так, что по коже немедленно пробежали острые мурашки. Остаточное, тягучее чувство после секса медленно размывалось по телу, и они оба, не говоря ни слова, уткнулись друг в друга, замерев в этом состоянии полного, измученного, но наконец-то заслуженного умиротворения.        Теплые, чуть влажные кончики пальцев Дани нежно повели по виску парня, заставляя того ластиться под касания. Карие глаза опустились, чуть прикрывшись от усталости и полного удовлетворения, пока по телу волны меда растекались от простых прикосновений. Рыжеволосый продолжил свой путь, скользнув за ухо, дальше вниз, очерчивая линию ключицы сквозь тонкую, мятую футболку. И тут же, не давая шатену привыкнуть к отсутствию тепла, траектория повторилась с виска, через затылок, по шее, к плечу.       Руслан замер под этими цикличными касаниями, чувствуя, как каждый нерв наслаждается этой слабой стимуляцией. Он ощущал кончики пальцев на своей коже как самое сладкое, самое долгожданное тепло.       Карие глаза резко распахнулись, и шатен дернулся, вскочив и усевшись на краю кровати, не обращая внимания на то, что его домашняя футболка задралась, обнажая живот. Точно, кто-то дернул входную ручку двери снаружи.       Все умиротворение испарилось, будто его никогда и не было. — Ты чего? — Даня чуть дернул бровью, но сам не сдвинулся с места. — Дверь, — почти беззвучно прошептал шатен, начиная подниматься с кровати на ватных ногах. — Тебе послышалось, не было ничего, — обернулся Кашин и замолчал, прислушиваясь, — Да, показалось. — Я проверю, — в ушах вновь забилась паника, отдаваясь эхом по телу.       Руслан прошел в коридор, стараясь ступать бесшумно, но пол под ним предательски скрипнул. Он буквально припал к входной двери, медленно глядя в глазок, где четко виднелся пустой, темный подъезд. Никого не было, но почему-то легче не стало.       Сердце замирало от каждого шороха, а дыхание сбилось. Если бы мать пришла на пару минут раньше, то увидела бы, как он сидел бы на полу полуголый с парнем. Картинка в голове вызвала физическое отвращение, и парень сжал кулаки, выдыхая, пытаясь остановить запущенный процесс паники.       Не в силах остановиться, он рванул в ванную комнату, с остервенением стягивая с себя футболку, и с силой начал оттирать в раковине пятна с ее нижнего края. Вода из крана, обжигающе горячая, шипела, превращаясь в пар, который лишь гуще окутывал его лицо. — Руслан, холодную лучше…       В ушах заложило так, что даже собственный пульс не отдавался. В ванной, освещенной резким светом, осталась лишь эта картина: руки, красные от кипятка, отчаянно скребущие по хлопковой ткани. — Руслан?       Внутри поднялась волна такой ярости, такой жгучей, концентрированной ненависти к себе, что единственной мыслью стало физически уничтожить источник этой боли.       Хотелось разбить голову о холодную керамическую раковину. Сделать это не один раз, а до тех пор, пока сознание не схлопнется, не погаснет, не оставит в блаженном небытии. В глазах пекло от напряжения, из-за чего вид покрасневших рук потерял фокусировку. Казалось, что ткань скоро протрется до дыры, а пятна давно смылись даже кипятком.       Он ведь мог ледяным тоном отрезать, сказать Дане, что все закончилось в августе. А вместо этого сам давил эту дурацкую улыбку, сам полез к нему, сам нежился под касаниями.       Клоун и слабак.       Отчаяние достигло своего апогея, а вода вдруг прекратила поток. Руслан замер, стиснув зубы, глядя на кран, который теперь отпускал редкие капли, и почувствовал, как плечи внезапно сдавили. Тело, до этого скованное ненавистью и страхом, внезапно развалилось. Сначала мелкая вибрация в пальцах, а затем волна прошла вверх по рукам, пронзила спину и заставила плечи ходить ходуном. Он трясся, как осиновый лист, мышцы свело судорогой, и он не мог ни контролировать этот тремор, ни остановить его.       Даня попытался обнять, притянуть к себе, но Руслан дернулся. Карие глаза смотрели на собственные трясущиеся, красные руки, и ему казалось, что дрожит не только он, но и вся эта комната, пока сбоку его ласково приобнимали. — Тише, тише, — руки Дани перелегли на шею в замке, и он обнял крепко, как было необходимо, уткнув лицо Руслана в свое плечо, — Что происходит?       Шатен вновь чуть дернулся, пытаясь выбраться из чужих рук, но тут же обмяк, словно вспомнив, что они одни. — Я сейчас, — он робко выбрался из объятий и, как в трансе, прошел в свою комнату, хватая со стола телефон.       На экране мелькали сообщения из игрового сервиса, из классного чата, пропущенные от Феди с его десятком уведомлений, но от мамы не пришло ничего. Мама всегда предусмотрительно писала, если даже только собиралась домой, зная, как легко ребенок мог не услышать звонка или настойчивых ударов в дверь. А значит, мама еще даже не собиралась возвращаться. Наступило отсроченное, горькое облегчение, которое тут же сменилось новой волной тревоги. Он чуть выдохнул, поднимая взгляд на проем, где неуверенно стоял Даня.       И на душе стало еще хуже, потому что рыжеволосый парень, опираясь о дверной косяк, теребил красную фенечку на запястье. Руслан его напугал, а тот теперь не знал, куда себя деть. В голубых глазах не было осуждения, там разрасталась чистая растерянность, смешанная с болью. — Прости, — промямлил шатен, сам бессильно усаживаясь на стол. Глаза все бегали по комнате, пытаясь уловить все, что здесь произошло, все, что нужно будет убрать и вернуть в то состояние, как было до, — Ты фенечку носишь? — в Дане виделись только тончайшие трещины страха, появившиеся от чужой истерии.       Кашин невнятно промычал в согласии, но так и остался стоять напротив, будто боялся подойти. И Руслану было сейчас до ужаса перед ним стыдно.       Все лето он демонстрировал показную браваду, старался казаться «крутым парнем», который всего добивается и никого не боится, а сейчас вел себя хуже истерички, пока прятался в ванной, панически метался по квартире, а затем схватил телефон. — Прости, оно само, — прошептал парень, чувствуя, как краска стыда заливает лицо, будто он только что предал ту версию себя, которую так старательно выстраивал. — Наверное, это ты меня извини, — как-то неловко начал Даня, ковыряя ногтем большого пальца фенечку на другой руке, — Я не должен был приходить. — Нет, — откуда-то в теле появились силы, шатен спрыгнул со стола и, пошатываясь, метнулся к парню, — Я на самом деле так себя не веду, — он принялся лепить полную чушь на ходу, — Все само так вышло. Я перенервничал, но я не истеричка, правда, — карие глаза с надеждой взглянули в голубые, абсолютно нечитаемые, но точно понимающие, — Я не нытик, меня жалеть не надо. — Если ты так хреново себя чувствуешь, то нечего оправдываться. Зачем ты сейчас строишь из себя кого-то другого, а не говоришь со мной честно? — Даня выдохнул, аккуратно потянув парня на себя, — Руслан, я люблю тебя и очень переживаю. Может, я могу как-то помочь? Прости, но я не понимаю, что происходит. Сложно адаптироваться после того, как ты вел себя летом, и сейчас. Но мне несложно помочь или привыкнуть, только объясни, что происходит. — Я не знаю, как еще объяснить, кроме как-то, что у меня просто вспышка срабатывает, что кто-то узнает, — доверчиво протянул шатен, пальцами переминая край чужой толстовки. — Сейчас спокойнее, раз проверил все? — Нет, потому что нужно убрать следы, чтобы мама не узнала, что ты здесь был. — Давай помогу, — вновь нервно выдыхая, Кашин явно пытался подстроиться. И Руслану хотелось выть от своего поведения, ведь его любил человек, который был слишком понимающим, слишком любящим, готовым не просто терпеть, а активно участвовать во всем этом бреде паранойи, — Хочешь, я салфетки по дороге выкину? Дашь мусорный пакет? — А вдруг мама заметит, что мусорного пакета нет? — слова вслух звучали бредово, но глубинная тревога считала все это единственно логичным шагом. — Не придумывай, она их считать не будет, — Даня быстро поцеловал его в висок, а затем потрепал по щеке, — Вроде старше, а ведешь себя как ребенок. — Зато я матрицы уже прошел, — переводя тему, смущенно усмехнулся Руслан.       И пока Даня действительно участвовал во всем этом абсурде, тихонько сдвигая кровать обратно к стене, Руслан, дрожащими руками, сушил свою футболку феном. То ли из-за внезапного понимания, что все получится скрыть, то ли из-за того, что рядом был любимый человек, который молча делал все, не одаривая насмешками или осуждением, но на душе стало немного спокойнее.       Когда комната была прибрана, Руслан решил, что вымоет полы, но только когда Даня уйдет, иначе он окончательно сошел бы за сумасшедшего в чужих глазах. Но в комнате теперь все лежало на своих местах, даже чище, чем до прихода Дани. Шторы не были открыты, зато форточка была чуть приоткрыта для свежего воздуха, подушки и одеяло аккуратно поправлены, смятые салфетки надежно спрятаны в мусорном пакете, и полувлажная футболка была вновь натянута на парне.       Даня уже стоял у двери, уверенно кивая на просьбы о том, чтобы выходить максимально тихо и аккуратно. — Прости за сегодняшнее, — нервная система, наконец, успокоившись, позволила Тушенцову слегка улыбнуться. — Все хорошо, главное, что вообще поговорили, — рыжеволосый улыбнулся одним уголком губ, опираясь боком о входную дверь и держа парня за указательный палец. — Прости, я не могу вести себя иначе. — Хватит уже извиняться. Чего заладил? — тепло усмехнулся Даня, не поднимая взгляда от переплетения их пальцев, — Я не обижаюсь, если ты поэтому извиняешься. Просто мне нужно чуть привыкнуть к этой твоей… — и сделал паузу, — осторожности. — Спасибо. — Мне домой уже идти пора, — нехотя выдохнул парень и отпрянул от стены, — На прощание обнимешь?       Руслан только успел кивнуть, как тут же сам жадно обхватил чужую шею. Он прилип к Дане, вжимая его в себя с отчаянной силой, ощущая под руками ткань его теплой куртки.       Из объятий совершенно не хотелось выходить. Хотелось, чтобы мама никогда не вернулась, чтобы Даня никогда не ушел, чтобы они стояли здесь даже в такой нелепой позе: один в осенней куртке, другой в домашней, полувлажной футболке.       И Даня обнимал его, казалось, не менее сильно, прижимая к себе, пальцами продавливая под лопатками, будто вымещая остатки тревоги твердостью касаний. — Руслан, мне идти надо. — Еще минутку.       И за этой следующей минуткой он вцепился в Даню со всей силы, сжимая челюсть, давя ладонями, чтобы обнять еще крепче. В отчаянной хватке карие глаза тупо смотрели в одну точку, не желая думать о том, как в квартире станет тихо, как Даня уйдет к себе.       Ему будто дали ту самую заветную игрушку, без которой раньше были истерики, а теперь снова отбирали. — Я тоже уходить не хочу, правда, но надо, — после этих слов Руслан еще сильнее вжался в него, — Хорошо, еще минутку постоим, — Даня ласково потерся щекой о его затылок.       Спустя еще пару минут силы на такой отчаянный захват все же стали иссякать. Шатен уже уютно примостился на чужом плече, прикрыл глаза и начал размеренно выдыхать. — Русь, иди ложись спать. Хочешь, я тебе напишу, как до дома дойду? — А тебе далеко? — совсем нехотя пробубнил шатен. Он попытался вновь с силой прижать, но энергии уже не хватило, и объятие ослабло, превратившись в мягкое удержание. — Минут пятнадцать быстрым шагом, — ответил Даня, чуть отстраняя парня от себя, рассматривая растерянное лицо, и аккуратно поцеловал в нос, — Я напишу тебе, хорошо? — Не хочу, чтобы ты уходил, — проканючил Руслан совсем по-детски.       Уже было наплевать, как он выглядел в чужих глазах после сегодняшнего представления. Вся бравада испарилась, оставив только чистую, нефильтрованную привязанность.       Руслан на последок опять вцепился в парня, прижав его со всей мощи, которую смог собрать. И затем, с усилием воли, отступил, чтобы проводить, и смотрел теперь, как Даня быстро, но осторожно, закрывает за собой дверь.       В квартире воцарилась вязкая тишина, нарушаемая только низким, убаюкивающим гулом холодильника. Руслан, доведенный до фанатизма инерцией страха, принялся перемывать полы в комнате руками. Работал с остервенением, забираясь и под кровать, и под стол, куда они даже не подходили, но где нашел упавшую с рабочего стола фотокарточку. Затем сам шмыгнул в душ, где смывал с кожи каждое касание Дани, хотя этого делать совсем не хотелось.       Все делалось на пределе, слишком быстро, словно каждая секунда промедления грозила новой паникой.       Перепроверив квартиру по кругу, даже кухню, куда они не заходили, парень, подчинившись порыву, выглянул в окна. Паранойя въелась в него, став частью самой личности, отчего было нестерпимо стыдно. Но понимал, что если не проверит, не убедится в абсолютном отсутствии следов, успокоиться не сможет. Он, казалось, сам себя уже принял в этом изломе, но все равно ждал упрека за произошедшее, будто даже желал.       Только когда Руслан полностью убедился, что каждая вещь находится строго на своем месте, когда глаза уже не могли сфокусироваться от напряжения и усталости, он, наконец, позволил себе рухнуть в кровать.       В прохладной темноте комнаты, под тусклым свечением подсветки, в руках завертелся телефон. На экране висело три уведомления: от матери, от Феди и от… Дани. Забыв обо всем, парень быстро зашел в диалог, открывая взору голосовое сообщение от Дани и пару коротких сообщений о том, что тот уже благополучно добрался до дома. «У тети квартира двухкомнатная, я вот у нее в гостиной живу» «Жесть на улице холодно, до сих пор согреться не могу» «Хочешь фотку скину, как тут обустроился?»       Он резко перевернулся на живот, начиная набирать ответы на каждое сообщение.       Все это показалось таким же, как летом, когда можно было болтать ни о чем до рассвета. Невероятная благодарность захлестнула его к Дане за то, что тот не стал обсуждать его истерику, а просто вернулся к привычному общению.       В диалоге теперь мелькала фотография: темный кадр, на котором была видна самая обычная комната с раскладным диваном, уже застеленным постельным бельем, а рядом валялся рюкзак.

«А как вышло, что ты сюда перебрался?

Я помню твои планы с универом,

а не насчет школы…

Как так вышло?»

      Карие глаза жадно выжидали ответа, когда пришло лукавое сообщение. «Это лучше лично расскажу» «Хочешь еще кота скину? Он со мной спит обычно»       Хотел и кота, и сообщений, и еще пару голосовых, которые будет в одиночестве переслушивать, смакуя каждый звук. Только вот глаза резко закатились от входящего вызова от Феди, и, тяжело вздохнув, пришлось взять трубку. — Онлайн и на сообщения не отвечаешь, — тут же послышался недовольный голос друга, который, казалось, терпеть не мог, когда Руслан пропадал, а пропадал тот теперь часто, — Почему тебя весь вечер в сети не было? — Занят был, — уклончиво ответил шатен, понимая, что отдалился уже и от лучшего друга, который, как наседка, не терял хватки. — Я думаю, я напишу завтра Дане. — Зачем? — вырвалось у Руслана чуть ли не с истерикой. Он тут же перелег на спину, чуть приподнявшись на локтях, напряженно ожидая ответа. — Потому что ты в какую-то токсичную херню влез, — без тени шутки продолжил Федя серьезным голосом, — Ты с конца августа отвечаешь, что у вас в отношениях «все нормально», хотя до этого тебя было не заткнуть о том, какой твой Даня хороший. А теперь вы учитесь вместе, а все, что я слышу, это только «нормально все». Ты мне скажи, что происходит, и я отстану.       Не Даня влез в токсичную «херню», а он сам, кажется, затащил его туда. — Так… все нормально, — глупо моргнул парень, не желая делиться тем, как голову клинит от одного факта существования Дани в одном с ним пространстве.       Феде он рассказывал всегда вообще все, начиная с того момента, как глаза откроет, заканчивая сном. Именно поэтому эта дотошная забота была логичной. Они с детства были неразлучны, а когда Федя переехал, то не выходили из сети, продолжая общаться на расстоянии каждую минуту дня. Их связь давно переросла дружбу, став братством, но рассказать, как он себя ведет сейчас, как трясется от паранойи, было невыносимо стыдно. — Короче, я ему напишу. Он либо запрещает тебе со мной общаться, что токсично, либо не разрешает тебе ничего не рассказывать, что тоже ненормально, либо делает что-то такое, что ты боишься мне сказать. — Федь, просто рассказывать нечего, — уже злясь, выдохнул Руслан, укладываясь на подушку, стараясь унять дрожь в голосе, — Не пиши ему, пожалуйста. Он хороший парень, правда. — Почему из-за такого хорошего парня ты сам не свой? — Федя не отступал, демонстрируя ту самую настойчивую, граничащую с агрессией заботу, — Ты же знаешь, я могу просто спросить его, что у вас случилось. Если он правда такой хороший, он поймет, что я за тебя волнуюсь. Почему твой супер-парень сам не бьет тревогу, что ты подавленный? — его словно с цепи спустили, разрешив высказать все и разом, но попаданий в догадках не было совсем, — Ты не видишь, что что-то не так? Я говорю, что ты от меня отдаляешься, повторяю, что ты ходишь хмурый и загнанный. И ладно бы ты отдалился только от меня — это нормально, если ты влюбился. Я хороший друг, а не мудак, который друга на себя перетягивает. Рад буду, если у тебя в личной жизни все замечательно, — он остановился, будто давая что-то ответить, но услышав тишину, продолжил уже с психом, — Вот это вот что происходит? Алло, ты меня слушаешь?       Руслан протестующие застонал, закрывая глаза и крепче прижимая телефон к уху. — Феденька, отвали, а? Ты летом говорил, что устал слушать только про Даню, вот я и молчу, — быстро парень нашел отмазку, которая казалась логичной после их летних разговоров. — Ты мне тут не начинай, — уже обиженно буркнул друг, — Вот именно, что летом ты мне чуть ли не в подробностях рассказывал, как вы того-этого… А сейчас молчишь. Ты онлайн сидишь всеми вечерами, значит, вы не гуляете. Почему не гуляете?       Руслан открыл глаза, глядя в потолок, где мерцала подсветка, и резко цокнул. — Сегодня Даня приходил. Доволен? — Доволен, — Федя тяжело вздохнул, и послышалось, как он стучит пальцами по клавиатуре, — И что вы делали? — Тебе подробно? — почти прошипел Руслан, внезапно сбрасывая маску пассивности. — Да. — Федь, что ты хочешь? Провели время вместе, все. Чем могут люди в отношениях заниматься? Общались, обнимались… — Руслану хотелось вернуться к диалогу с Даней, а не о нем, — Тебе все равно не понять. Сложно скрывать в школе, поэтому мне тяжело. Легче от этой информации? — резко выпалил он на одном дыхании. — Почему мне не понять? Потому что мне девушки нравятся? — друг уже не скрывал обиды, — Я же поддержать тебя все равно могу, даже совет дать, а ты не делишься. Значит, проблема в том, что тебе тяжело скрывать? Ты поэтому такой странный в последнее время? — Допустим, — односложно ответил Руслан, метнув взгляд в сторону. — Но ты же с конца лета так себя ведешь, когда еще школа не началась…       По квартире раздался пискливый рингтон, похожий на щебетание птичек. — О, прости, мама пришла, — парень был до ужаса рад внезапному звонку в дверь, и уже поднимался с постели. — Ладно, но завтра ты мне звонишь, и мы говорим обо всем. Договорились? — Договорились, — пробормотал Руслан, чувствуя, как напряжение немного отпускает его, когда друг, наконец, сдался, — Спокойной ночи тебе. — Спокойной, и маме большой привет передавай. — Обязательно, — хмыкнул Руслан, уже подходя к двери, и сбрасывая вызов.       С приходом матери в квартире вновь воцарилось неспокойствие, но зато не паническая паранойя, а обыденная суета. Шумная мать со своими присказками, глупыми шутками и легким шлейфом белого вина, как она сама успела уточнить.       Парень только успевал глупо моргать и оглядываться по сторонам, перепроверяя, все ли на месте, а потом поплелся лениво следом за родительницей. — Такой мужчина, знаешь, интересный, — мать поставила чайник, даже не оборачиваясь, вся навеселе, — Тебе, если не интересно, я могу не рассказывать, — она чуть обернулась, явно выжидая реакцию, искорку интереса или хотя бы вежливого участия.       И Руслану, честно говоря, хотелось бы насладиться такой мамой, когда она веселая, отдохнувшая и будто немного счастливая. Но проводя параллели с собой, он не мог ни порадоваться за нее, ни просто расслабиться. У него на душе осталась дыра, сотканная из липкого стыда за собственное поведение, из остатков паранойи и почти забытой капельки нежности. — Не, мам, — сглотнул он, переминая пальцы с такой силой, что кожа начала краснеть, — Интересно, рассказывай. Я просто устал за неделю. Вы еще на свидание пойдете? — Насколько педагогично обсуждать со своим ребенком свидания? — тут же рассмеялась мать, но будто уловив его напряжение, подошла ближе, — Что это? — и легко коснулась его шеи.       Сердце тут же отдало в уши, а сам парень заметно дернулся, словно его только что напугали. В голове мгновенно пронеслись все возможные катастрофы: следы зубов, засосы или что-то еще, что могло бы выдать вечерние события. Но мать глупо улыбнулась, отдернув руку: — Ты чего? Там перышко, видимо, с подушки было. — Просто сонный, — вырвалось первое, что пришло на ум. Остаточный испуг все еще бил адреналином по грудной клетке, но в голове билась одна мысль: пронесло. — Ты чем занимался весь вечер? — мать небрежно растрепала его волосы, возвращаясь к своему приподнятому настроению. — Ничем. — Совсем ничем? — она вдруг неловко улыбнулась, будто в чем-то винила сейчас саму себя, и Руслан никак не мог понять эту ее реакцию, такую мягкую и виноватую. — Домашку доделал, — слишком медленно протянул парень, чуть озираясь в сторону своей комнаты. Нужно было ответить на сообщения Дани, не сказать лишнего матери, еще и усталость действительно начинала давить на все тело. Хотелось вообще уткнуться в подушку, стереть этот день, но не из-за касаний любимого человека, а из-за собственной постыдной реакции, которую он сам бы описал как «шизовую и истеричную прихоть», — Я спать пойду, завтра расскажешь?       Мать уже подозрительно сощурила глаза, отчего Руслану захотелось тут же шикнуть от своей слишком очевидной нервозности. Он только впился ногтями в ладонь, продавливая кожу сильнее с каждой секундой, и натянул на лицо самую неправдоподобную улыбку, которая должна была изображать покой.       Теперь эти короткие, отрывистые переглядки с матерью ощущались как самое настоящее минное поле. Каждое слово, каждая интонация, каждый жест должны были быть выверены до миллиметра, чтобы выдать правильную реакцию. Нужно было сымитировать такую степень усталости и безразличия, чтобы она не задала лишнего вопроса, чтобы не начала задумываться о чем-либо, чтобы просто отпустила его в спальню и сама ушла как можно скорее. Руслан едва сдерживал дрожь в руках, чувствуя, как мать сканирует его фальшивый покой. — Ты что-то натворил? — лисья натура матери раскрылась сейчас во всей красе.       Было невозможно понять, говорила она это с легкой игривостью или же это был острый намек на серьезное подозрение. У нее это бывало часто: с одной стороны она могла вести себя как подружка, готовая выслушать сплетни, а в следующее мгновение вспоминала о роли строгой родительницы. И вот такое ее амбивалентное поведение изматывало порой даже больше, чем если бы она была вечно дотошной или, наоборот, вечно легкомысленной.       Выбор в ответе был между двумя фразами: «С чего ты взяла?», что неминуемо привело бы к занудным расспросам, и простое «Нет», что прозвучало бы слишком поспешно. Времени долго рассуждать не было, а инстинкт самосохранения емко напомнил, что лучшая защита — это нападение, даже если на собственную мать. — Мам, все нормально? — вдруг получилось с легкостью усмехнуться, — Ты вроде на свидание ходила, а не в дозор. — Ладно, иди, мальчик, — прищур с ее лица не пропал, но было заметно, как она чуть расслабилась.       В комнату пришлось прокрасться так, будто здесь уже поселился кто-то и уснул. Руслан аккуратно присел на край кровати, вновь глазами перепроверяя каждый миллиметр пространства. И только убедившись в порядке, смог сглотнуть и улечься, накидывая одеяло.       Мысль о том, что мать что-то заподозрила, сейчас отступила на второй план — это была бы уже одержимость во всей красе, но жгучий стыд за сегодняшнее начинал разгораться новым, более чистым пламенем. Руслан поджимал губы, пока лениво заходил в диалог с Даней. В окошке переписки уже ждали фотографии кота, сделанные за все дни и за сегодня, когда в ногах свернулся пушистый друг, еще висели еще сообщения ни о чем, с вежливыми вопросами, не уснул ли Руслан.       Пальцы совсем не хотели слушаться, топорно прожимая буквы на клавиатуре. Хотелось извиниться еще раз, но так, чтобы это извинение стало окончательной точкой, чтобы Даня забыл это глупое поведение как досадную ошибку. Хотя и напоминать об этом тоже не хотелось…       Парень резко выдохнул несколько раз, укладываясь поудобнее, размышляя, как написать о сегодняшнем дне, не скатываясь в истерику. Глаза не хотели в упор замечать, что собеседник все еще в сети, но влага в уголках собиралась от вида того самого кота, свернувшегося в ногах Дани. Ибо Руслан был бы согласен и в ногах его спать, и на полу, и на сырой земле, лишь бы чувствовать близость. «Ты мне поэму пишешь?»       В диалоге резко всплыло сообщение Дани, приправленное парой лукавых скобочек, а затем стикером с каким-то мультяшным героем, улыбка которого была одновременно неловкой и растянутой на всю «моську». Руслан быстро выдохнул, с трудом сдерживая нарастающее внутреннее напряжение.

«Конечно»

      Нужно было извиниться за сегодняшний вечер, но как? Ему до скрипа не хотелось, чтобы Даня увидел в нем слабака, нытика, шизоида или плаксу.       Ведь он так страстно показывал себя любящим партнером, демонстрировал, что сам в состоянии быть опорой. Нужно было сказать что-то такое, чтобы Даня решил, что это была глупая, единичная выходка. А может, стоило написать, что он вообще сегодня притворялся? Хотя этот вариант был еще глупее. «Что ты так долго пишешь?» «Ты на Ваську не засматривайся»       Еще одно сообщение Дани выбило последние остатки самоконтроля. Руслан тут же сгустил брови, чуть дернув носом от внезапной вспышки.

«Кто такой Вася еще?»

      Мысли и так были спутаны, а рыжеволосый будто издевался. «Васька — кот тети, а ты о чем подумал?»       Руслана уже готов был охватить нервный срыв от того, что как мучительно вынашивался в голове текст серьезного, обдуманного извинения, пока Даня отпускал одну шутку за другой.       И вдруг под ребрами засосало от этой родной манеры подшучивать. До такой степени засосало, что хотелось всхлипнуть громко и отчаянно, а потом уткнуться в подушку, начиная ненавидеть себя за собственное поведение, за совершенно неромантичную реакцию на самую простую шутку.       Перед Даней не то чтобы отчаянно хотелось понтоваться и строить из себя кого-то другого. Нет, тот никогда не смотрел свысока и не осуждал. Но в голове, словно прописанная со старых, заезженных фильмов, жила эта упрямая идея: нужно подавать себя идеально. Нужно выглядеть опрятнее, держать осанку, говорить так, будто в курсе всего, по крайней мере, оно само автоматически получалось перед Даней.       Хотелось в его глазах казаться идеальным, чтобы тот любил. Вести себя так, чтобы Дане не наскучило, чтобы его не оттолкнуло, чтобы тот не увидел за сегодняшней сценой с паникой настоящую натуру, которую сам считал отвратительной.       Ведь он самолично отталкивал парня полтора месяца своими заморочками и уходами, а теперь, когда тот протянул руку, Руслан вцепился в эту возможность, тут же вернувшись к отчаянному «отглаживанию» себя.       Стоило бы, наверное, засесть и разобраться, что за кнопки в нем нажимаются, вызывая такой срыв, а не выстраивать эту напускную стойкую натуру в чужих глазах. Но юному сердцу, которое сейчас билось в бешеном ритме, было плевать на саморефлексию. Сейчас главное было догнать уходящий момент с Даней.

«Да, я пошутил же»

      Руслану пришлось соврать, что он сразу понял, кто такой Васька, только вот в голове ничего путного с извинениями так и не пришло. А Даня, казалось, вообще не обращал внимания на его задержки или неловкость. Его тоже словно спустили с цепи, он начал писать совершенно несвязанные между собой сообщения. То кидал фотографии, то начинал новую тему с «Кстати, вспомнил» и печатал все больше и чаще, заливая чат потоком мыслей.       С лица улыбка, как бы парень ни старался стереть ее, не сходила. Она нагло легла на лицо, и даже когда он, наконец, уткнулся в подушку, краешком она все равно приподнималась от собственной глупости и влюбленности.       Руслан жадно отвечал на все подряд, на каждую шутку, на каждую историю, на каждую фотографию, впитывая всю натуру Дани, как самый важный и спасительный контент в этот момент. Все, что осталось от его ночной паранойи — это тихое, уставшее счастье, рожденное из страха. «У меня завтра репетитор по математике рано утром, первое занятие. Нужно закругляться»       После этого сообщения прошло еще несколько часов. Время ускорилось в наверстывании общения, а стрелки неумолимо клонились к шести утра.       Карие глаза уже сотню раз закрывались на короткие минуты, а сам парень топорно перебирал буквы на экране, оставляя опечатки, потом глаза вновь возвращались к диалогу. До дрожи не хотелось выходить из этого чата, будто это не повторится больше никогда. Руслан все крепко сжимал телефон, подрагивая большим пальцем, пока пытался сформулировать что-то, что звучало бы легко и небрежно.       Уже устало сморщив нос от недосыпа, Тушенцов почувствовал едкую обиду, когда его парень не отвечал пару минут, а статус так и не загорелся зеленым светом. Он еще немного прождал, пытаясь продрать глаза, тыкая пальцем в экран, чтобы тот не погас, но собеседник, видимо, действительно уснул.       В комнате стало совсем темно, только снаружи пробивался тусклый, серый свет рассвета, который был проигнорирован. Глаза жадно впились в одну точку на стене, а тело, что еще минуту назад отчаянно тянуло в сон, теперь стало совершенно пустым и равнодушным, будто высосали весь эмоциональный заряд.       Хотелось поверить в себя, в то, что паника закончилась, что в понедельник в школе Руслан сам подойдет и легко скажет «Привет». А еще жгло в груди от осознания, что все это — лишь фантазии. Дома можно было позволить себе думать о рыжих волосах, о крепких руках, о мягком лице, но вот в школе… В школе Даня резко становился не человеком, а триггером, там парализующий страх сковывал, не давая даже перевести дыхание.       Сознание, в лихорадочной попытке придумать хоть какую-то уловку, как бы оставаться спокойным рядом с Даней в школе, незаметно начало сталкивать мысли друг о друга, сочиняя полный бред. А потом, словно сдаваясь, явило взору картинку, как Даня сегодня целовал, как нежно гладил по голове. И все спустило с тормозов, позволяя вспоминать абсолютно все, даже позволив фантазировать чуть больше. Парень ощутил легкий жар на щеках, вспоминая, как развязывал шнурки на чужих спортивках, но не найдя сил сопротивляться внезапному отпуску внутреннего цензора, сознание отключилось, погружая измученного парня в спасительный сон.       Воскресенье началось, как обычно, с настойчивого, но терпимого напора матери, которая стучала в дверь каждые полчаса, намекая о подъеме. Для парня каждое пробуждение сменялось коротким, неглубоким сном. Так было всегда, но сегодня вставать было особенно тошно: все тело гудело от ночной бдительности, а кожа под одеялом все еще отдавала теплом.       Не отрывая головы от подушки, парень юркнул рукой за телефоном, сразу заходя в диалог. И как только глаза выцепили голосовое сообщение на целых двадцать минут, на лицо мгновенно вернулась та необъяснимая, робкая улыбка. Прослушать хотелось неимоверно, только вот подступный страх вернулся в грудную клетку, стягивая мышцы живота.       Звуки с кухни, мамины шаги, гул телевизора и шкворчание масла смешивались с тишиной комнаты, создавая звенящий диссонанс. Конечно, мать, скорее всего, ничего не услышала бы сквозь шум готовки, но вдруг она зайдет?       Руслан с грустью выдохнул, потягиваясь к рюкзаку, который небрежно швырнул вчера вечером, и с усилием вытянул наушники из внешнего кармашка. Ловко вынув один из беспроводных вкладышей, парень всадил его в ухо, включая, наконец, голосовое.       С порывами ветра, с недовольным бубнежом, полился голос Дани. Он записывал его по дороге к репетитору, успевая пожаловаться, что не выспался, как холодно на улице, отчего его голос звучал немного сдавленно. Даже рассказал, как странно на него покосилась какая-то старушка, пока он, матерясь, доставал пачку сигарет, не забыв у микрофона почиркать зажигалкой, которая никак не хотела поджигать.       И Руслан все слушал, едва дыша от переизбытка чувств. В голове тут же возникли идеи о том, что нужно купить Дане зажигалку-«турбинку», как у Феди, и обязательно купить перчатки на зиму, ведь у того руки, должно быть, совсем озябли, пока он держал телефон. Отчаянно хотелось бы и рядом идти, вдыхать холодный воздух и резкий запах табачного дыма, идти все эти двадцать минут, слушая, как Даня злится на погоду и ранний подъем. Но даже этот бурчащий, только ему доступный аудиопоток был сейчас более чем достаточен.       Глаза уставились на надпись «Был в сети два часа назад», и колючее, противное разочарование кольнуло куда-то под горло. Руслан принялся думать о том, чтобы написать такое, чтобы гарантированно вызвать улыбку, чтобы после репетитора Даня был рад зайти в диалог.       Они будто не возобновили с паузы, а начали все заново.       Парень с силой сел на кровати, подтянув колени к груди, и от нервов начал теребить край своей растянутой футболки. Хотелось выдать что-то искрометное, остроумное, но мозг выдавал только унылые банальности.       Руслан чувствовал, как кончики ушей заливает краска, хотя он был один в комнате. Унизительно было так сильно зависеть от реакции другого человека, а сознание вдобавок прокручивало в памяти вчерашний разговор и свою паническую реакцию, отчего тут же кожу зажгло от стыда еще больше. Он с силой сжал губы, прикусив нижнюю, чтобы не проболтаться вслух о своих метаниях.       В попытке отвлечься от этой самокритики, парень вернулся к тексту, непроизвольно облизал пересохшие губы и все же стал набирать текст о том, как думал о них перед сном. Но тут же эта фраза показалась ему слишком «сопливой», слишком по-детски дотошной. Пришлось стирать набранный текст.       Пальцы набирали и стирали фразы ни о чем трижды, пока Руслан не решил пойти по безопасному, но все равно теплому пути.

«Доброе утро»

«Ты у репетитора уже, наверное,

напиши, как выйдешь»

«Нужно тебе перчатки купить,

чтобы ты не ныл»

      Добавив смайлик, разливающийся в лужу, который он выбрал после пятисекундного раздумья о его значении, парень кинул телефон обратно к подушке, даже не сверяя остальные чаты. Теперь Руслан лишь ждал ответа с лихорадочным предвкушением, которое заставляло нервно подергивать ногой. Но все же сквозь ленцу поднялся с постели, разминая затекшую шею, морщась от остатков сна и тупой головной боли в затылке. — Руслан, вставай, — раздался с кухни раздраженный голос матери, — Дел никаких нет? — уже добавила с нервным надрывом, явно направляясь к его комнате.       Ожидаемо, дверь распахнулась через пару секунд, не удосуживаясь стука. Руслан недовольно нахмурился и нервно взглянул на телефон, лежащий на постели, сверив, что экран перевернут вниз. И все же успокоился, ведь в любом случае Даня не был отмечен ни сердечком, ни милым именем в контактах, что нельзя было бы истолковать как-то двояко. — Я уже встал, — медленно парень оторвал взгляд от кровати и посмотрел на мать, стоявшую в проходе. — В комнате вчера убрался? — она вдруг удивленно скользнула взглядом по периметру, — С чего вдруг? — Просто убрался, — нужно было придумать отговорку получше, но мозг, забитый перепиской, выдавал только пустые слова. Парень инстинктивно запустил пальцы в волосы, взъерошивая их, чтобы выглядеть более помятым, усталым и, как ни странно, убедительным. — Опять в комнате ел? — обреченно выдохнула мать, — Разлил что-то?       И Руслан виновато покивал, внутренне радуясь, что мать сама придумала причину этой внезапной чистоты. — Кровать заправляй тогда, — кивнула она, растерявшись от чего-то, — Вчера с домашним все сделал или еще что-то?       Только вчера с домашкой он не сделал буквально ничего, потратив вечер на свое идиотское поведение, на то, чтобы попозориться перед Даней. — Там немного осталось, — парень пожал плечами, переминая руки между собой, — Позавтракаю и сяду. — Давай, вечером пропылесосишь еще везде, — лукаво улыбнулась мать, в глазах которой блеснул огонек, — Я пока в магазин схожу. — Почему я пылесошу? — чуть нахмурился Руслан, ощущая знакомое возмущение несправедливостью обязанностей. — Я ужин готовлю, можем поменяться.       Руслан только закатил глаза, а потом взглядом проводил уходящую мать.       Нерешенное задание от репетитора так и лежало со вчерашнего дня на краю стола, нагло намекая, что его нужно дорешать. Только вот список еще и со школьными заданиями был куда длиннее, чем одно это недоделанное уравнение. Нужно было вчера не лыбиться, вспоминая лето, а сидеть и работать. Нужно было быстро поговорить с Даней и успокоиться, а не устраивать эту реконструкцию трех месяцев тепла. Слишком много «нужно», и ни единого «сделано».       И тут же Руслан покосился на закрытую дверь, а потом скользнул обратно к кровати, хватая телефон нетерпеливо. Пальцы слегка дрожали от острого желания увидеть уведомление, но раздался только разочарованный выдох, а на заставке не появилось ни одного ответа, и телефон вернулся обратно на матрас.       Когда время склонилось к послеобеденному, в комнате стало совсем прохладно. Воздух проникал сквозь тонкую футболку, не давая телу согреться, но все никак не помогая сосредоточиться на учебе. Под рукой вчерашнее уравнение, которое казалось легким и машинально-решаемым, теперь заходило в тупик. Он раздраженно черкал ручкой по полю тетради, а к ответу не приходил. Уже и мать вернулась из магазина, постоянно напоминая о том, что нужно пылесосить. И в кружке был полупустой, остывший чай с завтрака с пленкой накипи, но мысли неумолимо возвращались к одному: почему Даня не отвечает?       За полтора месяца Руслан привык следить за чужой активностью в сети, сам придумывая, чем бы тот мог быть занят, а теперь это непрочитанное сообщение мозолило глаза. Он уже сам с собой передоговорился десяток раз о том, чтобы не поддаваться и не заходить в диалог каждые пять минут. Только вот глаза все равно возвращались обратно к экрану телефона, который упорно не загорался в заветном уведомлении.       Ко всему навалившемуся списку обязанностей по дому и школьным заданиям прибавлялись еще и настойчивые зазывания поиграть от Феди. И, честно признаться, проветрить голову, погрузившись в виртуальный мир, хотелось сильно. Еще бы с надеждой, что Федя не будет ничего выпрашивать, а обсудит только игровые тактики.       Чуть покосившись на закрытую дверь комнаты, пальцы ловко набрали в поисковике решебник. Внутренний морализатор пробубнил в голове о том, что на самом экзамене он не откроет решение, но Руслан быстро заткнул этот голос, фыркнув от досады. Хотелось быстрее разобраться со всеми делами, а потом погрузиться в игры, чтобы отдохнуть, а еще чтобы не переживать о молчании Дани.       К контрасту внутреннего жара от ожидания прибавилось еще и стыдливое чувство того, как он ошибся не в формуле, а в простом умножении чисел. Видимо, вчера мысли столь были заняты, что уже и считать было трудно, хотя и сегодня ничего не поменялось. Понимая, что математику можно решить быстро, он принялся судорожно переписывать с решебника, повторяя вслух цифры и буквы.       Короткая победа над школьной рутиной давала иллюзию контроля, которой так не хватало в личной жизни. Парень слегка улыбнулся, но не глупо и влюбленно, а скорее самодовольно, прежде чем снова кинуть быстрый взгляд на телефон. Но вдруг сверху выползло уведомление от Дани. И по какой-то горделивой, неясно откуда появившейся гордости, Руслан решил, что сначала перепишет уравнение, а уже потом ответит. Он столько часов ждал, а теперь что — в секунду зайдет в диалог? Нет.       Правда, уже с удвоенным рвением вернулся к тетради, механически выводя символы, словно это могло как-то уберечь от отчаянного желания узнать, что же там написал Даня.       Как только последнее, заветное число из решебника было вписано, парень почувствовал резкий толчок адреналина, который мгновенно сменил утреннюю апатию. Словно в замедленной съемке, он взял телефон в руки, почти не дыша, чувствуя, как кровь приливает к конечностям. Сердце стучало не просто быстро, а как-то неровно, сбиваясь с ритма, будто ребрам стало слишком тесно.       Не торопясь открывать чат, он сначала задержал палец над иконкой контакта, заставляя себя выдержать эти секунды мучительного ожидания. «Руслан, прости, пожалуйста» «У меня телефон сел у репета еще. Я домой пришел и все, кинул на зарядку и уснул» «Прости, прости, я за ночь не выспался, еще и встал рано. Нужно было тебе написать сначала»       Руслан наконец коснулся экрана, заходя в сам диалог, а не только в предпросмотр. Взгляд лихорадочно пробежался по тексту еще раз, и зрачки будто расширились, пытаясь впитать каждую букву.       В момент физическое напряжение, сковывавшее с самого утра, внезапно схлынуло, оставив после себя звенящую пустоту, которая тут же заполнилась теплой волной. Решение уравнения, список дел, желания поиграть — все ушло в дальний ящик подсознания, а с губ сорвалась громкая, неконтролируемая усмешка облегчения. Слишком сладкое, пьянящее чувство, что его, со всеми страхами и странностями, все равно ждут, да еще и извиняются за молчание.

«Блин, думал уже, что мной

вчера воспользовались,

а сегодня избегают»

      В шутку, не успев обдумать, написал парень и с силой отбросил от себя ручку. «Тобой воспользуешься» «Ты теперь не отвяжешься от меня, как минимум, из принципа. Слишком трудно за тобой бегать, чтобы теперь избегать» — Руслан, ты уроки доделал? — послышался недовольный голос матери, отчего парню пришлось надуться в недовольстве, отвлекаясь от экрана. — Делаю, — крикнул он, вновь возвращаясь к телефону, попутно вытягивая из ящика тетради.

«Точно не отвяжешься?»

      Внутри все замерло от чуть дерзкого, но такого желанного вопроса. Балансируя между требовательным миром и притягательным общением, парень ощущал себя где-то между, готовый вот-вот лопнуть от переизбытка чувств и скрываемых желаний.       Но почему-то ответа на прочитанный вопрос так и не последовало, а пользователь вышел из сети. Брови чуть сошлись на переносице, образуя небольшую складку, и парень, положив телефон перед собой, нервно поглядывая на него, параллельно раскладывал тетради с уроками.       Наверное, слишком нагло было писать подобное, если еще и учесть, как он сам бегал от Дани по школе, притворяясь равнодушным.       Подспудно еще и Федя отвлекал внимание. «Ты в сети, играть идем?»

«Я пока с уроками»

      Парень надулся от недовольства и тут же вернулся в другой диалог, замечая, как статус отображал, что Даня был в сети три минуты назад. Стыдный, горячий румянец мгновенно залил лицо, поднявшись до самых ушей. И нехотя, с тяжелым вздохом, открыв тетрадь по истории, пальцы сами собой небрежно затесались в волосы, еще больше запутывая их.       Голова начинала слегка гудеть от недосыпа и избытка мыслей, а каждая буква, выведенная в таблицу из параграфа, была слишком отличающейся от собственного, обычно аккуратного почерка. Все внутри кричало о желании вернуться к телефону, добавить, что тот вопрос был всего лишь в шутку, чтобы не выглядеть слишком отчаянным, но заставлял себя сосредоточиться на истории, крепко сжимая ручку. — Руслан! — Я еще делаю! — вышло слишком со психом, резко, почти по-детски, отчего пришлось тут же, инстинктивно, чуть сощуриться в ожидании ответной реакции от матери.       И спустя пару секунд ее молчания, наполненного эхом собственной дерзости, парень нервно простучал пальцами по столу, принимаясь вновь за прописывание домашнего задания. Он кусал внутреннюю сторону щеки, пытаясь отключить мысли, заставить себя притвориться, что нет матери дома, что Федя не обидится за такое поведение, что Даня любит и будет любить, несмотря на всю эту неуверенность, которая заставляла его то и дело выставлять себя идиотом.       Внутри кипела гремучая смесь стыда и болезненного обожания, от которого кровь приливала к щекам, а кончики пальцев покалывало. Но телефон вдруг начал вибрировать без остановки. «Тетя отвлекла, прости» «Ее родители наставили, чтобы следила за успеваемостью» «Репет ей сегодня написала, что у меня очень слабые знания. На меня все нагнали теперь» «А я что сделаю, если я буквально от всех в этой школе отстаю? У нас программа намного проще была»

«Сильно расстроен?»

      Руслан набрал сообщение почти инстинктивно, сжимая губы от сочувствия. «Очень»       Короткий, надрывный ответ мгновенно стер собственные переживания. Было уже совершенно понятно, что за сегодня Руслан не успеет ничего, потому что все равно поддавался на переписку, не сопротивляясь. «А ты до какого задания решал в десятом классе?»

«Всю первую часть,

но с кучей ошибок»

      Хотелось быть полезным сейчас. «Понял, я ничего не сдам»

«Дань, не начинай,

за два года успеешь»

«А ты сейчас все задания можешь решить?»

«Из второй части только тринадцатое

и пятнадцатое, с четырнадцатым

пока плохо, там геометрия»

«А у тебя с чем проблемы?»

«Со всем. Я вторую часть еще даже не пытался смотреть» «Первые два задания могу решить, а потом все кое-как» «Я вероятности еще не проходил, а третья задача уже на вероятность»

«Это нормально.

Там понять нужно и

сразу легко будет»

«Объяснишь? Я серьезно, если что»

«А как я по переписке объясню?»

«Можешь ко мне прийти как-нибудь»       Руслан скривился на истеричной ноте, а сердце рухнулось, отдавая гулом в виски. Хотелось прийти, хотелось объяснить, хотелось помочь и успокоить, но тут же накатил привычный страх за свою реакцию, которая вновь могла бы скатиться в эту отвратительную паранойю.       Хотелось одновременно и заглушить голос внутреннего паникера, и не рисковать, потому что Даня потом увидит, какой он на самом деле. Вместо ответа парень машинально провел пальцем по экрану, выбрав самый нейтральный смайлик, тот с натянутой улыбкой, а сам отложил телефон с видом самого занятого человека. «Я так понял, что меня очень красиво отшили?»       Взгляд метнулся к диалогу, но руки застыли в неловкости, ответить было нечего, кроме горького согласия.       Но таблица по истории была заполнена, и руки уже вытянули из стопки тетрадь по английскому, хватая ручку с неожиданной злостью. — Руслан, в час ночи пылесосить не надо, — вдруг дверь в комнату распахнулась, а голос матери прозвучал еще плотнее, — Ты вчера ничего не сделал? — Не сделал, — стыдливо признался парень, поворачиваясь на стуле к матери. — Иди, пылесось, — она качнула головой в сторону прихожей, — Мне завтра вставать рано, поэтому все дела сейчас делай, душ в том числе, а потом допишешь, — вдруг ее голос потеплел, смягчившись до нежности, — Много осталось? — Прилично. — Ну, и чего вчера все не сделал? Сегодня бы отдыхал, балда.       Руслану будто самому не хватало винить себя за эту опрометчивость, но пришлось оставить уроки. Быстро он сунул телефон в карман домашних штанов, а потом метнулся за пылесосом.       Под гул пылесоса и фоновый шум телевизора с кухни, в голове рождался вариант ответа на то, что он якобы «красиво отшил» Даню. И слишком смелой, почти преступной, казалась идея о том, чтобы действительно прийти к нему. Желание казалось одновременно сладким и отвратительным, подпитываясь жалобным, истерически стойким «хочу».       С одной стороны была абсолютная, обжигающая влюбленность, физическая потребность ощущать тепло другого, жажда прикосновений. С другой стороны — парализующий страх, рожденный из глубокого понимания, что кто-то узнает, что все закончится еще более плачевно.       И какова же, в конце концов, вероятность того, если он придет к Дане, что вновь не вывалит на него ту истеричную натуру?       Да, можно было бы объяснить Дане теорию вероятностей на собственной паранойе.       Да, это было бы так забавно, так иронично, что… хотелось плакать, потому что ни капли несмешно. Вероятность того, что он не наделает глупостей, стремилась к нулю.       Ненависть поднималась к горлу за эту непредсказуемость, за то, что его эмоции были таким шатким для отношений. Если он придет к Дане, то непременно начнет искать подвох, вспомнит о ком-то, испугается самого воздуха в чужой квартире.       И парень резко вцепился в ручку пылесоса, закусывая щеку от напряжения того, как бы не включить режим саморазрушения прямо сейчас, пока мама беспечно сидит на кухне. Стоило смириться с тем, что его внутренняя борьба теперь была постоянным фоном, грозящим стать концом их связи. — Я в душ, — крикнул Руслан, ногой попадая по кнопке выключения пылесоса, а потом, не дожидаясь ответа, зашел в ванную.       Пока он стягивал с себя одежду, мысли не прекратили своего хода. Если он не справлялся даже с такой мелочью, как выбор слов в чате, как управление своими эмоциями, то как можно справиться с отношениями в целом? Еще и страх быть отвергнутым жег изнутри, делая даже самые приятные мысли о Дане почти невыносимыми.       Под шум душа внутренний голос требовал либо немедленно отказаться от идеи прийти к Дане, либо, наоборот, согласиться, поддавшись искушению.       Закончив с душем, Руслан стоял в одном полотенце, и теперь держал телефон перед собой, но не заходил в мессенджер, так и не придумав ответа. В момент отчаянной решимости, он вдруг резко наплевал на все свои «правила».

«Прости, в душ ходил.

Я не отшивал тебя»

      Даня тут же зашел в сеть, и шатен почувствовал, как напрягаются мышцы живота от нервов. Но статус то сменялся надписью «в сети», то «печатает», а сообщения так и не приходило. Словно Даня, набирая ответ, переписывал его десять раз, стирая каждое слово.       С чувством, что сейчас собственное сердце выпрыгнет из груди, Руслан положил телефон на раковину и вытянул зубную щетку, фанатично, принимаясь чистить зубы, замечая, что Даня печатал слишком долго. Каждое движение щетки отдавалось в голове стуком метронома. Во влажной от пара ванной, казалось, время остановилось, уступая место только ритму сердца и этому изматывающему ожиданию ответа от человека. «Руслан, слушай, я сейчас с домашкой занят немного, но я бы хотел серьезно поговорить с тобой. Прости, обещал, что адаптируюсь к твоей нервозности, но мне просто тоже непривычно. Я не заставляю тебя идти к себе, но у нас теперь общение на переписке?» «Правда, прости, я не нападаю, не хочу ругаться или как-то обидеть, просто понять хочу. Я не люблю тебя от этого меньше»       Руслан несколько раз перечитал сообщения. Слюна с зубной пастой застряла где-то в горле, и ему пришлось с силой сглотнуть, пока глаза часто моргали, потому что от напряжения начали выступать радужные пятна.       Все внутренности скрутились в тугой, холодный узел. Чувство не было похоже на вчерашнюю панику, было намного хуже, будто отчаяние от угрозы потери. Слова Дани были слишком взрослыми, слишком взвешенными, а это значило, что он думал после вчерашнего. Руслан чувствовал, как собственное дыхание становится мелким и поверхностным, и перед этим сообщением все постыдные мысли и ничтожные страхи забились так далеко, как никогда.       Мысль о том, что общение ограничится перепиской, отрезвила, а потом добила, что Дане такое не нужно. Казалось, воздух в ванной стал таким густым, что нельзя было вдохнуть достаточно, чтобы успокоить безумный ритм сердца. Он хотел было написать что-то успокаивающее, но все тело словно онемело, а вдобавок от Дани пришло еще одно сообщение. «Прости, если резко как-то, но можем созвониться попозже?»       Только что был достигнут очередной рубеж, потому что звонок — это страшно. Руслан вытер рот тыльной стороной ладони, выплюнул остатки пены и, не давая себе времени на раздумья, бросился обратно в комнату. — Руслан, — только успела крикнуть мать, как парень уже пронесся к своей комнате. — Мам, вообще не вовремя, — и с силой захлопнул дверь.       Рвано и быстро выдохнув, парень вновь вернулся к телефону, стоя посреди комнаты. Пальцы дрожали так сильно, что он еле попадал по экрану.

«Ладно, давай поговорим»

«Через полчаса сможешь? Я бы вообще предложил увидеться, но меня уже не пустят, да и тебя тоже, наверное»

«Все нормально.

Давай через час?

Я тоже уроки доделаю»

      В диалоге тут же появился стикер от Дани: мультяшный кот, активно кивающий, с ярко-розовыми сердечками вместо глаз.       От этого дурацкого кота по телу прошла волна внутреннего тремора, идущего откуда-то из живота. Тело отчаянно пыталось выдать реакцию, свойственную милой картинке, но вместо этого застыло в защитной позе. Каждый нерв кричал от злости на себя, на эту невыносимую ситуацию, но парень заставлял себя молчать, обходясь поверхностным дыханием, пока переносица сжималась от нарастающего давления. Руслан судорожно сглотнул, пытаясь протолкнуть наступающий комок в горле, пока глаза горели от напряжения, вызванного яростным подавлением слез.       По двери послышался осторожный, почти вопросительный стук. На немыслящем сознании пришлось машинально хлюпнуть носом, а потом открыть дверь. — Ты плачешь? — вопрос от матери был до бесстыдства прямым и тупым, выстреленным в упор. — Нет. — Что случилось? — она сощурилась, подозрительно смотря именно на экран телефона, который парень успел заблокировать, прежде чем открыть дверь. — Не твое дело, мам, — получилось спокойно вытянуть воздух сквозь сомкнутые губы, сдерживая подбородок от дрожи, — Можешь не трогать сейчас?       Мать протянула руку, наверное, чтобы приобнять или погладить, но Руслан дернулся, отшатнувшись. Если бы она коснулась его сейчас, сдерживаемая истерика вырвалась бы наружу, смыв перед собой вообще все. — Я спать иду, — медленно, с паузами добавила она, — Долго не сиди с уроками. И, если что буди меня. Я… — Хорошо, — Руслан с силой дернул плечом, вновь захлопывая за ней дверь.       На дрожащих, почти не слушающихся ногах, парень уселся за стол, наконец позволяя себе глубоко, надрывно вздохнуть со всхлипом, позволяя слезной пелене, наконец, размыть очертания комнаты.       Сосредоточив фокус зрения на тетради, Руслан продавил ногтями шею одной рукой, а другой судорожно сжимал ручку, пытаясь выполнить упражнение по английскому. В голове уже навязчиво замаячила мысль о том, как Даня сейчас в своем стиле извинится, а потом, возможно, скажет, что им нужно заканчивать эти странные отношения. И тут же, с внезапной силой, парень протер глаза, пытаясь остановить подступающие слезы.       Телефон резко завибрировал на столе с напором, и Руслан с остервенением прожал кнопку сброса вызова от Феди. Совсем невовремя, даже хуже, чем мать, по рейтингу слова «невовремя». «Какого черта?» «Либо ты берешь трубку, либо я позвоню твоей маме и прошу передать тебе трубку»       И на следующий, настойчивый вызов, пришлось ответить, вновь отпуская идею об уроках. — Да? — нужно было сейчас выдавить голос на ровный. — Мы играть идем? — Уроки делаю. — Ты плачешь? — двух фраз хватило, чтобы человек, который знал Руслана с пеленок, безошибочно ткнул прямо в цель, — И если я спрошу, как с Даней дела, то ты ответишь, что все нормально? — Да. — Давай еще короче фразы говори, чтобы я не подумал, что ты в слезах сидишь, — уже нервно добавил Федя, — Руслан, он тебя обидел? — Нет, я сам виноват. — Да, это как «я упала на его кулак, поэтому у меня синяк на все лицо»? — Господи, это тут при чем? — со злостью выдохнул Руслан, пытаясь шумно и глубоко вдохнуть, чтобы наладить сбившийся ритм дыхания, — Ты нормальный? — прошептал он, — Никто никого не бьет. — А метафора подходящая, — резко, даже как-то капризно вырвалось с того конца телефона, — В чем ты виноват? Ты понимаешь, что я вообще не знаю, что у вас происходит. Ты мне даже не рассказал, что было и как получилось, когда вы в одной школе оказались. После твоего краткого сообщения «мы вместе учимся, не лезь», я месяц это выпытываю, а ты молчишь. — Федь, мне очень херово сейчас, — еще тише добавил парень, чувствуя, как к груди волной возвращается та дрожащая пустота, — Если честностей хочешь, то очень херово. Но не трогайте вы меня сейчас, прошу. — Давай поговорим, — уже осторожно спросил Федя, переходя на тихий, заботливый тон. — Федь, прошу, умоляю уже, побудь хорошим другом сейчас, я не хочу разговаривать. Мне еще хуже от твоих этих дотошностей, — и тут же, поняв, что сейчас последует, Руслан быстро заговорил на одном дыхании, — И не потому что мне Даня запрещает с тобой общаться, не потому что он меня обижает. Ничего из этого неправильно. Правильно только то, что я отвратительный партнер, которого рано или поздно устанут терпеть. Понимаешь? Не виноват Даня, я виноват. Мне из-за себя плохо, из-за того, что я больно делаю. Я, а не мне. — Ладно, — неверяще или просто неуверенно протянул Федя, — У меня завтра пар нет, поэтому я в сети буду. Позвони мне, если совсем плохо будет. Я очень волнуюсь за тебя, у меня же… ближе тебя только мама, — а потом хмыкнул, — И моя, и твоя. — Я напишу тебе попозже, если лучше не станет. Хорошо? — Хоть всю ночь подожду, ты от меня не денешься. — Было бы славно, если бы от всех вас куда-то деться можно было, — слабо усмехнулся Руслан, сглотнув комок, который никак не хотел уходить, — Все, давай.       Вызов был сброшен, а в комнате наступила полная тишина. Парень прислонился лбом к сложенным в замок рукам, осознавая, что, кажется, только что сам себя загнал в новый, еще более тесный угол. Теперь нужно было не только справиться с Даней, но и решить что-то с небеспочвенным волнением лучшего друга.       Наплевав на все, парень судорожно, почти не дыша, открыл список домашней работы на завтра, а затем включил ноутбук. С монотонным жужжанием он дождался загрузки системы и лихорадочно открыл вкладки всех решебников. Пусть поймают за списыванием, пусть не поймают — в общей сложности было абсолютно плевать на исход завтрашних занятий.       Время от времени, бросая быстрые, испуганные взгляды на часы, он тер влажный нос, все еще остаточно забитый от подступающей истерики, и продолжал невдумчиво переписывать решения. Так, от английского он уже сдвинулся к решению пробника по русскому языку, просто скопировав все ответы. Мысленно благодарил судьбу за то, что не задали сочинение, а только тестовую часть, потому как свобода от необходимости формулировать мысли была сейчас лучшим подарком. И подспудно, выдыхая между маниакальными подходами к переписыванию, сердце немного успокаивало свой бешеный ритм, замедляясь до принудительного темпа.       В вынужденном, лихорадочном труде, Руслан находил странное утешение. Механическое копирование ответов было проще, чем попытка собрать собственные, разорванные на части события дня. Каждая выведенная буква становилась крошечным актом подчинения внешнему миру, позволяя на короткое время забыть о том, что его настоящая жизнь сейчас замерла в ожидании звонка.       Кажется, эту версию себя не хотелось показывать в тишине своей комнаты даже себе. «Звоню?»       Карие глаза, все еще немного затуманенные остатками усталости и стресса, лениво скользнули на экран телефона, заметив сообщение от Дани. Но почему-то все чувства, которые только что были на грани срыва, заморозились до тупого, звенящего ничего.       И, выдохнув обреченно, но уже без надрыва, парень подхватил телефон, сам набирая контакт. Параллельно, рефлексом самосохранения, он быстро свернул вкладки решебников на ноутбуке и включил какой-то видеоролик, чтобы заглушить тишину квартиры во время разговора. Еще раз сделав глубокий выдох, все же пришлось прижать телефон к уху, готовясь услышать знакомый голос, который мог бы с легкостью сейчас свести его с ума от паранойи или страха. — Алло, — голос Дани мгновенно треснул по натянутой нервной системе, которая до этого еле успокоилась, а теперь взметнулась обратно до предела. — Привет, — хмыкнул нервно Руслан, говоря настолько тихо, что боялся пошевелить губами. — Я твой голос весь день не слышал, — неожиданно начал парень, минуя любые разговоры о расставании или вчерашнем срыве, — Скоро все старые голосовые устану переслушивать, — казалось, тот совершенно не имел понятия о необходимости стесняться выразить свои чувства или их проявления, — Думаю, что в школе донимал тебя не чтобы выяснить происходящее, а просто чтобы лишний раз поболтать.       Оба замолчали на пару долгих секунд, будто боясь сколоть эти острые улы. — Слушай, насчет моего сообщения, — совсем робко все же начал Даня, — Я просто не знаю, как нам дальше быть.       Горло сжалось, отчего жгучая влага начала собираться в уголках глаз. Подбородок тут же задрожал, и парень судорожно прикусил губу, пытаясь не дать себе издать хриплый всхлип. — Я постараюсь нормально… — парень запнулся на полуслове, не находя слов. Потому что «постараться вести себя адекватно» — это было не точным обещанием, сколько пустым звуком. Паника обычно срабатывала сама, без его контроля, — Не знаю, как быть. — Я тоже, — тон стал еще мягче, — Руслан, я волнуюсь за тебя. Может, просто держать в голове, что летом никто не подумал на нас ничего лишнего? Я тебя уверяю, потому что мои друзья видели, как мы гуляли, и никто из них не спросил ничего такого. А они все бестактные, точно бы спросили.       Руслан почувствовал, как слезы, которые он так яростно прятал, начинают просачиваться сквозь напряженные веки. Было до больного унизительно, быть таким прозрачным перед тем, кого он так отчаянно любил. — Никто из них не знает про твою… — Руслан сглотнул и добавил еще тише, — ориентацию? — Нет, зачем? — слишком легко спросил Даня. — Ты же сам говорил, что целовался много с кем, — внезапно вырвалась какая-то капризная, цепляющая нотка, будто в поиске повода для спора, чтобы отвлечься от мокрого взгляда. — Так это да, но в шутку, и с парнями, и с девушками, но… — парень задумчиво буркнул, а тон мгновенно перешел на серьезность, — Ты хочешь об этом сейчас послушать? — В шутку с парнем целоваться? — Руслан выдохнул с едва слышным, уничижительным шипением. — Руслан, ты от темы уходишь, — с теплым нажимом продолжал Даня, — Что насчет нас и школы? Давай решим это, а потом я тебе расскажу что угодно, хоть фотографии твои скину, на которые подрочить можно. — А такие есть? — парень не смог сдержать внезапного, глупого любопытства, забыв на секунду о панике. — Сначала другая тема.       Руслан нервно дернул плечом и прикусил нижнюю губу со всей силы. — В школе все иначе, не получается контролировать себя. Я не могу вести себя… как сейчас или как вчера. — Ты и сейчас не ведешь себя как обычно, — тихо возразили на другом конце провода, — И это нормально, Руслан. Но в школе же мы можем держаться на расстоянии друзей. Никаких лишних взглядов, никаких разговоров, которые могут вызвать вопросы. Отношения же не складываются только из повторения фразы «я люблю тебя» и поцелуев, — он сделал паузу, и Руслан затаил дыхание, не смея пошевелиться, — А потом можем видеться у тебя или у меня, как это все было летом. Мы же все это уже выстроили.       Шатен глубоко вдохнул, чувствуя, как напряжение медленно отпускает мышцы плеч. Хотелось поверить в слова «можем», до дрожи и жадного хотелось поверить сейчас Дане. — Хотя бы просто здороваться, ладно? — будто перепроверяюще, с какой-то надеждой продолжил Даня, — Я не хочу надавить или заставить делать что-то, что будет… неприятно. — Какой галантный… — Ты чего напуганный сейчас-то? Мы же по телефону вообще говорим, а ты все равно нервный. — Думал, ты расстаться хочешь, — устало шепнул Руслан, опуская голову на локоть, лежащий на столе, — Перенервничал из-за этого. — Ну, и глупо, я зря бегал за тобой полтора месяца? — Прости, что я такие выкидоны устраиваю, — глаза прикрылись от внезапно отпускающего стресса, чувствуя, как все тело обмякает, — Я правда постараюсь успокоить себя, чтобы со стороны это не выглядело подозрительно. — Ты сонный. Хочешь сочинение свое почитаю, а ты спать ляжешь? — вдруг так знакомо, так уютно обронил фразу Даня. — Почитай, — не хотелось упускать этот родной голос, но тут же совесть заставила прикусить щеку, потому что нужно было доделать домашнюю работу, хотя бы после разговора.       Незамутненная радость оставалась пока недоступной роскошью, но значительно легче стало. Было страшно и непонятно, потому что рыжеволосый парень видел его теперь паникующим, лживым и параноидальным, и все же оставался рядом. Эта непостижимая, почти пугающая готовность Дани принимать его излом вызывала не только влюбленность, но и трепет, граничащий со страхом. Что в самом Руслане такого, что заставляет Даню оставаться с человеком, который так боится самого себя?       Нежность казалась слишком большой, слишком чистой для скомканного существования, и боязливо было думать о том, что надежды останутся лишь прекрасной, но обманчивой галлюцинацией.       Под монотонное, успокаивающее чтение, приправленное тихими, почти интимными шутками, Руслан полностью забылся, медленно проваливаясь в дрему прямо за столом, подперев рукой от усталости голову.       Проснулся парень резко, когда на экране светилось время, отсчитывающее до начала первого урока всего десять минут. Сам телефон был почти разряжен, а на экране виднелся десяток пропущенных от мамы. Руслан лихорадочно написал ей, что проспал, и рванул, скидывая тетради и учебники в рюкзак. Попутно ругал себя за то, что проспал, за то, что позволил себе расслабиться. Ко всему еще и спина ныла от сна в неудобной позе, а шею тянуло так, что было больно повернуть голову, да, спать за столом было абсолютно идиотским занятием.       До школы он добежал к концу первого урока, успевая выслушать, как учительница проговаривала с нажимом недовольства от такой расхлябанности выпускного класса. Под нарочито приставучие шутки соседа по парте, Руслан пытался окончательно проснуться, протирая глаза, которые жгло от сухости, и разминая шею.       Вчерашний разговор с Даней давал какую-то туманную, хрупкую надежду на сегодняшний день, но в целом парень был именно сонлив и разбит. Единственное, чего сейчас хотелось — это прийти домой, рухнуть в кровать, чтобы уснуть под теплым одеялом на мягком матрасе. Только вот впереди было семь уроков, а после консультация по экзамену в школе и репетитор.       В давящем грузе обязательств, единственным светлым пятном оставался Даня. Но как только после пары минут первого урока Руслан вошел в гулкий школьный коридор, тело инстинктивно напряглось, а воспоминание о вчерашнем тепле сменилось ледяной, знакомой потребностью спрятаться, лишь бы не пересечься.       Юркнув в школьный туалет, почти бегом, силясь раскрыть глаза от вязкого сна, который не отпускал даже после спешного утра, парень перешел в диалог с Даней. «Ты уснул?» «Я вызов сбросил, спокойной ночи тебе» «Доброе утро, ты не проспишь?» «Ты проспал.»       На лице мелькнула измученная, но искренняя улыбка, вызванная двойным осознанием: во-первых, он засыпал ночью под любимый голос, а во-вторых, Даня действительно волновался и внимательно следил за его сетевым статусом, переживая, чтобы тот не проспал.

«Немного проспал,

но я уже в школе»

      Сетевой статус Дани загорелся зеленым, и шатен нервно дернул рукой в ожидании сообщения. Нужно было идти в сторону кабинета, но и ответ был не менее нужен. «Сильно проспал, соня?»

«Не, не переживай об этом»

«Надо было тебе позвонить, но подумал, что ты против будешь»

«Мамины звонки не услышал даже»

«Я на урок пошел уже»

«Хорошего дня тебе»

«И тебе»       И опять от Дани пришел довольный кот, только уже без каких-либо сердечек, от чего на душе было еще приятнее.       После шестого урока Даня мелькнул на первом этаже, уже собираясь уходить домой. Руслан на секунду отвел глаза, боясь, а сердце отбило тот самый неровный, сбивчивый ритм. Но все же, собрав все силы, получилось легонько махнуть рукой, а в ответ получить неимоверно довольную улыбку, которую можно было назвать чеширской.       Так, пошли следующие дни, и к четвергу даже получилось полноценно сказать «Привет», не словив панический страх.       Школьные дни, несмотря на внутреннюю бурю, неумолимо следовали друг за другом: понедельник, вторник, среда, четверг. На каждой перемене парень машинально доставал телефон, проверяя, не пришло ли что-то от Дани, но чаще всего видел лишь безмолвную тишину или новые сообщения от Феди, которые тут же быстро пролистывал, чувствуя вину, обходясь короткими «все хорошо» в разных вариациях.       Каждый вечер, как только уроки оставались позади, начинался неизменный ритуал. Руслан, ощущая, как щеки загораются от одного лишь звука уведомления, находил себя за письменным столом, где он якобы «доделывал» задания. И тут же приходило сообщение от Дани: «Свободен?»       Они созванивались перед сном теперь каждый вечер. Порой часы уходили на обсуждение нелепых треков, которые Даня находил, или на приятные воспоминания о лете.       Теперь каждый день сонливость от ночного бдения смешивалась с остаточным адреналином, потому что ночи проводились не в отдыхе, а в звонках с Даней. На уроках парень то резко дергался от дремоты, то обнаруживал, что его рука бессознательно тянется к карману, где лежал телефон. Он старался включить режим «нормальный выпускник», кивал учителям, делал вид, что конспектирует, но каждый раз, когда поднимал взгляд в коридоре, ему казалось, что он улавливает периферийным зрением движение Дани, которого там в помине не было.       И к вечеру четверга Руслан был совершенно выжат. Подходящая к концу неделя была сдана не на отлично, а на троечку с натяжкой.       За вечер он успел ответить Феде не только «на отвали», послушал причитания матери насчет учебы, переписал домашнее на завтра, а теперь клевал носом, иногда дергая себя, чтобы проснуться. — Я задонатил, теперь красивый по карте бегать буду, — на телефоне уже десять минут слышался голос Феди, который совершенно не обращал внимания на то, что Руслан давно забыл, как зайти в общую игру.       Домашнее задание, стопочкой выполненное в порыве марафона, лежало на столе, сделанное сверх нужного, будто на усталости все делалось на пределе сил. Сам Руслан уже лежал в кровати, глубоко вдыхая запах чистого постельного белья, ощущая истому от мягкости матраса. — А теперь к интересному. Что было вечером в воскресенье? — Какой ты жук, Федя, — слабо усмехнулся шатен, — У меня сил нет, чтобы выяснять сейчас. — Какой ты жук, Руслан, — передразнил друг его интонацию, — То сил нет, то настроения, то привычное «все нормально», а когда тебя спросить? — Ладно, спрашивай, — от непонятно как возникшего непанического поведения, будто появились силы вообще на любые свершения. — Как дела с Даней? — довольно Федя потянул каждую гласную, будто таким счастливым не был никогда в жизни, — Ответишь, что все хорошо, и я тебя убью. Я брошу учебу, приеду, убью тебя, а потом сяду… — и Руслан вдруг рассмеялся чисто, — О, ты даже смеешься. — Честно, у нас все нормально, — голос вдруг не дрожал, а был просто уставшим, — А вот у меня все… ненормально, — он вдруг замолчал, не зная, какое слово подобрать, чтобы описать свое состояние, но и друг не вставлял своих привычных фраз, которые обычно говорил лишь бы что-то заполнить, — Сложно все с Даней, потому что я боюсь, что кто-то увидит или узнает. — Так, — растерянно оборвал Федя, хмыкнув, — Так вы в школе-то не целуйтесь и все нормально будет. Понимаю, у меня тоже пубертат, но просто для дома утехи свои оставьте. — Так по мне видно будет, — лениво бросив, будто очевидный факт, Руслан прикрыл глаза, ожидая услышать сейчас либо недовольство в сторону Дани, либо те же самые слова, которые сам Даня говорил о его нервозности, — Заметно будет, как я пялюсь на него. — С чего? — усмехнулся Федя, совсем неожиданно задавая какой-то тупой, наивный вопрос. — Ты сам мне сказал, — поперхнувшись воздухом, хмыкнул парень. — Что я тебе сказал? — непонимающе протянул друг, — Я сказал, что по тебе видно, что ты хочешь стянуть с него штаны посреди школьного коридора? — Ну, да… — Что «да»? Штаны стянуть или я такое сказал? — Федя, казалось, посмеялся, но парню сейчас смешно не было ни капли, только губы горели от внутренней неловкости.       Шатен резко присел на край кровати, зевая так широко, что заныли скулы, и принялся растрепывать и без того взъерошенные волосы еще сильнее. Говорить с другом на эту тему казалось все еще сложной задачей. — Ты мне сказал, что по моему взгляду видно, что я гей. — Чего? — нервно и резко рассмеялся Федя, — Стоять, я не говорил такого никогда. Не вини меня, алло, блин. — Издеваешься? — уже вышло со злостью и с шипящим выдохом, — Ты мне так сказал. — Не говорил я, — в голосе друга слышалась нотка искреннего недоумения, что только сильнее выбивало из колеи.       Кажется, разговор от серьезной, давящей темы, от вязкой усталости за день, быстро сменился детской перепалкой «было — не было» еще на минуту.       Сердце ускорило ритм от этой бессмысленной, раздражающей конфронтации. И нахмурив брови, Руслан уже выпалил фразу, сказанную другом прошлым летом перед своим десятым классом: — Я тебе когда сказал про свою ориентацию, ты мне что ответил? «Я знаю», — продавливая каждое слово, Руслан уже злился на все, — И на мой вопрос о твоих познаниях, ты сказал, что по моему взгляду это всегда было видно. — Я вообще не так сказал, ты издеваешься? — голос друга резко переключился на ту интонацию, когда он доказывал, что в игре они проиграли не из-за него. Прямо такая интонация в стиле «возмущенного, оскорбленного доказательства собственной правоты», которая всегда бесила, — Ты перевираешь. — Так это твои слова, придурок, больного из меня не делай. — Руслан, нас с тобой в одной ванночке в детстве купали, мы в горшок друг напротив друга ходили, — уже смеясь тихонько, без прежнего напора, продолжал Федя, — Я единственный человек, который чисто физически не мог не заметить, как пялишься ты не на девушек с обожанием. — Как это относится к твоим словам «По взгляду твоему понял»? — Руслан упрямо не отступал, цепляясь за ту старую обиду. — А дальше я что сказал? — уже обреченно, с добродушной усмешкой выдохнул друг, — «У тебя взгляд красивый, когда ты влюбленно пялишься». И эта фраза была в поддержку того, что ты мне сказал правду, а не в значении «По твоему взгляду понятно, что ты гей». Руслан, черт, я же твои эти взгляды видел на всяких персонажей там, актеров и прочее. Но я тебя наизусть знаю от и до, каким бы я другом был, если бы в тот момент не поддержал? — Ты вообще несвязанные вещи сейчас говоришь, чтобы успокоить, — почти детским тоном протянул Руслан, вновь укладываясь в постель, пытаясь спрятаться от этой неудобной правды. — То есть тебе тяжело с Даней, потому что злобный Федя сказал что-то? Зашибись. «Занят? Я спать хочу. Созвонимся перед сном?»       Карие глаза резко метнулись на экран телефона, где над окошком со звонком высветилось уведомление от Дани.

«Я договорю с другом

и позвоню сразу»

— Федь, все, давай пока, — вернулся к разговору Руслан, а сам предвкушал, как сладко защемит в груди от разговора с самым замечательным человеком на всей планете, — Мне идти надо. — Нет, стой. Так а что было в итоге? Ты ходил потерянный весь, в воскресенье в слезах сидел, а всю неделю опять сливался. Пока не расскажешь, я не отпущу никуда. — Ну, короче, я летом Дане ничего не сказал и уехал молча. — Вот тварь, — тут же перебил Федя, ко всему прочему без капли иронии, а с полным, искренним разочарованием. — Даня? — непонимающе переспросил Руслан, в голове выстраивая линию повествования своих выходок, пытаясь защитить себя. — Не, ты реально так сделал? — на полном серьезе рассуждал Федя, — Руслан, это мразотская херня какая-то. — Я знаю, — на выдохе процедил парень, чувствуя, как собственные слова жгут язык.       И рассказ полился, скомканный, прерывистый, вытаскиваемый с каждым выдохом. Руслан говорил о том, как плохо ему было после отъезда, как все внутри сжималось от одних только воспоминаний. О том, как холодный пот прошибал, когда он впервые увидел рыжую макушку в школьном коридоре, и как с тех пор каждый день в школе был полем минным.       Затем рассказывал, как его трясло в школе, до дрожи в коленях, как Даня его донимал, как они, наконец, поговорили, как вообще проходили все эти дни в сплошном параличе из-за малейшего жеста, любого слова.       Федя слушал, добавляя осуждения, подтверждая то, что Руслан сам думал о себе. Слова друга были обидными, да, но были абсолютно заслуженными. — И тебя просто трясти начинает, когда вы видитесь? — задумчиво продолжил Федя, переваривая всю историю, — Надо это как-то решать. Вы же не будете всю жизнь общаться в диалоге, Даня прав в этом. И что делать? — Я себя таким сам ненавижу, и боюсь, если Даня увидит, как я каждый раз так себя веду из-за него, — Руслан запнулся, сморщившись от откровенности, — Не могу понять, почему он не бросит меня, — каждая клеточка тела дрожала сейчас от излишних слов, — Потому что за эти четыре дня, сдерживаясь, но у меня получалось только поздороваться. А потом все равно херовит, что кто-то мог заметить или подумать не то. Но я старательно пытаюсь делать вид, что мне дается легко. — Думаешь, он тупой? Я вот думаю, что он видит, как тебя трясет…       Руслан открыл рот, чтобы что-то возразить, но слова застряли на полпути, и он только выдохнул. — Он, наверное, не дурак. И если он с тобой остается, если тебя ждет, если звонит каждый вечер. Значит, видит что-то другое, а не только твои эти «выкидоны», как ты говоришь. Он видит то, ради чего за тобой бегал. Понимаешь? Я не подкатываю, но ты же классный парень, красивый и все такое. — Я веду себя как полный идиот, — пропуская привычную шутку о подкатах, продолжил Руслан, — Хотя летом… летом было по-другому. — Слушай, — друг снова перебил его, но уже мягче, — Лето и школа — это разные вещи. Летом все свободные, всем плевать, а в школе… — Так я с собой поделать в школе все равно ничего не могу. — Да уж, жаль Даню, если честно. — Спасибо, друг, — усмехнулся Руслан, косясь на диалог с Даней, который все еще ждал его. «Ты скоро?»

«Все, минутку»

— Федь, без обид, но меня Даня ждет, — с невесомой улыбкой обронил Руслан, — Я пойду уже. — Ладно, давай. Я что-нибудь придумаю, и… — друг замолчал на секунду, а потом с напускным недовольством добавил, — Если еще раз хоть что-то скроешь от меня, я тебе тоже ничего рассказать не буду. — Понял, прости.       Разговор завершился, а Руслан еще раз перепроверил в коридоре, прислушиваясь к каждому шороху, что мать уже спит, сразу скользнул в постель, подключил наушники и набрал контакт Дани.       Тут же послышался сонный, но такой родной бубнеж, что Даня чуть не уснул, пока ждал. Сам парень лежал на боку, подмяв под себя одеяло, и губы растянулись в смазливой улыбке. Под сонливый голос с наушников карие глаза закрылись, представляя, как Даня лежит рядом, а рука тянется к нему, касаясь щеки, и шатен невольно приобнял одеяло, прижимая его к себе.       С замиранием сердца парень слушал, как Даня заобщался с одноклассниками, как мама зовет на осенних каникулах домой, а еще и друзья подначивают, а тот все думает. И эти совсем не тонкие намеки о том, что вероятно парню не хочется никуда ехать, что хочется время провести с Русланом, давило по нервным сплетениям, заставляя лихорадочно подбирать слова, чтобы ответить на эту невысказанную, но очень прямую мольбу. — Я с тобой думал погуляем, — продолжил Даня уже более прямо, резко пресекая все попытки говорить завуалированно, — Я скучаю, мне мало одних звонков.       От простоты и прямоты чужого голоса чуть перехватило дыхание. — Мне тоже мало, — выдохнул Руслан, сжимая телефон в руке. — Так, мне ехать на каникулы домой? — выпытывающе, уже нетерпеливо спросил Кашин, — У тебя есть планы на каникулы? — Как-то до этого ты аккуратнее намекал, — усмехнулся Руслан, подкладывая руку под голову, начиная сверлить глазами стену от подступающего стресса. — Руслан, я не тупой. Ты тему меняешь, — с легкой грустью шепнул Даня, — Просто прямо скажи: ты хочешь, чтобы я остался в городе, или к родителям поехал?       На ультимативный вопрос, который требовал немедленного и честного ответа, вся хрупкая конструкция недельного спокойствия рухнула. Руслан почувствовал, как возвращается липкий страх, а затем разрослись привычные ветви лишних рассуждений.       Сказать «останься» — взять на себя ответственность за его планы, а «езжай» — снова оттолкнуть. Парень прикусил губу, пытаясь найти слова или хотя бы силы, чтобы выбрать путь, который не закончится самобичеванием к утру. — Если ты хочешь провести время с семьей, то… — Нет, Руслан, я тебя спрашиваю. Не приплетай мою семью, мои желания и прочее.       Парень выдохнул кратко через нос, сжав челюсти так сильно, что заныли зубы, понимая, что от вопроса не увернется. — Я на каникулах буду дома, еще репетиторы будут, а планов… нет, — с заломами, будто через силу, начал он, — Если хочешь, можем фильм посмотреть по сети. — Можем и у меня. — Ты же не один живешь, — напряжение в плечах стало почти физически нестерпимым, а краткое предложение переполнило чашу напускной стойкости.       Даня молчал слишком долго. И Руслан прислушивался к каждому шороху с той стороны провода, улавливая малейший сдвиг в тишине, надеясь угадать продолжение разговора. — Я же просто в гости зову, — наконец отозвался Кашин, — Фильм посмотрим, поваляемся, покушаем что-нибудь вкусное. И днем же тетя на работе будет. Руслан, приходи, — и вдруг заговорил еле внятным шепотом, — Я за руку тебя подержать хочу хоть секундочку. — Я тоже, Дань, — от чужих слов разлилось тепло, смешанное с иррациональным восторгом, но парень резко мотнул головой, пытаясь стряхнуть это сладкое, пьянящее наваждение, — Но… — Нет, Руслан, — на выдохе вдруг перебил Даня, говоря совсем неестественно, либо же просто непривычно слуху, — Я тебя сегодня в столовке видел, ты около кулера стоял с одноклассником и… смеялся. Нормально так смеялся, свободно. А я мимо прошел, ты замер сразу, — и тут же сбивчиво продолжил, будто готовый прямо сейчас прибежать лично, чтобы высказать это все, — Я не злюсь, просто устал. Мне в ту секунду так хотелось взять тебя за руку, не посреди столовки, вовсе нет… Где-нибудь, где мы вдвоем будем. Чтоб как летом, чтоб я за руку тебя взял, и ты не дернулся, чтоб ты посмотрел на меня и не испугался, — глубоко, неровно вздохнув, вроде даже сипнув носом, добавил, — Прости, прости. Я не давлю, но скучаю.       К горлу подступила тошнота, а грудная клетка сжалась до острой боли, будто там холодное и тяжелое что-то оборвалось и покатилось вниз. Руслан вспомнил, как действительно замер, когда Даня проходил мимо. Тогда казалось, что он справляется, что все нормально и правильно. А теперь выходило, что Даня видел все иначе, что запомнил каждый его нервный тик.       Вдруг сознание случайно вспомнило о том, что Даня был вообще его младше, хоть и на год. И получалось, что сейчас посреди ночи в звонке его буквально выпрашивали о любви и внимании. И страх сдвинулся с фокусировки на себе, вспоминая, что Даня не только тот, кто помогает, кто спасает или кто может осудить за эти «выкидоны», а такой же заложник ситуации. Руслан будто забыл, как сам проявлял заботу все лето, он ведь натягивал капюшон на парня в дождь, сам целовал с утра, сам пытался сделать что угодно, лишь бы вызвать улыбку, а еще покупал любимую булочку в том магазине каждый раз, когда шел в гости, запоминал любимую музыку, переслушивая дома, чтобы поддержать увлечения.       Сейчас же получалось, что Руслан настолько сосредоточился на своем разбитом состоянии, что переживал не о той реакции, о которой стоило бы. Нужно было волноваться не о том, что Даня подумает о нем, а что тот чувствует. И после этой маленькой тирады по телефону, в голове четко усвоилось: Дане больно.       Даня нуждался в нем, если не больше, то точно одинаково сильно. — Прости, я идиот, — одними губами произнес Руслан, крепче сжимая телефон, понимая, что опять переводит все на себя, — Давай, я что-нибудь придумаю на каникулы. Хорошо? Я придумаю, правда. — Ты не идиот, я все понимаю, — еще тише проронил парень, нервно втянув воздух, — Все нормально. Мы справимся, да? — Справимся, — шатен сильнее прижал одеяло к щеке, а сон ушел еще дальше, чем был до этого разговора.       Как-то они в этот вечер будто оба завели разговор не в то русло, не так, как нужно было. — Мне… мне на каникулы ехать домой? — казалось, Даня говорил так натянуто, будто не хотел это говорить или боялся надоесть. — Не, — в том же тоне ответил Руслан, не задумываясь, мгновенно понимая, что обещает то, что не факт, что сможет выполнить. — Хорошо.       Разговор застыл в такой неловкости, что захотелось вырваться из этой тишины. Прощаться было тоже страшно, потому что не хотелось ни самому опять запуститься в самокопание, ни дать Дане что-либо надумать. Руслан закрыл глаза, вдыхая запах постельного, пытаясь найти в сознании глупую шутку. Нужно было срочно как-то вернуть разговор в легкость и любвеобильность, но любой вариант сейчас звучал бы слишком прямой попыткой сменить тему. — А меня одноклассники позвали с ними гулять, — Даня сам сменил тему, не скрывая этого, — Повезло, что в хороший коллектив попал, а то как-то два года одному слоняться не очень было бы… — Ну, ты общительный, — вышло так странно, с легким оттенком зависти. — Да, компания тоже неплохая, — устало усмехнулся парень, — Но пока пытаюсь адаптироваться. Может, потом как-нибудь погуляем. На квартиру пока к кому-то стремно идти.       И Руслану показалось, что он испытал облегчение от того, что Даня не идет никуда, хотя и ревнивцем себя никогда не считал. — Сходил бы, — вдруг взыграл интерес, смешанный с желанием утвердиться в том, что Даня никуда не пойдет. — Как ты пытаешься меня от себя отделить, — без злобы, лениво усмехнулся парень, — Может, и схожу. Знаешь, ребята правда…       На удивление, не было больно слушать про новые знакомства Дани. Наоборот, было до жадного интересно, как он со всеми познакомился, какое мнение у него на каждого из одноклассников, как он с ними общается и о чем.       Руслан слушал, подтверждая в голове мысль о том, что Даня подружился бы со всеми, даже в психушке или детском саду, везде бы себе и друзей, и знакомых нашел. Руслан не умел так, да и не особо хотел, ему одного Феди в дружбе за глаза было. А вот Даня любил болтать, любил знакомиться, а еще любил слоняться по улице. И так было важно сейчас помнить каждую мелочь, которая не находила применения для диалога, но была записана на подкорку.       Пока Кашин увлеченно описывал последние приключения с новыми одноклассниками, их шутки и общее веселье, Руслан слушал, прижимая динамик к уху, чтобы не пропустить ни единой детали. Он в ответ рассказывал о своих разговорах с одноклассниками, про подготовку к экзаменам и репетиторов.       Раньше казалось, что он знает Даню вдоль и поперек, а оказалось, что у того не было по-настоящему близких друзей. В монологе о школьной рутине, где Даня был центром притяжения для новой компании, Руслан вдруг почувствовал себя ценным человеком, единственным, кому доверили эту близкую натуру рыжеволосого десятиклассника.       Они вдруг заговорили о том, что парню хватает одного Руслана для всего, что можно было бы искать в друзьях. И без тени смущения Даня признался, что друзья для него в основном источник веселья и прогулок. Вдруг странно-открыто они болтали о теме дружбы, будто только познакомились. Руслан, увлеченный желанием слушать и запоминать каждую интонацию, впитывал этот голос, иной раз упуская возможность вставить что-то про Федю, будто спохватывался и замолкал, сам не зная почему.       В словах Дани была слишком заметная правда в том, что не плевать ему только на Руслана, будто признавался в любви в очередной раз. И эта исключительность, эта роль единственного «важного» человека, отзывалась в груди и гордостью, и ужасом.       Глаза уже сами собой закрылись, и парень резко открывал их, облизывая губы, ощущая, как слюна застыла на губах от долгого молчания.       Вновь оба роняли фразы о том, что надо бы заканчивать, но тут же находился новый виток. Вдруг вспоминали что-то из совсем ребяческого возраста, каждый какую-то давно забытую, свою историю, и опять не желали прерывать этот сеанс близости. Разговор перед сном затянулся до первых полос рассвета, на часах уже отстукивало, что до подъема осталось всего полтора часа, и голоса все же начали немного сипнуть от усталости.       Наконец, Даня совсем тихо, почти неразличимо шепнул после минутного молчания: — Все-таки надо поспать, а то завтра оба не дотянем до конца дня.       Руслан успел пробормотать что-то похожее на «спокойной ночи», и как только связь прервалась, почувствовал, как мир вокруг замылился, пытаясь затянуть в сон.       Тяжесть навалилась с удвоенной силой, отчего сознание уснуло мгновенно, впервые за долгое время от ощущения, что его заземлили. Голос Дани, простые слова, неловкие, но искренние намеки на будущее вытеснили паранойю и страх хотя бы на эти пару часов.       На короткое время, пока парень не проснулся в давящей реальности школы, пока он был просто любим, этого было достаточно, чтобы выдержать еще один день.       В школе, на удивление, дрожь была меньше обычного, даже при встрече с Даней, хоть и вынужденно, но кивнул. Порой морщился, слушая, как сосед по парте взахлеб рассказывает о планах на предстоящий выпускной, но сам старался отвечать развернуто, что получалось не так фальшиво. И к концу дня мысль поймала себя сама на том, что он не анализирует каждое слово, а просто говорит.       В следующие дни стало чуть легче не потому, что Руслан полностью перестал бояться, а потому что у него появилось маленькое пространство, где его неидеальность была допустима. Мир не рухнул от паники — и это было «хорошо».       После уроков в субботу и нудного репетитора парень снова пытался сесть за варианты экзаменов, но навязчиво отвлек Федя, и пришлось уйти с ним на пару часов в онлайн. Вечером созвонились с Даней, говоря о музыке, о том, как утомительны старшие классы, а потом вдруг увлеклись в очередной раз, растянув звонок на пару долгих часов.       Воскресенье же одарило передышкой вообще от всего, а мама еще и уехала на целый день, проводя время со своим этим новым ухажером. Руслан буквально наслаждался абсолютной тишиной в квартире, свободным временем от уроков, обязанностей и удушающих страхов.       С самого утра он договорился с Даней посмотреть фильм по сети, что сначала показалось неловким, чужим в сравнении с летом. Но когда Даня начал комментировать сюжет, стало спокойнее.       После фильма, который оба совершенно не оценили, Руслан вдруг включил демонстрацию экрана, переходя в игру, показывая свои достижения, гордо демонстрируя каждый предмет или скин. И Даня все так же неловко не скрывал, что вообще не понимает ничего, но искренне старался разделить эту маленькую, нелепую радость.       Разговор в воскресенье казался таким простым, таким правильным, что напряжение отпустило, позволив поверить, что скоро все действительно наладится.       После подступающего чувства облегчения понедельник наступил слишком резко. Вчерашний день стоял в памяти ослепительно ярко, каждый момент в воскресенье был прожит до краев, каждая эмоция прожита до дна. А на душе была такая полнота, такая избыточность восторга, от которого, казалось, кружится голова.       Но теперь, в сером свете понедельника, энергия, которую он потратил на вчерашнюю искренность, смешивалась с раздражением, доходящим до дрожи. Руслан сидел на первом уроке, перечисляя в голове список несделанных домашних заданий за выходные. Жизнь сейчас требовала равновесия и умения между всем лавировать, и парень, нарушивший этот баланс в пользу чистого счастья, теперь расплачивался давящей сонливостью, невыполненными работами и утренним маминым недовольством за то, что чуть не проспал.       Сон сегодня вообще казался чем-то жизненно необходимым, будто это являлось не аксиомой, а новым открытием в голове парня. И под монотонную, гулкую речь учителя, Руслан пытался уложить голову на парту, свернувшись калачиком, чтобы шея не болела так сильно, а голова перестала бы гудеть. Параллельно сглатывал ком нервозности, который каждый раз поднимался, когда он кивал на попытки Славы, соседа по парте, завязать разговор.       К шестому уроку голова уже не соображала полностью, и парень еле дождался звонка, считая секунды до него, неотрывно глядя на циферблат на стене. Сразу после тенью поплелся в сторону следующего кабинета, где был седьмой, последний урок. Он лихорадочно пытался сверить расписание в телефоне, потому что в голове, поверх вечной сонливости, не было ничего, кроме желания поспать.       Ко всему физическому, отвратительному состоянию, еще и экран плыл перед глазами, отчего пришлось с силой прищуриться и продавить веки тыльной стороной свободной руки. — Руслан, слушай, разговор есть, — толкнул в бок совсем нелепо Саша, который нагнал его.       Парень медленно моргнул, поворачивая голову, чувствуя, как шея жалобно хрустнула. Он бы был не против послушать о чем угодно, но только не сейчас, когда в глазах темнело от недосыпа, а тяжелый рюкзак больно давил на плечи. — Говори, — собственный голос послышался слишком вялым, и от тут же прокашлялся. — Ты же с Даней с десятого «А» общаешься?       Пытаясь заставить мозг сфокусироваться на назойливом голосе, чувство страха полностью отступило, сметенное волной чистого недосыпа. Руслан только выдавил кивок, массируя виски костяшками пальцев, стараясь сбавить головную боль от шума вокруг. — Короче, можешь с ним прийти на тусовку на выходных? — Зачем? — сознание медленно, но верно напомнило о панике, и Руслан, тряхнув головой, только сейчас осознал, что говорит с одноклассником про Даню, — Ты о чем вообще? — Ну, он просто нравится подруге моей девушки, — Саша довольно улыбнулся, — Я тебе про свою рассказывал же, она учится в десятом вместе с Даней. Вы же вроде как дружите, я и подумал, ну… почему бы не помочь им познакомиться, свести их вместе. А этот, — одноклассник махнул рукой в воздухе, — отказывается с ними идти. Я не понимаю, в чем проблема? Улавливаешь мою мысль? — Не думаю, что Дане это интересно, — нахмурился Руслан, пытаясь скрыть подступающую дрожь, которая начиналась где-то в животе. И лихорадочно успокаивал себя тем, что их считают просто приятелями, что никто ничего лишнего не знает. — Почему? — Саша не собирался отставать, теперь преграждая вход в кабинет, отводя чуть в сторону за локоть, чтобы не мешать остальным, — Она его спрашивала, у него же нет девушки. И в чем проблема тогда?       Та избыточная сонливость, державшая в оцепенении, резко сменилась обидой, от чего карие глаза тупо моргнули.       У Дани не было девушки, но был Руслан… — Почему он отнекивается? — Саша, казалось, не заметил чужого смятения, продолжая настаивать дальше, — Я просто не понимаю, что за внезапный тормоз у чувака включился, — он чуть осуждающе закатил глаза, — Так вот, ты по тусовкам не любишь ходить, но может вы придете вдвоем? Приведешь его, грубо говоря. Там девчонка хорошая, честно. Они, — и чуть наклонился, понизив голос, — уже чего только не замышляли девочками, чтобы все сработало, а Даня этот никак не поддается. Нужно их свести, поможешь?       Только вот Руслан впервые слышал обо всем этом.       Мозг, перегруженный бессонной ночью и физическим истощением, сейчас полностью отказал, перемешивая в себе еще и обиду с сонливостью. Руслан будто совсем забыл о том, чтобы волноваться о своей ориентации, но этот страх сейчас именно «просыпался». — Нет, не помогу, — он сморщился еще больше, резко делая полшага назад. — Аккуратней, — послышался голос совсем близко, отчего Руслан вновь резко дернулся, оборачиваясь на того, кого чуть не сбил своей рокировкой.       Сердце, казалось, остановилось, а по рукам прошлась холодная дрожь, и Тушенцов шикнул так, будто втянул в себя весь воздух, будто в коридоре школы не осталось больше кислорода. Глаза полностью остекленели, фиксируясь на стоящем перед ним Дане. — О, Даня, привет, — совсем неловко начал Саша, пытаясь привлечь внимание одноклассника, видимо, чтобы намекнуть смолчать об их разговоре.       Любое усилие казалось непосильным, а каждая мысль была мутной и далекой. Единственное, что оставалось активным, — это тонкое, непрерывное вибрирование под кожей, отдающее гулом, который нарастающими волнами грозил перейти в полномасштабный озноб. — Руслан, все хорошо? — Даня быстро и нехотя кивнул его однокласснику, тут же неожиданно и уверенно кладя теплую руку на плечо Руслана.       Слишком близкий контакт, слишком неожиданное появление, слишком невовремя, слишком много лишнего сказал Саша. Все было слишком, отчего парень резко отдернулся, пробежался глазами по периметру пола и, кратко хлебнув воздуха, пошел в класс.       Не было мыслей о том, как это выглядело, о том, что он оставил Даню и Сашу в полном недоумении, только дикий страх, мешающий вздохнуть. Руслан завалился за парту, где уже сидел сосед, который кинул недоуменный взгляд.       Все тело трясло, пока карие глаза уткнулись в одну точку на парте, а руки вынимали в дрожи учебники без разбора. Стена, сломанная в воскресенье с таким трудом, тут же выросла вновь, бетонная, холодная, отрезающая от внешнего мира, от теплой руки Дани, которая только что пыталась его удержать.       Появилась мысль уйти в уборную, чтобы написать сообщение, спрятаться и убедиться, что все еще не кончено, но как назло, именно сейчас слишком громко прозвенел звонок. Руслан на секунду прикрыл глаза, сделав поверхностный выдох, а затем обернулся к парте, где сидел Саша, выглядевший почему-то смущенным и виноватым. Прикусив щеку до боли, парень поднял руку, пытаясь отпроситься, но получил отказ: — Урок только начался.       Казалось, его сейчас накроет самая настоящая истерика, еще хуже, чем когда к нему приходил Даня. Воздух вокруг стал слишком плотным, а в ушах стоял гул, заглушающий голос учителя. — Руслан, что случилось? — сосед по парте наклонился ближе, полностью нарушая какое-либо личное пространство. — Ничего, — мотнул головой парень, — Все в порядке, — и тут же сглотнул, чтобы скрыть подступающую панику. — Ты ногой трясешь.       Руслан только сейчас заметил, как его дрожь отдавалась по парте, а потому более твердо тут же поставил ногу, посмотрел на Славу и кратко улыбнулся, больше напоминая психопата, чем убеждение, что все в порядке. — Скажи, что херово, — шепнул еще тише сосед, — Хочешь, с тобой выйду? — Спасибо, но я отсижусь, — вдруг дыхание замедлилось, а Руслан уставился на парту, где лежало два учебника по совершенно другим предметам. — Кстати, как у Феди дела? Вы же еще общаетесь? — Хорошо, — Тушенцов отчаянно попытался включиться в болтовню, чтобы заткнуть внутреннюю панику. Обсудить сейчас Федю, который ушел от них после девятого класса, казалось, лучшим решением, — На новогодних приедет. Можно будет собраться, как раньше. — Вы с Федей такие тусовщики, — по-доброму усмехнулся Слава, заметно переживая за происходящее, но стараясь не подать вида, — Из всех встреч вы приходили только на половину, если не меньше, но вообще можно было бы. Тем более последний год все вместе учимся.       Весь остаток урока Руслан слушал замечания, что ничего не выполнил из работ и за разговоры, а потом еще и получил приглашение подойти после урока. Но зато нервная бессонница и паническое состояние переключились на что-то базовое и простое, будто забытое.       Уже прозвенел звонок с урока, парень лениво сложил все в рюкзак, ожидая, пока все выйдут. Он только кидал короткие и виноватые взгляды на преподавательницу, которая что-то смотрела в тетради одной из одноклассниц, что-то рассказывая.       Нервная система, истощенная бессонными ночами, уже хронической паникой и подавленным страхом, выключила сложную обработку информации. Вместо ясного понимания последствий, в голове поселилась сонная вата. Руслан пытался уловить смысл чужого разговора, но мозг отказывался работать на уровне анализа, переключившись на базовый режим выживания.       Казалось, что тревога, которой не хватило для громкого срыва, теперь цеплялась за самые мелкие детали, а желание провалиться сквозь паркет и исчезнуть в темноте было настолько физическим, что перекрывало даже страх перед неизбежным разбирательством. — Руслан, поговорим? — учительница взглядом проводила его одноклассницу, теперь смотря на парнишку ровно и прямо. На удивление, в ее голосе не прозвучало даже злости. — Извините, сложная неделя выдалась, — промямлил парень, еле переставляя ноги, подходя ближе к учительскому столу, — Я сделаю сегодняшнюю домашнюю, могу завтра вам принести на перемене.       Под поверхностью прилежного ученика кипела тихая агония, направленная не на исправление ситуации, а на жесткое удержание себя в вертикальном положении. Все силы тратились на то, чтобы удержать глаза открытыми и подавить желание свернуться калачиком прямо под партой, спрятав голову в рукава. — Ты бледный весь, — учительница подняла жалостливый и одновременно осуждающий взгляд на него, — Синяки под глазами ужасные. Руслан, мы уже проходили твои ночные бдения с твоей матерью в прошлом году, ты обещал, что возьмешься за голову. Выпускной класс, нужно к экзаменам готовиться, а не в игры играть. — Я не играю, — получилось выдать бессмысленный кивок, чтобы показать, что он слушает, — Не нужно маме звонить, — на подсознании всплыла картина возможных последствий, а потому пришлось попытаться хоть как-то выкрутиться, — Это последний раз, честно. — На тебя смотреть невозможно с таким лицом бледным, вон, губы уже синие, — кивнула она, — Я напишу твоей маме сегодня, чтобы она поговорила с тобой насчет твоего сна, Руслан.       Парень не чувствовал злости на учительницу, но ощущал нестерпимое, подспудное раздражение от самого факта, что его вынудили сейчас думать о маме, об учебе и о школе в целом. — Да, — карие глаза пару раз проморгались, пытаясь понять, чего конкретно от него сейчас хотели. — До дома дойдешь хоть? — Да, — руки сами собой зациклились в ковырянии лямки рюкзака, — До свидания, тогда? — Тушенцов, следи за здоровьем, пожалуйста, — успела вслед добавить женщина, прежде чем парень, не думая, пошел к выходу.       Руслан вышел в гулкий, залитый светом коридор, и в ушах, где только что был гул «сонной ваты», теперь появился высокий писк. И рядом вдруг оказался Даня, отчего парень резко вздрогнул, но не отшатнулся. — У тебя шесть уроков же, — глаза зацепились за лицо Дани, ища в нем единственную точку опоры. Обычно один силуэт вызывал желание забиться в самый укромный угол коридора, а там уже разрыдаться, а сейчас вдруг ничего, — Ты меня ждал? — Тебя, — Даня вдруг нервно улыбнулся, — Я поговорить хочу. — Можем вечером созвониться, — сейчас сказать что-то ему было не подвигом, сколько попыткой преодолеть собственное сознание. — Нет, лично поговорить. Отойдем куда-нибудь, можем в курилку.       Карие глаза резко опустились на руки Дани, которые перебирали пальцы между собой, расковыривая заусенцы, а потом вернулись к голубым глазам, где слишком явно плескалась непривычная нервозность. — Пошли, — выдавил с себя Руслан, кивая вперед.       Если не высыпаться каждый день, то можно тогда спокойно общаться с Даней в школе? Идея показалась глупой, но самой верной.       Действительно ведь не трясло. Они прошли до полупустой раздевалки, забрали куртки и вышли со школьного двора. Только периферийно Руслан замечал, что Даня ведет себя слишком странно. Но в целом сам он не бился в истерике, держась на полуживом движении и молчаливом шаге рядом.       В полной тишине они прошли за какие-то гаражи, где Даня уже курил сигарету, переминаясь с ноги на ногу. Руслан только смотрел на влажную землю, перебирая носком кроссовка опавшие листья, боясь поднять взгляд. Но на душе перестало тяготеть все, его будто впихнули в параллельную реальность, где существовала возможность находиться рядом с Даней без паники.       Шатен только носом втягивал чужой запах табака, который не чувствовал с лета. И почему-то эта попытка пассивного курения расслабляла не меньше, чем если бы он курил сейчас сам.       Прислонившись спиной к холодной двери чьего-то гаража, он ощущал, как по мышцам разливается непривычное расслабление, стараясь зафиксировать это состояние. Но перед глазами появилась рука с пережатой фенечкой, отчего он глупо поднял взгляд, сглотнув подступающий ком. — Прости, Руслан, я переоценил себя.       Карие глаза скользнули на землю, где лежала недокуренная сигарета, теперь тлеющая на прохладе тонкой струйкой, а потом вернулись к фенечке, логично осознавая мотив этого жеста. И только потом с медленным, тяжелым вздохом глаза вернулись к влажным глазам напротив. — Возвращаешь подарки? — вдруг натянуто усмехнулся Руслан, который настолько сильно ожидал этого момента, что даже не поддавался панике.       Вопрос был только в том, почему сейчас Даня решил все закончить, а не намного раньше. Почему сейчас, когда Руслану, начало казаться, что он справляется с собой? — Я не возвращаю подарки, — Кашин сделал очень короткий, неглубокий вдох, будто чтобы не выдать дрожь в голосе, которая и так была слышна, — Я отдаю твое признание в твоих чувствах, потому что это неправда. Ты боишься меня намного больше, чем любишь. — Все, значит? — шатен чуть оттолкнулся от ворот гаража, раздраженно перехватывая фенечку, начиная злиться, — Расстаемся? — одними губами шепнул он. — Нет, но… — Даня нахмурился, отведя взгляд на секунду, — Я думал, что мы справимся, но мне больно, когда ты так шарахаешься от меня в школе. Сегодня это было точкой кипения, а я не хочу доводить тебя только от того, что я подошел. Я не хочу делать драму, правда, но я устал от этого… Мне неприятно, что человек, которого я люблю, так боится меня, будто я делаю что-то плохое, — и вновь вытянул сигарету из пачки, но так и не закурил ее, — Я не сделал ничего плохого, не собираюсь тебя винить, но и не могу продолжать строить что-то с человеком, который так боится. Я будто заставляю тебя, быть со мной. — Не заставляешь. — А такое ощущение, что… Прости, но будто я один стараюсь, бегаю за тобой и придумываю что-то, — парень вдруг еще раз закурил, в мелкой тряске, поднося сигарету ко рту, — Будто я делаю шаги вперед к тебе, а ты от меня назад. — Я же здоровался с тобой в школе, — Руслан резко сощурился, пару раз моргнув, не желая признавать эту реальность сейчас. Внешне пытался показать, что ничуть не больно и не обидно, а сам выпытывал для себя еще хоть одну лазейку, — Сегодня просто испугался, как и любого другого человека, подошедшего сзади. — Проблема не в сегодня. Руслан, мы встречаемся в интернете, — мотнул головой Даня, — Я иногда думаю о том, что было бы лучше, если бы я не переехал, — и слушая это, Руслан прокусывал внутреннюю сторону щеки, стараясь остановить подступающую истерику, — Я бы доканал тебя в сети, и мы бы встречались так, как удобно тебе. Но, к сожалению, мы учимся сейчас вместе, а я так не могу. — Понял, — вдруг сорвалось с губ, и парень, сунув фенечку в карман, развернулся, уходя. — Руслан, мы не договорили.       Лето закончилось не сейчас, а тридцать первого августа. И все то, их чистое и светлое, закончилось еще раньше, а все, что было с сентября, являлось только попыткой воссоздать, но никак не отношениями.       Сейчас это все было измазано в собственном страхе и трусости.       Останься он на секунду дольше, то расплакался бы прямо там. Упал бы на колени перед Даней, чувствуя, как внутренности выворачиваются наизнанку, как ненависть к себе захлестывает с головой, отбирая последний вздох.       И уход, насквозь пропитанный саморазрушительной болью, совсем не трогал сознание. Руслан на остаточной энергии ввалился домой, скинув рюкзак у кровати, и завалился в рубашке и брюках, накрываясь уголком одеяла, которое даже не удосужился вытянуть из-под себя.       Голову вело до той степени, что начинало подташнивать, и он искренне не понимал, от недосыпа это или из-за разговора с Даней. Тело полностью обмякло в ознобе и оцепенении, одновременно с этим его била мелкая дрожь, и сквозь весь мандраж проступила густая дремота.       Последний проблеск сознания угас под закрывающимися глазами, пока холодный и потерянный парень лежал посреди своей слишком освещенной дневными лучами комнаты.       В комнате уже было совсем темно, когда карие глаза лениво зажмурились и чуть приоткрылись. Руслан выдохнул сквозь приоткрытые губы, нащупав телефон рядом. На экране замерцали привычные контакты, вместе с пропущенными звонками от матери, сообщениями от Феди, классным чатом и прочим. И в полусне, отдохнувший мозг принялся пережевывать произошедшее за день, но уже без защитных фильтров, а в чистом виде с максимальной болью.       Всплыл весь разговор с Даней, проясняясь в свете той резкой развязки.       Сегодня Руслана бросили после седьмого урока.       Образы сменяли друг друга с болезненной скоростью, оттеняя каждое слово Дани отчаянным тыком по сердцу. Тело вдруг сжалось под одеялом, которое казалось теперь слишком тесным. Парень глубоко и судорожно начал хватать воздух, не понимая, чего желает больше: окончательно проснуться или чтобы это оцепенение длилось вечно, лишь бы не переживать этот момент.       Почему-то в груди всколыхнулась такая детская и эгоистичная обида на Даню за то, что тот бросил. Казалось, что подходить и здороваться — это уже достижения, что говорить по ночам — уже невероятный прорыв. Казалось, что скоро все будет проще и легче, что они справляются и справятся.       А Даня, выходит, этого даже не заметил? Или заметил, но посчитал недостаточным? Обида разливалась горячим кипятком по телу, требуя признать Даню несправедливым, жестоким и непонимающим.       И тут же, отдавшись пульсом в ушных перепонках, он моргнул, понимая, что сам причинял боль парню изо дня в день с того момента, как уехал, не сказав ничего. Вспомнился взгляд голубых глаз, когда Кашин протягивал эту глупую фенечку, как его трясло не меньше, чем Руслана, как тот был готов расплакаться за теми гаражами, как говорил неуверенно и с дрожью. И ненависть к себе вновь взметнулась с неимоверной силой, с такой, какой она никогда не была. Он ведь еще и ушел от разговора, не извинившись, ничего не предприняв, просто сказав «понял» и все.       Обида схлопнулась с ненавистью, оставив теперь едкий осадок стыда. Руслан резко сел на кровати, прижимая колени к груди, и уперся лбом о них. Дышать стало трудно, а мысли не успокаивались, хлестая без жалости. В голове прокручивались все школьные дни, начиная с сентября, как он дергался, как делал вид, что не замечает, как сбегал, только бы не пересечься в коридоре.       Как Даня ловил его между уроками, а он шипел: «Не подходи ко мне». Как на этой неделе, когда они договорились просто здороваться, он все равно не мог смотреть в глаза, отводил взгляд, а руки начинали трястись. И каждый раз Даня все это видел, каждый раз молча терпел, ждал и надеялся.       Руслан с силой сжал пальцами собственные волосы, всхлипывая от нехватки воздуха. Хотелось завыть, закричать, разбить что-нибудь, но в квартире было тихо и темно, и только собственное сиплое дыхание нарушало безмолвие. Он сам виноват в том, что довел все до этой точки с расставанием, сам виноват в том, что довел Даню до такого шага. Самое страшное осознание пришло не сразу, потому что только сейчас парень вдруг понял, что Даня не просто обиделся, а отдалился. Это все не было ссорой, после которой можно помириться.       Слова Дани о том, что он не хочет доводить только от того, что сам подошел, означали правду: он больше действительно не подойдет. К горлу подкатила тошнота, смешанная с ледяным ужасом, а в сознании разворачивался завтрашний день в школе. Больше не будет рыжей макушки, мелькающей в толпе с надеждой поймать его взгляд, пытающейся преградить путь и попытаться поговорить. Не будет и сообщений по ночам, и глупых стикеров с котами, и голоса в наушниках.       Маленькая комната показалась огромной и пустой, когда карие глаза приподнялись, чтобы свериться с реальностью. Слез не было, только сухость в глазах и дикая, выматывающая пустота внутри. В неподходящий момент послышался скрип ключа во входной двери, означающий, что мама пришла с работы, и от этой самой реальной помехи захотелось исчезнуть еще больше.       Время потеряло значение, показалось, что мать нарочно медленно делает каждое движение. И пока парень попытался сесть так, будто все в порядке, только сейчас замечая, что сидит в полной темноте еще и в рубашке, то дверь уже жалобно скрипнула, а сквозь щель просочился свет из коридора, понемногу освещая его комнату. — Почему трубку не берешь? — силуэт матери застыл на входе, и она щелкнула выключателем света, освещая комнату полностью. Парень тут же зажмурился, пытаясь сфокусироваться на ней, — Что с внешним видом?       Парень инстинктивно подтянул колени еще ближе к груди, поправляя рубашку, которая измялась и сбилась набок. В голове было пусто и одновременно слишком много мыслей, которые мешали сформулировать хоть что-то внятное. — Я… — голос сел, пришлось откашляться, — Уснул.       Мать сделала шаг в комнату, и теперь он видел ее встревоженное лицо, а в руках она держала телефон, видимо, набирала ему снова и снова, пока шла домой. — Я звонила сколько раз? — голос звучал строго и холодно, резанув слух. Слишком внимательно она смотрела на его опухшие глаза, на то, как он обхватил себя руками, на нервное подергивание губ, — Руслан, — уже тихо позвала она, — Что случилось? — Ничего, — выдохнул он, отводя взгляд в сторону, где на кровати лежал телефон с темным экраном, — Все нормально. — Классная звонила, — сказала она ровно, без эмоций, но от этого стало только страшнее, — Говорит, ты на уроках витаешь где-то, что домашнюю работу не сдаешь.       Руслан сжал пальцами край одеяла у ног, чувствуя, как внутри все снова начинает дрожать.       Только не разговор о школе сейчас, когда он только-только перестал ощущать себя разобранным на части. — Я… устал просто. Недосып, наверное. — Недосып, — повторила она, и в голосе проскользнула горькая усмешка, — Репетитор тоже звонила через час после того, как ты должен был быть у нее. Ты не пришел, ее не предупредил. Я целый день тебя набираю, Руслан.       Парень совершенно забыл, что сегодня должна была быть математика. Забыл, выкинул из головы, потому что после разговора с Даней вообще ничего не существовало, кроме этой боли. А теперь мать сидела здесь, смотрела на него, и в ее глазах была чистая растерянность.       Руслан открыл рот, чтобы соврать что-то про плохое самочувствие, про то, что уснул и проспал, но язык не повернулся. Получалось только глупо смотреть на нее и молчать, чувствуя, как глаза начинает жечь от подступающих слез.       Только не при ней, только не сейчас. — Поговори со мной, — она села на край кровати, и матрас прогнулся под ее весом. Руслан почувствовал, как прохлада от ее тела с улицы передается, что было до странного успокаивающе, но одновременно вызывало новую волну паники, — Бледный, глаза красные… Ты плакал? — Нет, — вырвалось слишком быстро, слишком резко. Он закусил губу, понимая, что выдал себя с головой, — Я спал, говорю же.       Мать молчала несколько секунд, а потом осторожно, будто боясь спугнуть, положила ладонь ему на плечо. Руслан тут же дернулся, но не стал скидывать руку, только представлял в какое русло может уйти разговор с матерью. — Ты можешь мне рассказать. Я просто хочу знать, почему мой ребенок сидит в темноте и плачет. — Я не плакал, — упрямо повторил парень, но голос вновь дрогнул.       Мать вздохнула, убрала руку, но не встала. Она все сидела рядом, глядя куда-то в стену, и молчала, что было хуже привычных расспросов. Руслан чувствовал, как внутри все клокочет, как хочется выплеснуть все, что накопилось, но язык прилипал к нёбу.       А в голове вообще по кругу шли одни и те же картинки: лето, первый поцелуй в гараже, смех, фенечка на запястье Дани, его улыбка… И сегодняшний вечер, влажная земля под ногами, тлеющий окурок, и фенечка, перекочевавшая в его карман. — Я, конечно, понимаю, возраст, экзамены, стресс… Но Руслан, я же вижу, что дело не в учебе, — вдруг произнесла она, и парень замер, — Федя, который за сотни километров, всегда знал, где ты и как ты, сегодня честно мне клялся, что не знает, где ты. И я ему верю, потому что вижу, как ты приходишь из школы, закрываешься в комнате и не выходишь часами. Вижу, что ты не ешь нормально, что в холодильнике еда портится, потому что ты даже не притрагиваешься. И ты вообще не спишь, — мать говорила теперь тише, но от этого тихого голоса хотелось забиться в угол, — Я встаю ночью, у тебя свет горит под дверью. Я встаю утром на работу, ты сидишь за столом с красными глазами, обводишь круги в тетради и не слышишь, как я захожу. Ты даже за играми своими почти не сидишь, я уже не знаю, что думать.       Сердце рухнуло куда-то вниз, в животе похолодело, и он резко повернул голову, впиваясь взглядом в мать, потому что не замечал всего этого сам, не знал, что это заметно окружающим. — Ты можешь мне не говорить, если не хочешь, — добавила она вдруг, — Я не буду лезть, но ты хоть сам-то понимаешь, что с тобой? Потому что так дальше нельзя. Ты себя угробишь, а я даже не буду знать, почему. — Не могу, — прошептал он, ковыряя ткань школьных брюк, — Там свое, ты не поймешь.       Руслан слышал только собственное рваное дыхание и гул в ушах, не смея смотреть на мать, впившись взглядом в свои руки, которые все нервозно теребили край брюк. Пальцы дрожали, и он не мог контролировать ни реакцию организма, ни мысли в голове.       А потом почувствовал движение, и кровать прогнулась сильнее, мать пересела ближе. Он инстинктивно напрягся, вжался в спинку, но она не пыталась развернуть его к себе, не требовала смотреть в глаза. Она просто протянула руку и положила ему на спину между лопаток. Теплую, тяжелую, знакомую до каждого прикосновения ладонь. — Может, не пойму, — тихо сказала она, — Но могу попробовать.       Руслан зажмурился, ладонь матери на спине медленно двигалась вверх-вниз, вверх-вниз, отчего тело бросало в мандраж. — Не поймешь, правда, — голос сорвался на последнем слове, превратившись в сиплый шепот. И он тут же мотнул головой, закусывая губу до боли.       Слезы уже жгли глаза, подступали к горлу, давили изнутри так, что казалось, еще секунда и он задохнется. И совсем невовремя мать обняла его по-настоящему, притянула к себе, прижала его голову к плечу и обхватила руками крепко.       Рывок из объятий в секунду обернулся неконтролируемым потоком слез. Его всего начало трясти, а из горла вырывались какие-то сдавленные звуки. Он уткнулся лицом в материнское плечо, впился пальцами в ее кофту, сминая ткань, и замер в этом судорожном объятии, не в силах остановить выход эмоций. — Тише, — мать гладила его по голове, по спине, по волосам, и голос у нее был такой, каким она говорила необычайно редко, — Ну чего ты?       Руслан не мог сказать правду, что он плачет от обиды и жалости к себе.       И плакал от того, что все это время был один, что Даня, который любил его, устал ждать, что Федя, который знал его лучше всех, не мог помочь, потому что Руслан сам не пускал. Плакал от того, что школа давила, что страх жрал изнутри, а он просто не знал, как сделать по-другому. И плакал, потому что матери, которая сидела сейчас здесь, он не мог сказать той правды, от которой мир бы рухнул, даже если бы очень хотел ее выдать. — Чего ты расклеился? Все хорошо будет.       Руслан знал, что не будет хорошо ни завтра, ни через неделю, ни через месяц. Потому что «хорошо» — это когда Даня смотрит и улыбается, когда фенечка на его запястье, когда можно просто сидеть рядом и молчать, чувствуя тепло, когда можно целовать аккуратно.       А теперь ничего этого нет и не будет. И как может быть хорошо, если внутри дыра размером со всю грудную клетку?       Попытки мамы успокоить только доводили еще больше. Он пытался сдержаться, правда пытался, сжимая челюсти, кусая губу, сглатывая противный ком в горле, но тело уже не слушалось, и из груди вырвался громкий, совсем некрасивый всхлип. Слезы текли ручьями, нос мгновенно заложило, дышать стало невозможно, но остановиться он тоже не мог.       Два месяца он копил все в себе, давил, прятал и делал вид, что все нормально, что он справляется. Полтора месяца бегал от Дани в школе, вздрагивал от каждого шороха, ненавидел себя по ночам и улыбался, когда никто не видел, читая старые переписки. Два месяца не позволял себе плакать, потому что если заплакать один раз, то потом не остановишься.       И сейчас невозможно было остановиться. Он не видел и не слышал ничего, кроме собственных рыданий и глухих ударов сердца где-то в горле. Мать что-то говорила, но он не разбирал слов, только чувствовал ее руки на спине и затылке, чувствовал, как она прижимает его к себе, покачивает, будто маленького.       И это было единственное правильное, что случилось за последние недели, потому что плакать хотелось давно. Так давно, что он уже забыл, каково это — просто реветь в голос, не думая, не анализируя, не притворяясь. Эта истерика была самым желанным, самым нужным, что он мог сейчас сделать. — Я же переживала тоже, — прошептала мама куда-то в его макушку, — Звоню, звоню, а ты трубку не берешь. Федя не знает, репетитор не знает, классная жалуется. Я уже думала все что только можно было.       Руслан всхлипнул, пытаясь что-то сказать, но из горла вырвался только сиплый звук.       А потом волна схлынула так же внезапно, как накрыла. Парень не заметил момента, когда рыдания перестали вырываться наружу, просто вдруг понял, что всхлипывает уже тихо, через раз, и слезы больше не текут ручьями, только щиплют глаза остаточной влагой. Он шмыгнул носом и замер, прислушиваясь к себе.       В груди было все так же пусто, а тело стало ватным, и захотелось снова спать. Провалиться в сон и не видеть ничего в этом мире. — Наплакался? — мама все еще гладила его по спине сквозь ткань рубашки.       Руслан не ответил, только шмыгнул носом еще раз и чуть качнул головой, в значении то ли «да», то ли «не знаю». — Легче?       Легче? Нет, легче не было. Даня не вернулся, фенечка так и пряталась в кармане куртки, страх никуда не делся. Но дышать действительно стало легче, будто тот ком, что душил все это время, рассосался, оставив после себя тупую, но уже такую привычную боль.       Они сидели долго, и слышалось, как в соседней квартире залаяла собака, как кто-то топнул в подъезде, но в их квартире было совсем тихо.       Когда слезы наконец высохли, а дыхание выровнялось, мать чуть отстранилась, заглядывая ему в лицо. — Влюбился, что ли? — спросила она вдруг осторожно, — Поэтому места себе не находишь? В какую-нибудь одноклассницу или?       Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Мама думала про девчонку, конечно, это было бы самое очевидное объяснение для нее, что сын страдает из-за любви. И это было так близко к правде, но одновременно так далеко, что только что успокоившееся сознание ударило новой волной, заставляя внутренности сжаться. Она сказала про одноклассницу так естественно, так легко, будто другого варианта просто не существовало. Будто мир устроен понятно и правильно: мальчики влюбляются в девочек, страдают из-за девочек, разбивают свое сердце из-за девочек.       А его сердце разрывалось не из-за девочки, а из-за высокого рыжеволосого парня, который курил сигареты и мечтал о татуировке на тыльной стороне ладони. Который слушал бессмысленные речитативы и громко смеялся над плоскими шутками, запрокидывая голову. Который ненавидел чипсы со вкусом соли, говоря, что они безвкусные, а еще умел открывать крышки с бутылок зажигалкой, но всегда матерясь в такие моменты под нос.       Руслан вдруг поймал себя на том, что перечисляет это в голове как молитву. Он разбил сердце Дане… который просыпался раньше всех и злился, что нужно тратить жизнь на сон, но который обнимал во сне так крепко, что утром болели ребра, и Руслан за все лето не попросил ослабить хватку ни разу.       Ответить маме было нечего, и он теперь смотрел на нее опухшими глазами и молчал. — Эх, ты, Руслан, — мать вздохнула и покачала головой, видимо, принимая ту правду, которую он не озвучил, — С кем не бывает? Через это все проходят, — она погладила его по щеке, вытирая большим пальцем мокрую дорожку, — Но ты не убивайся так. Пройдет, у всех проходит, поверь мне.       Хотелось теперь закричать, что не пройдет, что дело совсем не в этом, что он вообще не о девушке, но язык не повернулся. — Есть будешь? — спросила мать, меняя тему с какой-то бытовой нежностью. Она поправила край одеяла, встала и зачем-то подняла с пола рюкзак, повесив его на стул, — Иди умойся, — сказала она уже в проеме, — Я разогрею ужин.       Если бы мама только знала, что ее сын готов разменять всех одноклассниц мира на одного рыжего докучателя, который сейчас, возможно, сидит в своей комнате у тети, гладит кота или, может, курит в форточку, но даже не подозревает, что Руслан наконец-то понял, как сильно облажался. — Мам, — окликнул он, — Спасибо. — Иди уже.       Дверь закрылась, и Руслан посидел еще немного, глядя в стену, потом медленно поднялся и пошел в ванную. Включил воду и посмотрел на свое отражение с красными глазами, распухшим носом и мокрыми дорожками на щеках.       Холодная вода жгла лицо, пока парень обильно плескал на себя, ощущая остаточную дрожь. Казалось, ледяные капли стекали прямо под кожу, пытаясь достать до того места, где поселилась эта боль. Он плескал снова и снова, пока ладони не онемели, пока дыхание не выровнялось хотя бы немного.       В голове снова и снова прокручивался момент, как Даня тянул эту фенечку некрасивую, кривую, с дурацкими узелками, которые Руслан так и не смог сделать ровно. Тогда, летом, он сидел полночи, включив видео на телефоне на минимальную громкость, а бабушкины нитки путались в руках, рвались, предательски скользили, а он матерился шепотом и начинал заново. Кучу раз начинал заново, потому что хотел, чтобы было идеально.       А сейчас не мог даже поздороваться.       И Даня носил ее неидеальную все лето, не снимая ни на секунду. Руслан видел эту фенечку на его запястье, когда они целовались, когда сидели на лавочке в жаркий вечер, когда Даня засыпал у него на плече. Помнил, как рыжеволосый говорил, что забывает снимать, что ходит с ней в душ, что привык. И носил все это время в школе, до сегодняшнего дня, а теперь она, нелепая и кривая, лежала в кармане куртки Руслана, что казалось издевательством.       Плеснув в очередной раз ледяной водой по разгоряченным щекам, парень замер, глядя на свое отражение в зеркале, замечая опухшие глаза, красный нос и мокрые волосы, прилипшие ко лбу.       Даня же уже слышал «Прости» и «Я люблю тебя», даже слышал «Все наладится», а значит, говорить было нечего? В голове мелькнула новая мысль, отчего пришлось шмыгнуть носом, чувствуя, как больно колет глаза. А если Даня вообще не захочет слушать? Руслан согнулся, опираясь руками на край раковины, чувствуя, как к горлу снова подкатывает ком. Кашин ведь имеет полное право послать его, проигнорировать и даже сделать вид, что они не знакомы.       А может, стоило просто отдать фенечку обратно? Сунуть в руки и молча уйти?       Но будто проблема была только в фенечке, а не в том, что Даня вымотался, что Руслан хотел вернуть все обратно, в то, как летом было. И, зайдя в тупик, парень с силой провел мокрыми ладонями по лицу, стирая остатки воды вместе с последней надеждой на легкое искупление.       На кухне мать уже поставила перед ним тарелку с разогретым ужином, даже налила чай и села напротив молча, не задавая больше вопросов. — Я завтра в школу пойду к классной, — сказала она, пока парень перекладывал еду в тарелке, — Поговорю, что у тебя стресс из-за экзаменов. А ты… ты давай за себя берись.       Руслан кивнул, глядя на пар от чашки с горячим чаем. — И еще, — мать помолчала, подбирая слова, — Если сам виноват перед ней, то просто извинись. Искренне и честно скажи, что тебе плохо. Думаю, если она хорошая, то сама увидит, что ты честен.       Руслан внутри горько усмехнулся, если бы можно было подойти к «ней» и просто извиниться, если бы «она» была девчонкой из параллельного класса, с которой они поссорились из-за глупости…       Но это был Даня, а вина была в собственном страхе, в трусости, в том, что он полтора месяца делал вид, будто Дани не существует. Как извиняться за это? — Я вот тоже на свидание ходила, а в итоге… — она махнула рукой, — Что у вас у мужчин в голове? — А что с ним не так? — глаза быстро пробежались по маминому силуэту, будто сканируя ее. — Ведет себя так… Знаешь, будто что-то скрывает, инициативу не проявляет, — мама закатила глаза, и от ее хитро-игривой манеры парень слабо улыбнулся, — Может, он женат, а я как-то любовницей не планировала становиться.       Параллель с самим собой провелась в эту же секунду. — Почему женат? Может, у него какие-то проблемы, ну, в голове. Или неуверен в себе. — Ваши эти ментальные болячки модные вообще веса не имеют, — она цокнула, — Слушай, если человек тебе нужен, ты найдешь способ быть рядом. Даже если в голове тараканы, даже если гордость душит. А если искать оправдания, то не так уж и любишь. Инициатива, знаешь ли, всегда похвальна, — и вдруг подмигнула, — Так что первый подойди к своей… девушке?       Снова защипало глаза, и парень мотнул головой, отгоняя подступающие слезы. Хватит на сегодня, и так стыдно от того, что разнылся перед матерью как маленький ребенок. — Спасибо, мам, так и попробую, — она улыбнулась в ответ, потрепав его по волосам, и парень уткнулся взглядом в тарелку, — Можно я завтра в школу не пойду? — вырвалось вдруг отчаянно. Слова соскользнули с губ раньше, чем мысль успела обработаться в голове. — С чего вдруг? — мать нахмурилась, и в голосе проскользнули привычные строгие нотки, — Не выдумывай. — Пожалуйста, — Руслан поднял на нее глаза и сам удивился, сколько в этом взгляде отчаяния, — Я не хочу в таком состоянии завтра при всех сидеть. Я все равно ничего не восприму. Прошу тебя, — он все смотрел прямо, чувствуя, как внутри все сжимается в ожидании ответа, — Я все уроки сделаю, — добавил быстро, хватаясь за возможность, — Я за эту четверть ни одного дня не пропустил. Ни разу. Можно хоть один выходной?       Мать молчала, разглядывая его, а он сам замер, боясь дышать. Если она откажет, то придется идти, а в голове не укладывалось, как он войдет в коридор, как увидит Даню, как встретится с ним взглядом, как тот отвернется. — Руслан, ты же понимаешь, что отсиживаться дома — это не решение? — Я знаю, — он сглотнул, чувствуя, как горло снова перехватывает, — Мне просто нужно… один день. Пожалуйста, мам.       Она смотрела на него слишком долго. И Руслан уже начал думать, что сейчас последует твердое «нет», но мать вдруг кивнула. — Ладно, — сказала она тихо, — Но если ты не сделаешь уроки, которые обещал, то пеняй на себя. — Сделаю, честно, — Руслан выдохнул так, будто все это время не дышал. — Я напишу, что тебя завтра не будет, и что я подойду после уроков сама, — мать кивнула на тарелку, — Поешь нормально.       Парень послушно взял вилку и заставил себя наспех проглотить несколько кусков, но больше не полезло. — Я пойду, ладно?       Мать кивнула, но когда он уже дошел до двери, окликнула: — Руслан, Феде ответь.       Парень кивнул и ушел в комнату, где было так же темно и тихо. На кухне мать теперь гремела посудой, а здесь остаток истерики выжигал его дотла. И вдруг, сквозь тоску, пробилась отчаянная мысль: с чего он решил, что все кончено? Даня ведь не сказал, что не любит больше.       Руслан резко сел прямо, чувствуя, как сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле с новой силой. Руки сами метнулись к телефону, схватив его с края кровати. И экран тут же ослепил, заставляя сощуриться. Новых сообщений, ожидаемо, не было, только старая переписка и пустая строка ввода, мигающая в ожидании.       Карие глаза уставились на этот мигающий курсор, чувствуя, как пальцы дрожат над экраном. В голове было слишком много слов, но ни одного правильного. Остатки истерики плескались где-то под ребрами, готовые выплеснуться снова, но он сдерживал их зубами.       Нужно же было написать хоть что-то.       Руслан шумно выдохнул и медленно, по буквам, начал набирать.

«Привет еще раз.

Скинь адрес тети, и

во сколько у тебя уроки

завтра заканчиваются?»

      Он перечитал сообщение несколько раз, даже не допуская идеи о том, чтобы выписывать километровые извинения, потому что извинений было мало. Слезы снова жгли глаза, но он не позволял им просочиться еще раз, только палец завис над кнопкой «Отправить». И было страшно, что Даня не ответит, что прочитает и промолчит, что ему плевать…       Сообщение резко оказалось отправленным в чат. Парень сразу отложил телефон экраном вверх, чтобы увидеть, если придет ответ, и уставился на учебники в потемках. Сердце все еще колотилось в висках и кончиках пальцев, но дрожь была перенаправлена в ожидание.       Как в издевку, на экране вспыхнуло уведомление, а сердце рухнуло куда-то вниз с противным разочарованием от имени лучшего друга. «Блин, Рус, ты где вообще? Твоя мать звонила весь день. Я уже сам думал к тебе ехать, честно. На сообщения не отвечаешь, в сеть не заходишь, либо игнорируешь. Я уже все, что думал, в прошлых сообщениях написал, потом удалил, потому что на эмоциях… сам знаешь, могу ляпнуть лишнего» «Короче, ты как сможешь, ответь, но ответь хоть что-то, чтобы я спать лег спокойно. А то я тебя знаю, ты можешь и наглухо уйти в себя. Не надо»       Пришлось ответить, потому что это все было неправильно, до морального скрежета все свои действия казались отвратительными. Руслан смотрел на экран и чувствовал, как внутри поднимается липкая волна стыда.       Федя, который за сотни километров, который не спал ночами, который удалял какие-то эмоциональные сообщения, лишь бы не навредить. Федя, которому мать звонила, потому что сын не брал трубку. А он сидел в своей темноте и думал только о Дане, которого тоже истязал изо дня в день.       Парень прикусил губу, чувствуя, как снова защипало в носу. Все это задевало теперь вообще всех, пока он сам не мог совладать со своей глупой психикой.

«Прости, пожалуйста.

Меня Даня бросил, но не звони.

Пожалуйста»

«В смысле бросил?»

«Это было ожидаемо.

Он устал.

Ты сам говорил,

что я мерзко себя веду»

«Ты как? Может, поболтаем?»

«Завтра в школу не иду,

мама разрешила.

Просто высплюсь, наверное»

«Федь, прости, что заставил волноваться.

Правда, ты самый лучший друг,

которого только можно было бы иметь»

«Я, конечно, от тебя устал уже, но ты тоже мой лучший друг, и я реально волнуюсь» «Не молчи только, а я что угодно выслушаю, не понтуюсь. А сейчас иди спи, и завтра поговорим»       Случайно вышло улыбнуться в экран телефона. Федя всегда был требовательным, заботливым, готовым ругаться, но при этом первым приходил на помощь. И, наверное, Руслан не заслуживал вообще никого из своего окружения. «Все наладится, правда, поверь. Даню тоже понять можно, он вряд ли расставался с тобой) Но вы еще поговорите, и все будет хорошо. Я на зимних каникулах приеду, познакомишь нас еще несколько раз!»

«Спасибо, Федь.

Но если бы все действительно

так и было, то было бы славно.

А пока никак»

«Спокойной ночи, нытик. Не надумывай херни лишней. Я клянусь, что все хорошо будет»       Почему-то после этого короткого диалога дышать стало чуть легче, будто Федя взял на себя часть этой тяжести. Парень лениво встал из-за стола и улегся в постель, подтягивая одеяло к подбородку и закрывая глаза.       Телефон погас, и комната погрузилась в плотную темноту. Тело вымоталось до предела и физически, и эмоционально, а теперь наконец сдалось. Он даже не успел толком перевернуться, как сознание начало вязко тонуть, унося в сон. И в момент, когда дыхание выровнялось, комната внезапно осветилась, а рядом с ухом раздалась короткая вибрация телефона.       Руслан чуть дернулся, не понимая ничего спросони, и схватил телефон, щурясь от яркого экрана в кромешной тьме. Глаза резануло, но он заставил себя сфокусироваться на уведомлении, принадлежащем Дане. «?»       Он смотрел на одинокий вопросительный знак, чувствуя, как внутри все застывает, мучительно потягивая горечь к горлу. Палец завис над экраном, не понимая, что на это отвечать. В голове было совсем пусто, а сердце колотилось так, что, казалось, все слышат.

«Адрес скинь.

Сколько уроков завтра?»

      Предыдущее его же сообщение было переписано и сжато сильнее, а теперь отправлено в чат, тут же получив две галочки. «Ну, понял» «А зачем?»       Руслан шумно выдохнул, не веря, что этот диалог вообще существует. Глаза опять жгло от обиды и отчаяния, что начало казаться, что он сам вообще бездонный.

«Извиниться хочу и

подойти после уроков»

«Можно?»

      Ответа не приходило, и Руслан уже начал думать, что разговор окончен, когда сообщения вновь оказались прочитаны, а Даня запечатал что-то.       В диалоге появился адрес, а потом тут же исчез. Брови сразу нахмурились, и парень глупо моргнул. «У меня завтра уроков меньше, чем у тебя. Могу подождать в коридоре»       И по лицу скользнула такая неуместная, такая дурацкая улыбка, что захотелось тут же ее убрать ладонью или спрятать в подушку. Но она не убиралась, а наоборот, расползалась, как наглая, самовольная «лыба», заставляя щеки гореть.       Руслан перечитал сообщение несколько раз, пробегаясь глазами по строчкам. Даня предлагал подождать, посидеть где-нибудь на подоконнике в школьном коридоре, попинать ногой батарею, листая телефон и поглядывая на часы, и ждать неизвестно сколько. Ждать, не жалуясь, не обижаясь, в полном одиночестве.       Улыбка стала шире, и парень почувствовал, как предательски защипало в носу. Он тут же шмыгнул и прикусил губу, чтобы не разреветься снова. Картина сама по себе нарисовалась в голове, как он вылетает завтра из кабинета, а Даня стоит у окна в конце коридора в своей темной куртке с рюкзаком на плече, может, и с наушниками на шее, а потом поднимает голову, и в глазах что-то такое, ради чего стоило бы перестать бояться.

«Я завтра не учусь.

Верни адрес»

      В диалоге оказался кот, подозрительно щурящий глаза на зацикленной анимации. Руслан смотрел на этого кота, глупо улыбался в темноту, хотя в горле все еще был остаточный ком. «Тети дома не будет» «Ты типо реально придешь? Или просто поговорим на улице?»

«Могу прийти»

«Руслан, все, харош»       С лица тут же пропала улыбка, заставляя напрячь все мышцы. Парень сам не заметил, как начал раскачиваться. «Я не давил и вынуждал тебя. Не нужно сейчас тащиться туда, куда не хочешь»       Локти, упертые в матрас, стали точкой опоры, а тело само собой начало нервно пошатываться вперед-назад. Руслан чувствовал, как матрас пружинит под локтями, как воздух входит и выходит рваными толчками, и смотрел на экран не моргая. «Мне кажется, ты меня сегодня не так понял. Я не пытался на тебя надавить и не хочу, чтобы ты через силу переступал через себя, делал что-то, лишь бы мне было хорошо» «Ты придешь ко мне, потому что чувствуешь себя обязанным, или боишься меня потерять, или потому что тебе кажется, что ты должен… Это будет неправильно. Ты потом будешь жалеть и ненавидеть себя и меня заодно. А я этого не хочу» «Я не разлюбил тебя, совсем не разлюбил, просто очень устал видеть, как ты мучаешься рядом со мной. И просил только об одном, чтобы ты в себе разобрался. Не для меня, а для себя. Поэтому не надо сейчас, с горяча, тащиться ко мне, если не хочешь» «Я подожду, я ждать умею, ты знаешь. Я полтора месяца ждал, пока ты перестанешь от меня шарахаться, подожду еще сколько надо. Просто побудь честен с собой, ладно?»       С каким-то полувсхлипом парень перечитал сообщения несколько раз, вцепившись в телефон, пытаясь уловить интонацию, и с грустью заметил, что Даня точно не злится, но будто бы боится. Боится, что Руслан опять сломается, что придет через «надо», а потом будет жалеть и трястись.       От этого понимания с груди потянулось недовольное и нервозное мычание в тишину.

«Я сам хочу.

Дай адрес, блин»

      Уже со злостью на себя, на свою дурацкую психику, на то, что Дане теперь приходится думать за них двоих, ответил Руслан.

«Не через силу,

сам, очень хочу»

      Тишина повисла в комнате, прерываемая собственным тяжелым дыханием. Руслан, опираясь на локти, смотрел на экран и молился кому-то, чтобы Даня ответил скорее. «Руслан, я не пытался вывести тебя сегодняшним разговором, но если ты действительно хочешь, то приходи» «Я завтра к часу закончу»       И в диалоге вновь появился адрес Даниной тети.

«Спасибо»

«До завтра тогда»

      Ответа не последовало, но Руслан и не ждал его. Даня прочитал, а теперь и этого было достаточно, чтобы успокоиться.       Парень отложил телефон на грудь, прямо поверх одеяла, и уставился в потолок, прислушиваясь к звукам. Где-то за стеной мерно гудел холодильник, а мама уже точно ушла спать, но опять вибрация повторилась. «Спокойной ночи»       Два обычных, дежурных слова, которые говорят кому угодно, но сейчас они значили слишком многое.

«И тебе спокойной ночи»

      Руслан буквально заставил себя отложить телефон.       Даня сказал «спокойной ночи», а значит, разговор окончен, значит, можно было спать, но в темноте мысли потекли медленнее. Парень вспомнил, как всего несколько часов назад стоял у гаражей и чувствовал сонливость, как произошло понимание, как случилась истерика на плече у матери. А сейчас он лежал, сжимая в памяти каждое слово из переписки, и мир, кажется, начинал собираться заново.       От мысли, что они увидятся завтра, внутри разливались тепло и тревога. Что, если он не найдет нужных слов или снова запаникует, начнет трястись, и все пойдет прахом?       Но сегодня, впервые за долгое время, Руслан полностью заткнул этот голос, пытаясь полагаться на то, как оно будет на самом деле, а не разворачивать сценарии в голове. Сам не понимал, откуда взялась эта уверенность, но закрыл глаза и попытался дышать ровно.       Он тут же свернулся калачиком под одеялом и уткнулся в подушку, прислушиваясь к тишине. В груди все еще колотилось, и он прижался щекой к подушке посильнее, чувствуя, как ткань холодит разгоряченную кожу. От простого, последнего сообщения в груди разливалось такое тепло, будто ему сказали что-то очень важное.       Мысли путались, цеплялись друг за друга, разбегались и снова сходились в одну точку — завтра. Усталость наваливалась тяжелым одеялом, придавливая к кровати, заставляя веки слипаться. И сон пришел сам собой, заставив отпустить все сценарии завтрашнего дня.              За окнами сгустились сумрачно набитые тучи, а по стеклу пробегали капли, опережая друг друга и оставляя дорожки. Карие глаза, еще не отошедшие ото сна, смотрели с подушки на этот унылый пейзаж октября. Руслан лежал, укутанный одеялом, и чувствовал, как где-то в глубине шевелится ленивое «не хочу». В такую погоду вообще не хотелось высовываться из постели. Сидел бы в тепле, пил горячий чай, а потом смотрел на дождь, отвлекаясь от монитора ноутбука.       Парень широко зевнул до хруста в челюсти и вдруг замер, заметив время на экране мобильного. Даня будет дома через минут сорок, а значит, нужно было срочно приходить в себя. Тут же, сбросив одеяло, он вскочил с кровати.       Нужно было извиниться и поговорить, а еще желательно бы было не опоздать и прийти при параде. Пришлось впопыхах метаться по квартире, пытаясь и в душ сходить, и ледяной водой после вчерашней истерики отеки убрать. Руслан успевал поглядывать на телефон боязливо то ли из-за поджимающего времени, то ли из-за ожидания хоть какого-то сообщения. Мама точно недовольна будет, что он в школу не пошел, так еще и гулять поперся, но плевать, потом разберется. Сейчас вообще некогда было думать.       В поджимающие, оставшиеся пятнадцать минут до встречи, Руслан натягивал капюшон от куртки, быстро кинув взгляд на свое отражение. И тут же сморщился, потому что вчерашняя истерика была прописана на лице крупными буквами. Холодная вода совсем немного убрала отеки, но красные глаза так и контрастировали с бледными щеками и синяками под глазами. Наспех поправив челку с глаз, парень что-то промычал себе под нос, а потом резко выдохнул и, схватив ключи, вышел из квартиры.       Дождь неприятно бил по лицу, холодными колючими каплями, а парень старательно опускал голову ниже, перепрыгивая лужи. Сердце колотилось от бега и страха, а ветер в добавок все пытался стянуть капюшон. Слова в голове не складывались, но внутри жило что-то сильное и важное, сжимавшееся и пульсирующее.       Парень остановился, чувствуя, что кроссовки насквозь промокли, и поднял голову, запрокинув лицо к небу, ощущая, как дождь стекает под воротник куртки. Перед ним был нужный дом, обшарпанная пятиэтажка, и он резко подбежал к подъезду, прячась под козырек.       Сколько бы он ни пытался убежать сейчас от самого себя, нервозность все же догнала его, хоть ей и затыкали голос. Дрожащими пальцами парень вынул телефон, сверяя, что пришел вовремя, и теперь зашел в диалог с Даней, пытаясь по мокрому экрану набрать сообщение.

«Если что я пришел к подъезду.

Напиши, как подходить будешь»

«Я жду»

«Я уже дома, заходи»       Карие глаза впились в чужие сообщения, а потом на домофон. Можно было бы сейчас быстро уйти домой, не переживать и не позориться. Но противореча своим мыслям, Руслан быстро прожал кнопки домофона, и через пару секунд, услышав сигнал разблокировки двери, резко влетел в подъезд.       Руслан теперь замедлился, поднимаясь по лестнице, медленно разглядывая потрескавшуюся штукатурку в подъезде, будто такая была не в каждом подъезде. Параллельно сверял двери и их номера, понимая, что ему скорее всего на третий этаж.       Ноги вдруг приросли к бетонному полу площадки, и Руслан не мог заставить себя сделать шаг к нужной двери. Глаза заметались по облупившейся краске вокруг проема, потом по числу, прикрученному чуть криво. Мысли лезли в голову, лишь бы не думать о том, что за этой дверью. Куда интереснее сейчас было оценить ремонт подъезда.       Рука с телефоном опустилась в карман, и парень зачем-то нащупал там фенечку, расковыривая и так хлябкие сплетения ногтем большого пальца, а потом резко постучал по двери пару раз с силой.       Стук разнесся по подъезду, отразился от стен, отдаваясь по всем этажам. Парень машинально сделал полшага назад, вдруг осознавая, что теперь уже нельзя развернуться и уйти. Но послышались шаги, а потом и проворачивающийся замок, отчего Руслан бегающими глазами прошелся по лестничной площадке, облизывая потрескавшиеся, с привкусом дождя губы. — Привет, — Даня выглядел неловко и нервно, но уже был не в школьной форме, а переодетый в домашние шорты с теплой кофтой. Он быстро отступил от прохода, пропуская парня внутрь, — Сильно промок?       Руслан нервно кивнул, переступая порог, и ссутулился у входной двери. Чужая квартира, со своими укладами, со своим ремонтом, со своими жильцами.       Карие глаза неуверенно посмотрели на Даню, а потом опустились в пол. И захотелось не убежать или забиться в страхе, а банально расплакаться. Как вчера расплакался в своей комнате, только теперь хотелось прямо здесь, у порога, уткнуться в плечо Дане, чтобы тот за мокрые глазки и слезливые речи все простил. — Давай куртку, я в ванной повешу, чтобы высохла, — Даня протянул руку, сам нервозно зубами ковыряя нижнюю губу.       И Руслану хватило одного взгляда на него, чтобы идея о том, чтобы разреветься, стала реальностью. В мокрой куртке он жадно притянул Даню к себе, впутывая в объятия, сжимая со всей силы и тяжело дыша. Руки сомкнулись на чужой спине, вцепились в футболку, сжали со всей силы.       Незнакомая прихожая начинала мылиться из-за подступающих слез, а он все сильнее вжимался, чувствуя, как его несмело обнимают в ответ. Руслан зажмурился, уткнувшись лицом в плечо Дани, чувствуя, как глаза жжет от влаги. Стыдливо и по-детски всхлип вырвался сам, и парень полез в карман, пытаясь нащупать дурацкую фенечку. — Руслан, нужно куртку снять, ты так заболеешь, — выдохнул Даня, говоря совсем тихо, — Пойдем ко мне в комнату? — и чуть отстранился, смотря тепло глаза в глаза. Одна его рука скользнула выше, на затылок, пальцы зарылись в мокрые, темные волосы, поглаживая, успокаивая, а второй прижимал к себе ближе за лопатки. — Я не через силу пришел, — зачем-то прохрипел Руслан, сдерживая поток слез, стараясь не моргать. А потом сунул со всей силы фенечку Дане в руку, сжимая ту, чтобы тот не отпустил, — Забери, — и принялся снимать куртку на нервном импульсе, делая все рвано и кратко. — Ты ее дорвал, — обнаженно, с неимоверной тоской произнес Кашин, отчего карие глаза непонимающе метнулись к парню, который смотрел на фенечку, — С нее нитки торчат теперь. Взял и испортил.       Шатен вдруг успокоился, непонимающе глядя на эту картину обвинений. Он готовился к другим речам, а теперь смотрел, как Даня бережно пытается привести пальцами в порядок фенечку.       Нитки расползлись еще больше, превращая подарок в жалкие огрызки. И стало так стыдно, что защипало у переносицы, заставляя поморщиться. Но этот момент слишком сбил с толку, не давая заплакать или проговорить заготовленные речи. — Нормальную куплю, если хочешь, — глупо и некстати сорвалось с губ, чтобы заполнить тишину. — Не хочу новую, — вдруг упрямо протянул Даня.       Руслан смотрел в голубые, уставшие глаза с темными кругами под ними. Идеализированный образ Дани, который он хранил в голове, слишком резко вступил в диссонанс с тем, каким тот был на самом деле: потерянным и разбитым. И виноват в этом был никто иной, кроме самого Руслана, который так долго истязал обоих своим страхом.       Даня вдруг забрал куртку, кивнув в сторону какой-то комнаты, а сам ушел в другую. И Руслан медленно прошел туда, куда ему показали, теперь видя воочию комнату с фотографий из чата.       Васька тут же насторожился, поднимаясь на ноги, прогибаясь в спине, начиная шипеть на чужака, застывшего у прохода. Руслан не знал, что делать с котом, который хотел то ли сбежать, то ли напасть, но явно не пускал. — Брысь, — раздалось совсем близко, а по спине ласково провели ладонью, направляя в глубь комнаты.       Кот, увидев хозяина, мгновенно расслабился, потерся о ноги Дани и довольно замурчал, но так и не уходил. — Он просто не знает тебя, — пояснил Даня, аккуратно пихнув кота от себя ногой, — На меня тоже первые дни кидаться пытался.       Руслан смотрел на домашние шорты парня, на его растрепанные волосы, на кота, трущегося у ног, и чувствовал, как дышать становится труднее. Ему искренне хотелось так прийти к Дане, чтобы сидеть у него и болтать ни о чем. А теперь страх потихоньку пробирался в руки, пытаясь одолеть тем, что кто-то придет. Он нервно провел ногтями по шее, пытаясь заткнуть внутреннюю тревогу, чтобы не испортить все в очередной раз. — Руслан, — парень кивнул на диван и сам неловко плюхнулся, — Садись.       Руслан дернулся, поворачивая голову, отрывая руку от шеи и резко выдохнул. Он сел рядом на самый край, но от тепла другого тела в нескольких сантиметрах начало немного трясти. — Ты как? — спросил Даня, не глядя на него, увлеченный только этой дурацкой фенечкой.       Карие глаза жадно смотрели, как парень полулежа пытается заправить ниточки обратно. Он не умирал в чужой квартире, отчего кольнула короткая уверенность в себе.       А потом снова накрыло тяжестью, потому что он мог намного раньше пересилить этот страх. Хотя бы просто попытаться, а не избегать сами попытки. — Не знаю, — вышло очень даже честно. Рядом с Даней, в чужой комнате, с котом, было хорошо. Страшно, тревожно и непонятно, но все же хорошо, — Прости за мразотское поведение, — вспоминались слова Феди и мамы, которые должны были помочь сказать хоть что-то умное и важное, — Я виноват перед тобой сильно, — делая большие паузы в словах, взгляд не отрывался от чужих пальцев. И хотелось уже дернуть Даню, причем больно так, за локоть дернуть, чтобы тот хоть что-то на своем лице отобразил, — Я не хочу расставаться, — рыжеволосый вдруг хлебнул воздуха, видимо, желая что-то сказать, но Руслан сам продолжил, — И не хочу отношений по сети, и не хочу бегать от тебя. Хочу справляться с этим всем вместе, гулять на улице и, — неловко, чуть тише буркнул, — в гости приходить тоже хочу.       Слова закончились, и в голову больше не приходило идей о том, что еще сказать. А Даня продолжал молчать, будто издеваясь, но его пальцы замерли на нитках, больше не пытаясь их расправить. — Чего молчишь? — робко, шепотом спросил Руслан, сидя вполоборота к парню.       Даня медленно перевел на него взгляд, полный усталости. В голубых глазах плескалась только боль, которую тот прятал все это время, а теперь она выплеснулась наружу, и от этого зрелища хотелось зажмуриться. — А что сказать? — голос прозвучал хрипло, — Что я устал? Что я люблю тебя, но не знаю, как с этим быть? — он провел рукой по лицу, дрожащими пальцами откладывая фенечку, — Ты сейчас сидишь тут, говоришь все это, а завтра в школе опять увидишь меня и отвернешься. — Нет, — вырвалось у Руслана отчаянно, — Я правда постараюсь. — Постараешься, — эхом повторил Даня с полной обидой, отворачиваясь от парня, вновь разглядывая свои руки, — Ты меня бросил, — голос надломился, и он вдруг шмыгнул носом, — Ты летом меня бросил. Ты ничего не ответил, ничего не сказал, пока я с июля родителей о переезде умолял, — голубые глаза теперь покраснели, а в уголках собралась влага, которую Даня сдерживал, рвано выдыхая между словами, — Я за тобой как идиот весь сентябрь бегал, чтобы ты сказал нормально: «Дань, мы расстались». Чтобы я мог разозлиться, послать тебя, забыть и начать жить дальше. А ты не говорил ничего о расставании, будто надежду давал, что не все закончилось.       В груди было больно, никак иначе, кроме как «больно», и Руслан затряс ногой, боясь коснуться парня. А Даня сейчас плакал, ковырял свои руки, не поднимая взгляда, хлюпал носом, но бесшумно, по-взрослому сдерживаясь, плакал. — Ты меня одного бросил, — повторил Кашин, — Пока мне херово было, пока я расставание пытался осмыслить, ты бегал от меня. Я как клоун натягивал улыбочку, будто не больно, будто за тобой весело бегать, — он сглотнул и провел ладонью по лицу, размазывая слезы, — Я потом еще и разнылся на уроке после того, как ты даже не спросил, почему я здесь. Позориться в новом коллективе — вообще замечательно было, спасибо, — и усмехнулся сквозь мокрые губы, но вырвался только мокрый, сдавленный звук, как смесь кашля, усмешки и плача, — Ты меня одного бросил, когда я у твоей бабушки пытался сделать вид, что знал, что ты уехал, пока она предлагала тебе позвонить, пока я стоял и пытался сдержать слезы. И бросил одного в чужом городе, в новой школе, без друзей, без ничего. Пока мне херово было, пока я ночами не спал и пытался понять, что сделал не так, почему ты сбежал, ты просто играл в догонялки от меня по коридорам, — Даня сидел, сгорбившись, по его щекам все еще текли слезы, но он не вытирал их больше, позволяя течь, — Я тоже хочу, чтобы кто-то за мной бегал, чтобы меня выбирали, чтобы хоть один шаг мне на встречу сделали. Хочу, чтобы и меня любили.       Он впервые за весь монолог поднял свои заплаканные глаза и посмотрел прямо в карие глаза.       Руслана начало физически тошнить от этого вида, от каждого слова, настолько сильно, что все страхи о внешнем мире стерлись. Только он довел Даню до такого состояния. В ушах зашумело, а перед глазами поплыли цветные пятна, и на секунду показалось, что он сейчас потеряет сознание.       Но не потерял, а остался сидеть здесь, глядя на полностью разбитого Даню. — Я не подумал… я не… прости…       Прозвучало глупо и до бесполезного жалко, это было даже не оправдание, а мычание. И не зная, имеет ли вообще на это право, на каком-то иррациональном движении, парень примкнул к Дане, укладываясь на него, обнимая, смотря в одну точку на обоях в цветочек.       Только вот точно он не имел права плакать сейчас, а слезы уже сами подступали. И Даня не обнял в ответ, так и сидел неподвижно, будто лимит терпения был исчерпан. — Прости, — выдохнул шатен в чужое плечо, — Прости, пожалуйста. Я только о себе думал все это время, — голос все-таки сорвался, переходя в какой-то скулеж, — Только не бросай меня, пожалуйста. И ненавидеть, наверное, тоже не надо.       Даня медленно поднял руку и замер на секунду, будто не понимая, точно ли хочет что-либо делать. А потом уверенно положил ладонь на затылок Руслана, пробираясь сквозь все еще влажные волосы. — Тяжело тебя ненавидеть, — голос Дани сел, наверное, охрип от слез, которые так и не дал себе выплакать до конца, — Пробовал, но не особо получается.       Руслан вдруг всхлипнул и сильнее вжался в него.       Он бы мог Дане сейчас прочитать целую лекцию о том, как легко ненавидеть себя, с детальной инструкцией, с примерами из жизни, с подтверждениями от третьих лиц. И Федя подтвердит, и мама, наверное, тоже, если бы знала. Руслан за последние полтора месяца стал в этом деле настоящим профессионалом, и мог бы рассказать, с чего начинать.       Потом перешел бы к основному курсу и вывалил все ошибки, все «надо было сделать иначе», все моменты, где облажался. А для особо тяжелых случаев, если вдруг ненависти будет недостаточно, то добавил бы про панические атаки и навязчивое желание провалиться сквозь землю при виде человека, которого любишь.       Он умел все это, а Даня почему-то нет, хотя причин у него был целый список. Руслан мог бы, не глядя, надиктовать этот список по памяти, даже недолго думая. Да, даже сейчас появилась еще одна причина, потому что он, который все это сотворил, даже не мог связно извиниться, только мычал что-то в плечо и размазывал слезы по чужой футболке.       Список можно было продолжать до бесконечности, но после всего этого Даня не ненавидел. Даня сидел, позволял себя обнимать, даже машинально гладил по спине и прижимал к себе. — Я бы себя ненавидел, — Руслан чуть приподнял голову ровно настолько, чтобы увидеть край чужого лица и мокрую щеку, и прошептал одними губами, сам не осознавая, что говорит, — Если бы я был тобой, я бы себя ненавидел.       Даня медленно перевел взгляд на него, оказываясь лицом к лицу, и посмотрел изучающе. — Знаю, — ответил он тихо, — Как-то не очень будет, если тебя одновременно будут два человека ненавидеть, а не только ты сам, — и надрывно, сквозь высыхающие слезы, сглотнул и попытался улыбнуться дрожащими губами.       От этого дурацкого, невозможного и одновременно несправедливого Даниного великодушия, которого парень не заслуживал, захотелось, чтобы сердце остановилось, чтобы больше вообще ничего не чувствовать. Только вот кот, которому, видимо, надоело, что его игнорируют, вдруг ткнулся мордой в ногу Руслана, требуя внимания, и тот резко вздрогнул, а Даня хрипло, на остатках стресса посмеялся.       Тушенцов в очередной раз шмыгнул носом, глядя на кота, и сквозь боль и стыд вернул глаза к парню. Слишком близко, что чувствовалось чужое бешеное сердцебиение, что можно было разглядеть каждую веснушку, каждую ресницу, мокрую и слипшуюся, каждую трещинку на губах. Слишком желанным было мазнуть своими губами по чужим, но можно ли?       Собственное сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, которыми он все еще вцеплялся в чужую футболку, колотилось будто громче шума дождя за окном. — Разнылись оба, — слабо хмыкнул Даня, лениво поправляя темные волосы, медленно заводя рукой за ухо. Он все смотрел голубыми глазами снизу вверх, так чисто и без злости, но слишком вымотано.       Руслан замер, боясь пошевелиться. Можно ли целовать Даню после всего того, что натворил? После того, как заставил его столько страдать, после мокрых глаз и разбитого голоса? Может, Даня сейчас вообще не хочет никаких прикосновений. Может, это будет воспринято как наглость, как попытка просто «закрыть тему» поцелуем, не решая ничего.       Руслан сглотнул и быстро проморгался, так и нависая над парнем в миллиметрах от его лица. Взгляд сам собой скользнул вниз, на губы, всего на секунду, и тут же отдернулся испуганно.       Даня смотрел на него внимательно и совсем спокойно, так, что даже не читалось ни разрешения, ни запрета. И парень, не выдержав, подался вперед сам, не думая, коснулся губами чужих губ. Тут же ощутилось тепло, сухость потрескавшейся кожи и слабый привкус соли. Но почему-то и зачем-то Руслан заметил, что Даня сегодня, видимо, не курил, либо курил давно. Он уже готов был отдернуться, извиниться, но рука Кашина, все еще лежавшая на его спине, вдруг чуть сжалась и притянула ближе.       За окном все так же шумел дождь, а в комнате было немного темно из-за непогоды. Руслан выдохнул в поцелуй с дрожью, и парень чуть отстранился, а затем сильнее сжал его в объятиях, утыкаясь носом в шею. Слышалось лишь прерывистое дыхание двоих и редкие всхлипы, из-за чего было стыдно. Но стыд казался таким мелким по сравнению с этим моментом. — И как тебя ненавидеть? — вдруг шепнул Даня, — Только я так и не понял, почему ты своему другу сказал, что мы расстались. Я же не бросал тебя.       Руслан выбрался из объятий, садясь на парне поудобнее и сощурился. Дыхание выравнивалось, а сердце больше не пыталось выскочить из груди. — Феде? — и глупо моргнул. — Федя… — кивнул медленно он, — тебя вчера потерял, но это тоже отдельная тема. — Я вчера так не на тебя отреагировал, честно, — нехотя, слова еле давались, но Руслан все же пытался говорить, — Я не выспался за эти дни, еще и надавило все. Еще и Саша, который мой одноклассник, сказал, что к тебе какая-то одноклассница клеится, еще и все преподы поорали, что домашку не сделал, и мама с утра… А у меня просто мозг уже на автомате работал, я бы на любого так отреагировал, честно. И в итоге спал весь день, а мать с Федей, по классике, мертвого из-под земли достанут, — и улегся обратно на Данино плечо, говоря теперь ему на ухо. И тот прижал к себе, аккуратно перебирая темные волосы меж пальцев, — Я сам думал, что ты просто аккуратно меня бросил. А… Федя ничего лишнего не написал? — Он волновался за тебя, просто спросил, не вместе ли мы. А так… Наверное, ничего лишнего. — Что значит «наверное»? — в голове было четкое понимание, что Федя очень много лишнего мог бы написать. Вообще, они бы с Даней, наверное, сдружились, им обоим будто нравилось общаться и знакомиться с кем угодно.       Чужие пальцы на затылке замерли на секунду, а потом Даня вдруг повернул голову и коснулся губами виска Руслана. И перед карими глазами через пару секунд копошения оказался открытый диалог Дани с Федей. — Читай, — буркнул рыжеволосый куда-то в макушку, — А то потом будешь додумывать.       Руслан устроился поудобнее, обнимая парня двумя руками, прижимаясь щекой к его плечу, и уставился в экран.       Чужая переписка, которую ему позволили читать, даже не слушала совестливый голос, что так неправильно. «Привет, короче, ситуация сложная. У нас с тобой один друг общий, очень близкий… Я его лучший друг, а ты чуть ближе, но в другом смысле… Если я прямо напишу, меня Руслан убьет и не извинится» «По-тупому начал, извиняюсь» «Ты не знаешь случайно, где Руслан? Я ему пишу, мать его мне звонит, а он пропал. Я за сотню километров вообще ничего сделать не могу»

«Понятия не имею.

Что-то случилось?»

«А ты его видел сегодня? С ним все нормально было? Я давно написать тебе хотел, а мне не разрешали»       Руслан фыркнул, чувствуя, как от чужой груди исходит легкая вибрация, а еще от этой дотошности Феди.

«Думаю, что некрасиво

обсуждать Руслана.

Тем более с тобой

мы вообще не знакомы»

«Я ему скину потом, если что. Плевать мне на это. У меня друг ходит в слезах изо дня в день, а теперь пропал с радаров. Ты мне нормально скажи, что с ним» «Он мне сказал, что его дергает от тебя в школе. Вы это решили?»

«Он тебе это сам рассказал?»

«Я выудил. Горжусь»

«Мы сегодня поговорили после

школы. Нормально поговорили,

в первый раз за это время.

Решили, что нам надо выдохнуть,

потому что то, что происходит

— это правда не очень адекватно.

Но я думаю, все будет хорошо.

Просто нужно время»

«А, славно, правильно. Да, он тормозной, в себе вечно копается, но лучший партнер на свете, если что!»

«Я знаю»

— Лучший, — выдохнул Руслан одними губами и замер.       Переписка обрывалась на «Я знаю», а потом снова продолжилась, уже вечером, как раз в то время, когда парень писал Феде про расставание. Руслан скрипнул зубами, чувствуя, как внутри закипает злость и стыд одновременно. «Руслан сказал, что ты его бросил. И кто из вас врет?» «Не мое дело, но я и втащить могу»

«Чего?»

«Не бросал никто и никого»

«Дань, слушай, Руслан просто ныть кому-то не особо любит, он вообще много чего не любит. Но, пожалуйста, присмотри за ним. Он себя доведет» «Я бы не лез к тебе, понимаю, что ты сейчас и заблокировать можешь. Но мне самому страшно за него, а я приехать не могу. Ты, по его рассказам, хороший человек, поэтому прошу, присмотри за ним» «Ты видишь, что происходит? Ты мне написал про передышку, он это воспринял как расставание» «Еще прими, что я к Руслану комплектом иду, и извини за навязчивость»

«Ладно, понял»

«Спасибо большое, что написал.

Я не подумал, что он

может не так воспринять.

Тогда поговорим еще раз»

«Напиши ему сейчас»

«Напишу, напишу»

«Правда, спасибо»

«Я готов вашим семейным психологом работать»       И мысль о том, что эти двое сдружились бы, только что подтвердилась, когда в их диалоге появился прописанный смех. — Дочитал?       Руслан опустил чужой диалог от лица, хмыкнув под нос, и теперь забираясь на Даню поудобнее, чтобы еще раз обнять, чтобы тот не отпустил. — Прости, что Федя влез. — Просто у тебя есть друг, с которым ты можешь поделиться чем-то про свои отношения, — Даня громко и резко выдохнул, — а у меня никого не было. И так грустно вчера стало, что ты даже не пользовался этой возможностью. Мне иной раз так хотелось хоть с кем-то поделиться, как в сентябре тяжело было… Поэтому тебе писал все, что наболело. — Я читал, — виновато обронил Руслан, — Но ты не все писал, что сегодня сказал. — Ну, совсем унижаться не хотелось, и так перед тобой полтора месяца бегал. Думал, хоть в сообщениях буду выглядеть достойно.       И снова возникла комфортная тишина в объятиях друг друга. Руслан все терся своей щекой о чужую, ощущая, как его гладят, как целуют в макушку.       Даня теперь казался совсем иным. До этого тот был столь ярким и громким, кто здоровался с каждым прохожим летом, кто искренне не понимал значения слова «скучно» и кто готов был шляться по улицам до полуночи без цели, кто собирал вокруг себя людей, как магнит, и светился изнутри так, что рядом с ним невозможно было не улыбаться. А в отношениях с Русланом ему было до очевидного одиноко.       Парень вдруг вспомнил, как Даня говорил, что никто из друзей не знает про его ориентацию, и сейчас подтвердил, что не с кем было поделиться всем этим. Да, даже по диалогу с Федей было видно, что неохотно, но Даня желал хоть с кем-то уже обсудить все происходящее. И Руслан вдруг сжал его сильнее, кратко и быстро начав целовать в щеку, не прекращая. — Ты чего? — голос прозвучал удивленно, когда шатен вдруг сжал парня сильнее.       А Руслан не знал, как сказать Дане, что видит, что ему было «хреново», и мог только тактильничать с избытком. Кашин вдруг поймал его лицо за подбородок, останавливая, и заглянул в глаза: — Так что насчет Саши и какой-то одноклассницы? — Я сказал, что тебе это неинтересно, — вскинул бровью Руслан, чувствуя, что хоть немного смелеет. — Ты заревновал что ли? — и тут же растянулась довольная улыбка.       Даня вдруг чисто рассмеялся, не расхохотался, а так, совсем тихонько, и перевернул Руслана под себя, нависая над ним. И так хотелось банально дурачиться, пихаясь и целясь, иногда аккуратно покусывая.       Руслан моргнул, оказавшись прижатым спиной к дивану, глядя в голубые глаза с каким-то озорным блеском. — Чего? — Ничего, — Даня все еще улыбался.       Руслан не успел сощуриться, как его ткнули пальцем в бок, где всегда было щекотно. Тело само сжалось, уворачиваясь, но с дивана падать не хотелось, и он только дернул плечом, пытаясь перехватить чужую руку. — Не начинай, — уже сам смеясь, протараторил шатен, но Даня держал крепко, прижимая бедрами, не давая уползти. Руслан импульсивно сам ткнул его в ребра, наугад, куда попал, и парень дернулся, зашипел сквозь смех, но не отпустил, только схватил его за запястья, прижимая к дивану по бокам от головы.       И Тушенцов улыбался, специально вызывающе, совсем забыв обо всем, только выжидал. Даня сейчас либо поцеловал бы, либо пришлось бы отпустить руки и продолжить дурачиться. Оба варианта казались хорошими, но резко прозвучал грохот входной двери, и с лица мгновенно сошла улыбка. Тело напряглось так, что даже сил спихнуть Даню не было, а сердце, только что отдавшее чистым счастьем, вновь рухнуло от страха. — Дань, я на обед, — послышался чужой женский голос, — К тебе друг в итоге пришел или что? — Пришел, — крикнул Даня и резко дернулся. Отпустив руки, поднимаясь с дивана, он поправил задравшуюся футболку и добавил шепотом, — Все хорошо, я быстро, — и кивнул.       Руслан нервно кивнул, сам пытаясь поправить свою кофту, усесться ровно, не слишком нагло, на краешке дивана. А из прихожей послышался разговор о том, какой ливень на улице, как тетю Дани задержали на обед, что она сегодня до поздна.       И почему-то нагло шатен удовольствовался этими знаниями, но просидеть час в сохранении рассудка казалось чем-то невозможным. Карие глаза быстро пробежали по комнате, проверяя, не натворили ли они чего-то лишнего, думая о том, что, наверное, нужно было выйти и поздороваться, но смелости не хватало. Снова навалилась чужая реальность, чужие правила, и парень почувствовал себя самым нежеланным гостем. И резко парень перевел взгляд на дверной проем, слыша приближающиеся шаги. — Чего голодные сидите весь день? — донесся голос совсем близко, — Кто к тебе в гости придет, если ты даже не накормил? Ребенок после уроков тоже уставший. — Кать, он стеснительный, не надо, — успел обронить Даня, но дверь в комнату уже открылась.       И Руслан замер, чувствуя, как холодеют кончики пальцев, а потом уставился на дверной проем. Тело превратилось в камень, мысли разбежались, и в ушах зашумело. Но тут же, повинуясь какому-то внутреннему толчку, он заставил себя встать, одернуть кофту еще раз и сделать шаг вперед. На ватных ногах, с бешено колотящимся сердцем, но — сделал.       Нужно было постараться хоть что-то выдавить из себя ради Дани, а лучше — ради самого себя. — Здравствуйте, — парень тут же втянул воздух слишком громко, бегая глазами на смущенного Даню, — Меня Руслан зовут. — Ко мне без этих нареканий, — она закивала несколько раз, — Можешь просто Катей называть.       Руслан моргнул, разглядывая перед собой не слишком взрослую женщину. Почему-то, слушая рассказы Дани, он представлял себе кого-то средних лет, с уставшим лицом и вечными замечаниями. А тут — скорее «взрослая девушка» с темными волосами, в широких джинсах и растянутом свитере. И захотелось вдруг поинтересоваться потом у Дани, сколько ей лет, но тут же он опомнился, что нужно вообще-то было панически бояться, а не задавать глупые вопросы.       Но почему-то вместо паники были только легкое оцепенение и неуместное любопытство. — Господи, — она перевела взгляд между двумя парнями. И почему-то Руслан заметил, что у нее глаза очень были похожи на Данины, только зеленые, но так же живо бегали туда-сюда, — Опять с телефона что-то смотрели? Ну, телевизор кому стоит? — она говорила с той интонацией, с какой обычно причитают бабушки, и от этого контраста с ее молодой внешностью захотелось глупо посмеяться, — Выглядите так, будто двое суток не отрываясь в экран пялились… или рыдали. Одно из двух, — она уже хотела уйти, но вдруг застыла, — Руслан, ты Даню толкай, если что. Он тут в комнате обычно сидит, как сыч. Можешь ему сказать, чтоб телевизор включал, я вам покушать оставлю на кухне. Вообще ничего не стесняйся, веди себя как дома, можешь даже хуже. — Хорошо, — вдруг получилось ответить чисто, чего Руслан сам от себя не ожидал.       Все же тетя Катя, а не просто Катя, задержалась в дверях на секунду, окинула их обоих быстрым взглядом и улыбнулась почти по-матерински. — Ладно, я на кухню, — а затем вышла, прикрыв за собой дверь.       Руслан тут же выдохнул и впился взглядом в Даню, а тот вдруг довольно усмехнулся. — Ты ей понравился. — С чего ты взял? — Она бы иначе не предлагала «на ты», — он пожал плечами, но улыбка не сходила с лица, — Но вообще… я рад, что ты хотя бы поздоровался.       Руслан моргнул, переваривая эту информацию, а потом до него дошло, что он только что познакомился с тетей Дани. С реальным, живым человеком, который имеет отношение к его парню, который мог бы спросить что угодно, мог бы посмотреть косо, мог бы даже подумать что-то лишнее. Но ничего не произошло: она только улыбалась и смотрела весело. Он сам не провалился сквозь землю и не забился в угол.       Смог поздороваться нормально, как адекватный человек, а не больной псих. — Жив? — Даня несмело чмокнул его в висок, рукой направляя в сторону дивана, — Я горжусь тобой, если что. — Не издевайся, — шикнул Руслан, сам пытаясь переварить произошедшее, а еще теперь оттирая висок рукавом кофты. — Полтора месяца назад ты от меня в школе шарахался, а сегодня поздоровался с моей тетей, поговорил со мной, — Даня говорил еле слышно, включая телевизор, — Даже улыбнулся, кажется. — Не улыбался я, — Руслан сел вновь на край дивана, чуть отсаживаясь от парня, который плюхнулся рядом. — Улыбался.       Хотелось как-то едко пошутить, но рыжеволосый сейчас смотрел на него с такой теплотой, что пришлось промолчать. — Руслан, — добавил Даня еще тише, — Я знаю, как тебе это тяжело, но ты молодец.       Парень чуть дернул плечом, пытаясь сбросить неловкость, но щеки все равно предательски потеплели. Он уставился в стену, потом на кота, который уселся на подоконнике, а потом снова в стену, куда угодно, лишь бы не встречаться взглядом с глазами, которые смотрели на него с такой откровенной нежностью. — Теперь будешь меня за базовые действия хвалить? — смолчать все же не получилось, — Потом будешь писать «молодец» на все приемы пищи? — Я могу, — Даня вернул взгляд к телевизору, так и валяясь на диване, щелкая пультом, — Ничего нормального по каналам.       Кашин что-то бормотал про то, что его интересы в фильмах и кабельное телевидение разнятся, пока Руслан в легком оцепенении пытался заставить себя расслабиться. Он покосился на Даню, замечая, как тот лежал, запрокинув голову на подлокотник, расслабленный, домашний, такой обычный…       Он все еще ждал подвоха, что тетя Катя вернется, мама позвонит, кто-то увидит, или что-то пойдет не так. Тело не верило, что можно просто сидеть и ничего не бояться, а глаза застыли на экране, но не видели картинок. Было так непривычно, так странно — осознавать, что он справился, что обычные, нормальные действия не потребовали от него титанических усилий.       Но внутри все еще жил тот самый страх, который все месяца грыз его изнутри. Он притих, затаился, но никуда не делся, оставаясь колючим комком, готовым в любой момент разрастись и заполнить все. Руслан прикусил губу, делая вид, что смотрит телевизор, и боль хоть немного отрезвляла, помогая не развалиться. — Нужно будет как-нибудь попробовать телефон с телевизором подключить, — донесся голос Дани, и парень вдруг осознал, что тот все это время говорил, а он даже не кивал. — Да, надо будет, — Руслан дернулся, поворачивая голову. — О чем ты сейчас думал? — голубые глаза сощурились в подозрении.       Хотелось соврать, сказать «ни о чем», но Даня докопается до любого человека, если ему это нужно. А не требовалось подтверждений того, что докапываться именно до Руслана ему было самым желанным действием. — Просто переволновался. — Русь, все нормально, расслабься. Мы в комнате вдвоем же сидим, — Даня быстро пробежался по нему взглядом, а потом будто сверился с чем-то и кивнул, — Тебе плохо? Только не ври. — Ты теперь будешь каждые две секунды спрашивать?       Фраза заставила Даню опустить взгляд, а потом вернуться к экрану телевизора.       Мелкая же, противная дрожь пробежала в кончиках пальцев, переходя к ногам, заставляя мышцы подрагивать. Руслан попробовал дышать глубже, но так, чтобы это не было заметно.       Кот вдруг прыгнул под руку к Дане, а потом заурчал от мгновенных поглаживаний, и от этого урчания по комнате разливалась какая-то домашняя вибрация. Руслан вдруг поймал себя на том, что его дыхание начинает подстраиваться под этот звук. Тело чуть расслабилось, плечи опустились на миллиметр, но стоило только осознать это, как напряжение вернулось снова.       Даня покосился на него, но ничего не спросил. Только чуть подвинулся, кладя руку поверх его бедра, начиная медленно, лениво водить пальцами. Руслан снова попробовал дышать ровно, сосредоточился на точке касаний, от которых расходилось кругами тепло, и вдруг дрожь понемногу начала отступать.       Большой палец Дани описывал дугу у самого края колена, указательный и средний скользили чуть выше к бедру, едва касаясь. Зацикленные движения и бытовые звуки складывались в странную, будто колыбельную, и под нее тело наконец начало сдаваться. Руслан чувствовал, как расслабляются мышцы спины, как отпускает шея, как пальцы перестают судорожно сжиматься. — Дань, я ушла, — послышался женский голос из коридора, — Руслана и кота покорми, — с бедра рука отдернулась мгновенно, — Вы с ночевкой? — Не сегодня, — громко крикнул Даня, даже не поднимаясь. — Я ушла.       Шатен выдохнул, но расслабиться ему не дали. Из коридора послышался хлопок двери, а Даня резко осмелел. Теперь его колени уперлись в диван по бокам от бедер Руслана, руки легли на плечи, а потом принялись тискать щеки. — Проверь, пожалуйста, коридор, — одними губами прошептал парень, смотря чуть испуганно. — Ладно, — Даня даже не противился, молча встал и пошел к двери, выглядывая в коридор, а потом вернулся в ту же позу, — Там ничего нет. Тебя покормить? — Нет, спасибо, — чуть улыбнулся Руслан и вынул телефон, замечая привычную картинку на экране с пропущенными от мамы и сообщениями от Феди, — Потом отвечу, — и откинул телефон. — Может, лучше ответить, чтобы проблем не было? — а Даня будто плюшевую игрушку трогал везде, куда руки дотягивались, словно дорвался до Руслана, — Ты им никогда не отвечаешь. — Это надолго, правда. Не беспокойся, — парень кратко провел своим носом по чужому, улыбаясь от такого Дани, который довольно тискался. Чужие руки будто жили своей жизнью: одна гладила плечо, вторая забралась в волосы на затылке, пальцы перебирали пряди, спускались к шее, поглаживали край уха.       Даня чуть подтолкнул парня, заставляя того лечь, сам прижимаясь сверху. Руслан аккуратно обнял его, вовсе забыв, что Кашин все лето таким был, что у него руки всегда тянулись потрогать, что он был до ужаса тактильным.       И, наверное, Дане было в десятки раз хуже от этой дистанции в школе. — Знаешь, — голос прозвучал приглушенно, потому что губы Дани уткнулись куда-то в ткань в районе ключицы, — Я в школе иногда смотрел на других, как они просто… нормально общаются. Друг друга по плечу хлопают, за руку здороваются, в шутку толкаются, и думал: вот бы мне так. Просто подойти к тебе и толкнуть, чтобы ты толкнул в ответ. — Дань… — Я не обвиняю, — перебил он, — Просто говорю, чтобы ты понимал. Я выдержу, если надо будет подождать, но мне правда очень хочется, чтобы когда-нибудь у нас было нормально. Все с малого же начинается, сами виноваты, что летом с тормозов сорвались, делая все слишком рано и… слишком много. — Наверное, — Руслан вдруг кивнул и потянулся рукой к затылку парня, пальцами зарываясь в рыжие волосы, поглаживая, — Думаю, если бы мы тогда не нырнули в это с головой, может, сейчас не было бы так больно тормозить.       Даня поднял голову, заглянул в глаза. — Жалеешь? — Нет, это было лучшее лето. Но я сам виноват, что все затормозил, прости.       С приезда матери к бабушке, с возвращения в родной город, с начала учебы Руслан просто не знал, как переключиться на «нормальный режим», потому что «нормально» у него ассоциировалось только с тем, чтобы постоянно касаться, целовать и быть рядом с Даней. А здесь нельзя было так, здесь такое было «непривычно».       За окном сейчас шумел дождь, кот уже убежал куда-то в коридор, а они лежали в обнимку на узком диване, сплетенные руками и ногами. И вдруг все это оказалось правильным.       И было не нормально и не непривычно, было как-то ново и особенно, будто перешагнули какой-то негласный этап отношений. Вдруг показалось, что вся их пошлость, резкость летом были только попыткой быть во «взрослых отношениях», а сейчас это все казалось таким ребячеством.       Взрослее было справляться со страхом, все еще существующим где-то в груди, и взрослее было плакать друг у друга на плече, а еще — пытаться понять чужую позицию и боль, а все то было глупое, хоть и откровенное. — Ты прав, что с малого начинается, — шепнул Руслан на ухо парню, который ворочался, устраиваясь поудобнее, — Постараемся справиться с моими глупыми паниками. — Да, только честным будь, — пальцы потянулись к воротнику шатена, накручивая шнурки от худи. И рука поползла дальше по груди, по ребрам, останавливалась, давила чуть сильнее, а потом снова двигалась. — Наверное, я сгоряча признался в любви, — прошептал Руслан, тут же сталкиваясь с голубыми, холодными глазами, — Я про то, что сейчас больше осознал, что люблю тебя, чем тогда.       Он чувствовал, как по телу разливается тягучее тепло от касания чужих рук. От неторопливых, почти сонных прикосновений хотелось не двигаться вообще. Даня тем временем добрался до края худи и сунул руку на голую кожу.       Руслан вздрогнул от контраста чужих пальцев, которые тут же прижались плотнее. — Руки холодные. — Сейчас согрею, — отозвался Даня и для убедительности погладил его по животу. — Я тебе в любви признавался, — шикнул парень, — Тебе только одно на уме. — Неправда, — как-то обиженно протянул рыжеволосый, стыдливо убирая руки, — Не знаю, я тебя и до этого сильно любил, и сейчас, — и довольно уткнулся носом ему под челюсть, прямо в то место, где кожа особенно тонкая и чувствительная.       Руслан вновь чуть дернулся от щекотки, но Даня только прижался плотнее, устраивая голову поудобнее. Карие глаза закрывались сами собой, пытаясь справиться с возникшей из ниоткуда сонливостью. Где-то в глубине сознания всплыла обрывком фраза, что с любимым человеком всегда в сон тянет. Вроде, потому что организм чувствует безопасность.       И сейчас, лежа под Даней, он вдруг осознал со всей отчетливостью, что он чувствует эту самую безопасность впервые за долгое время. Тот, кого он панически боялся в школе, от кого шарахался в коридорах, из-за кого сердце колотилось как бешеное при одной только мысли о встрече, этот человек сейчас лежал на нем, сопел в ключицу, и от этого внутри разливалось спокойствие.