Вне прицела

      Профессор МакГонагалл произнесла её имя с той осторожной полувопросительной интонацией, какой обычно будят задремавшего в кресле у камина.       — Мисс Грейнджер?.. Вы с нами?       Гермиона вздрогнула и поспешно убрала локоть со столешницы, на котором только что покоилась её отяжелевшая голова. Она торопливо кивнула, чувствуя, как на щеках проступает предательский румянец.       — Да, профессор. Простите. Я просто… задумалась.       Задумалась — было мягко сказано. Мысли о предстоящем межфакультетском квизе для старшекурсников роились в голове с настойчивостью разозлённых пчёл. Впереди предстояла огромная куча работы: составление магических тем и их утверждение, возня с документами и организационные моменты. А сверху на этот многослойный пирог Минерва МакГонагалл, с её неистребимой верой в цивилизованность волшебного сообщества, требовала устроить «небольшой фуршет». Декан Гриффиндора особенно настойчиво подчеркнула важность «обычных, не магических напитков», и Гермиона подозревала, что профессор всё ещё не оправилась от Турнира Трёх Волшебников, где на банкетах летающие шампанское и виски едва не устроили международный скандал.       Но не только квиз занимал её мысли.       В середине сентября, когда осень только тронула листву Запретного леса первой ржавчиной, слизеринцы устроили вечеринку в честь начала учебного года. И в этом году случилось невозможное — они пригласили гриффиндорцев. По-настоящему. Блейз Забини, рассудив, что это — неплохое время, чтобы закопать факультетские топоры, отправил приглашение золотому трио. Но сделал это самым нелепым из возможных способов: посреди ужина в Большом зале к столу Гриффиндора бесшумно подплыла сова. Не просто сова — произведение искусства. Тёмно-коричневая, с крыльями, мягкими, как бархат, и огромными выразительными глазами, в которых читалось собственное достоинство, присущее только очень дорогим птицам.       Гермиона узнала бы этот почерк где угодно.       Пэнси Паркинсон не была бы Пэнси, если бы позволила Забини просто подойти и вручить приглашение лично. Нет, ей непременно требовался антураж. Новая сова (отец Паркинсон, надо полагать, разорился на птице, способной соперничать красотой с фениксом) плавно опустилась на скатерть перед изумлённым Гарри. Старую сову, как шепнула потом Лаванда, слышавшая разговор в Выручай-комнате, отправили на заслуженный отдых в комнату Пэнси.       Гермиона тогда поймала себя на том, что рассматривает птицу дольше, чем следовало бы. И что краем глаза заметила: за слизеринским столом Паркинсон, не скрывая торжествующей улыбки, наблюдает за их реакцией. Она сидела, выпрямившись, словно проглотила аршин, и поглаживала указательным пальцем край бокала. Драко Малфой, стоявший рядом с Забини, явно не был посвящён в план. Он замер на полпути к гриффиндорскому столу, и на его лице отразилась такая сложная гамма чувств — от изумления до плохо скрываемого бешенства, — что Рон поперхнулся тыквенным соком.       — Они что, серьёзно? — выдохнул Уизли, разворачивая пергамент дрожащими пальцами. — Это не розыгрыш?       — Если это розыгрыш, — медленно произнесла Гермиона, всё ещё глядя на Пэнси через зал, — то Паркинсон только что выиграла «Оскар» за лучшую женскую роль в эпизоде с невинным ожиданием.       Сова, завершив свою миссию, грациозно взмыла под своды зала, оставив на скатерти идеальный отпечаток лапки. Гермиона вдруг поймала себя на том, что думает о мягкости совиных крыльев, о том, как они бесшумно рассекают воздух, и о том, что в этой новой, непривычной реальности, кажется, возможно всё. Даже фуршет с обычными напитками. Даже вечеринка в подземельях. Даже Пэнси Паркинсон, которая смотрит на неё через четыре факультетских стола и почему-то не отводит взгляд.

***

      Профессор МакГонагалл обвела взглядом кабинет, и в этом взгляде читалась та особая торжественность, с которой она обычно объявляла о начале Турнира Трёх Волшебников. Гермиона невольно выпрямилась, ощущая, как воздух в помещении сгущается от предвкушения.       — Старосты, — голос декана Гриффиндора звенел, как туго натянутая тетива, — в этом учебном году вам предстоит организовать три крупных мероприятия.  Она сделала паузу — ровно настолько долгую, чтобы каждый присутствующий осознал тяжесть грядущей ответственности.       — Одно из них —Международный бал. С участием студентов из других волшебных школ. Пальцы Гермионы сами собой сжались в кулак. Шармбатон. Дурмстранг. Сотни незнакомых лиц, десятки дипломатических тонкостей, и всё это — на плечах старост.       — И ещё одна важная деталь, — МакГонагалл опустила подбородок, глядя поверх очков. В этом жесте таилось нечто лукавое, почти гриффиндорское. — За проявленную инициативу и усердие факультет старосты, чьи заслуги будут особо отмечены, получит персонально в конце года сто очков.       Кабинет взорвался.       Сто очков. Не десять, не двадцать — сотня. Сумма, способная перевернуть многолетнюю гегемонию факультетов. Гермиона видела, как вытянулось лицо Эрни Макмиллана, как Падма Патил обменялась с Полумной взглядом, полным внезапно вспыхнувшей надежды. Даже обычно невозмутимый Энтони Голдстейн из Когтеврана вдруг зашуршал пергаментом, делая какие-то лихорадочные заметки.       — Это же… — выдохнула Лаванда где-то слева, — это же реальный шанс для Пуффендуя…       — Или для Когтеврана, — перебила её Падма, и в её обычно мягком голосе прорезалась сталь. — Мы всего в сорока очках отстаём от Слизерина на конец прошлого года. Гермиона молчала, впитывая царивший вокруг хаос. Девичий хохот смешивался с басовитыми спорами парней, пергаментные самолётики с предложениями о сотрудничестве перелетали от факультета к факультету, словно первые ласточки небывалого союза. Кто-то из Пуффендуя уже активно жестикулировал, доказывая соседу-Когтевранцу, что объединённые усилия — единственный способ сместить Гриффиндор и Слизерин с пьедестала. А Гермиона вдруг почувствовала, как к горлу подкатывает горький ком. Она обернулась. Позади неё — пустая скамья, предназначенная для помощников. С обеих сторон от неё сидели Лаванда Браун и одна из сестер Патил. Обе. Больше — никого.       Гермиона помнила этот день так отчётливо, словно он случился вчера. Большой зал, полный студентов. Её голос, чуть дрогнувший, когда она объявила набор в Совет старост. И тишина. Оглушительная, вязкая тишина, в которой утонули все её надежды на организованную, слаженную работу.       Гарри смотрел в потолок с таким видом, будто изучал там неведомые доселе звёздные карты. Рон, застигнутый врасплох, вдруг вспомнил, что его старый школьный рюкзак остро нуждается в немедленной ревизии содержимого. Невилл разглядывал собственные пальцы с выражением глубочайшей задумчивости. А Джинни… Джинни просто пожала плечами и направилась к выходу, бросив на ходу:       — Гермиона, ты же знаешь, я люблю тебя, но бумажки и отчёты — это не моё. Мне в руки золотой снитч давай.       И только две руки взметнулись над разноцветной толпой. Падма и Лаванда. Удивительно, как в этот раз близняшки Патил не были прикованы к друг другу, но семейное разделение никак не смутило Грейнджер, а наоборот – застало еще больше врасплох.       — Мы поможем, — сказала Падма, и в её глазах читалось не просто желание помочь, а что-то ещё. Что-то, чему Гермиона тогда не придала значения. Амбиции? Жажда деятельности? Или просто добрая воля?       — Да, конечно, — подхватила Лаванда, поправляя розовую заколку. — Будет весело, правда? Отчаяние Гермионы в тот момент не знало границ. Оно было солёным, как слёзы, которые она так и не позволила себе пролить, и горьким, как неудачно сваренное Оборотное зелье. Она представляла себе команду — сильную, сплочённую, способную свернуть горы бюрократии. А получила…       Она получила Падму с её упорством и Лаванду с её гороскопами.       И сейчас, глядя на оживлённый кабинет, где каждый факультет судорожно перекраивал свои союзы, Гермиона вдруг остро осознала: у неё нет армии. У неё есть только две девушки, которые смотрят на неё с надеждой и ждут, что их генерал приведёт их к победе. Или, по крайней мере, не даст умереть под грузом пергаментов.       — Гермиона? — голос Падмы вырвал её из размышлений. — Ты слышишь? Лаванда предлагает украсить бал розами. Говорит, розы привлекают удачу в любви.       — И не только в любви, — мечтательно добавила Лаванда, водя пальцем по гороскопу в старом «Ежедневном пророке». — Венера в седьмом доме обещает успех в начинаниях, связанных с красотой. Гермиона глубоко вздохнула.       — Лаванда, — сказала она максимально мягко, — боюсь, Венера в седьмом доме не поможет нам согласовать с Шармбатоном список запрещённых магических украшений. Но розы… розы — хорошая идея.       Падма едва заметно улыбнулась, пряча усмешку в уголках губ. Лаванда просияла. А Гермиона вдруг подумала: возможно, генералу не всегда нужна армия. Иногда достаточно двух верных сержантов и одной безумно амбициозной цели. Сто очков. Цветочный бал. И три месяца, чтобы доказать, что даже самый маленький отряд способен на великие дела. Она развернула чистый лист пергамента и обмакнула перо в чернила. — Итак, — произнесла она ровно, чувствуя, как привычная холодная решимость разливается по венам, — давайте думать.