Синий дракон

      Осознание провала собственной попытки суицида спустя три проведённых под искусственной вентиляцией лёгких дня в принципе нельзя было отнести к приятным вещам, однако присутствие Кадзу делало ощущения в разы хуже.       Чтобы окончательно прийти в себя Макото понадобилась неделя, и эта неделя стала самой отвратительной в его жизни, теперь ежесекундно вызывающей ещё более интенсивное желание её прервать. Долгое время он даже разговаривать с Кадзу не мог, отходя от трубки в горле, чем тот периодически пользовался – оттого восстановить способность говорить хотелось безумно, хотя бы просто для того, чтобы иметь возможность развёрнуто парировать все его выпады.       За день до того, как они смогли наконец нормально поругаться, Макото посетил психиатр. Эта женщина не сильно походила на ту, с которой он разговаривал в первый раз – она выглядела словно повеселее, хотя, конечно же, разговоры между ними велись достаточно серьёзные. Бесконечные расспросы вызывали мучительную злость, но избежать их Макото не мог, потому что лежал на больничной койке под капельницами; чувствовал он себя беспомощным и разбитым, снова и снова возвращаясь мыслями к Марку, что в основном сопровождалось ещё более сильными приступами депрессии. Как выяснилось, отпускать Макото из больницы никто не планировал, и ему сообщили, что в дальнейшем придётся смириться с допросами врачей, но уже в психиатрической клинике.       Марка Макото ожидаемо не видел, и каждый раз, когда осознавал, что вряд ли вообще когда-нибудь теперь увидит, начинал ронять кажущиеся бесконечными слёзы – их могли наблюдать посменно находящиеся рядом с ним медсёстры, психиатр и Кадзу, что добавляло к его страданиям бессильное бешенство. Последние, как он предполагал, придерживались определённых мнений: психиатр считала, что Макото находится одной ногой в могиле, а Кадзу думал о том, что его младшего брата стоило, подобно слабому спартанскому ребёнку, в детстве скинуть со скалы. Врач, тем не менее, довольно бодрым настроем старалась не нагонять атмосферу, разговаривая с ним чётко и по делу, но Кадзу свою позицию выражал достаточно ясно.       – Буквально единственное, что от тебя требовалось и требуется – закончить университет и начать работать. Казалось бы, элементарная задача. В какой момент ты стал не в состоянии совершить всего лишь два действия?       – Я не хочу доучиваться. Плевать мне уже на всё это. Не видишь, что мне в принципе на всё стало плевать? Не заметил такой детали?       Повышать голос было тяжело, но Макото старался, как мог; Кадзу в этом плане находился в более выигрышном положении.       – А что планируешь на будущее? Перепробовать все способы? Тебе двадцать два, придурок ты неблагодарный... Пойдёшь вешаться, как выпишут, или всё-таки вспомнишь, что ты член своей семьи?       – Насчёт повешения – спасибо за рекомендацию! Ты в любом случае мной будешь недоволен, жив я или мёртв, так почему тебя вообще это волнует? Почему ты продолжаешь считать, будто я должен гордиться кровным родством с таким, как ты?       Макото закашлялся; Кадзу посмотрел на него сверху вниз с презрением во взгляде и процедил:       – Это просто жалко...       Их прервал визит психиатра.       – Что за шум? – Поинтересовалась она, глядя на братьев с лёгким прищуром, а затем обернулась к Кадзу, расценив его, видимо, как источник проблем. – Вы зачем так сильно беспокоите пациента?       – Меня присутствие этого человека подталкивает к рецидиву, так что выдайте ему показание уехать, пожалуйста, – подал хриплый разозлённый голос Макото. Кадзу вновь перевёл на него ледяной взгляд.       – Ты вообще понимаешь, насколько мне пришлось перестроить весь свой рабочий процесс, чтобы приехать? Имей ты хоть какую-то благодарность...       – Да что ты хоть раз за всю жизнь мне сделал, чтобы тебя благодарить?!       Диалог они продолжали на японском, поэтому врач очевидно не понимала ни слова, но это не помешало ей тоже повысить голос, что прозвучало гораздо внушительнее, чем они оба вместе взятые.       – Попрошу вас прекратить сейчас же. Мистер Исе, пойдёмте поговорим.       Обращалась она к Кадзу. Тот, бросив на брата последний недоброжелательный взгляд, вышел следом за ней из палаты, чему Макото был настолько рад, насколько он вообще был способен радоваться сейчас.

***

      – Мистер Исе, я понимаю, что отношения в семье бывают разные, но мне важно это обозначить. Если вы не хотите, чтобы состояние вашего брата стало в разы хуже, вам нужно сбавить обороты. Если же ухудшить его состояние – ваша цель, я очень прошу вас не приходить больше.       Кадзу смотрел на врача с откровенным раздражением, вызванным, однако, по большому счёту только безрезультатными разговорами с Макото.       – Разумеется я хочу, чтобы ему было лучше.       Он действительно хотел этого. В голове Кадзу раз за разом воскресал тот звонок, вызывая дальнейшие размышления о том, что бы случилось, если бы он согласился выслушать Макото менее резко – это вмешивало в его тревогу сильное чувство вины, которое он старался отрицать всеми силами.       – Я просто не понимаю, – продолжил он, – почему Макото это сделал. Такой поступок мне кажется безответственным, и безумно эгоистичным, честно говоря.       – "Такие поступки" обусловлены серьёзными нарушениями в работе психики, мистер Исе. Не стоит пытаться найти ответ в личностных качествах человека и не стоит пока что пытаться объяснить это решение чем-либо иным, кроме болезни. Ваш брат действительно очень сильно болен, но это можно постараться исправить.       Психиатр взяла со стола медицинские заключения и протянула их Кадзу.       – У него тяжёлая депрессия, посттравматическое расстройство и пограничное расстройство личности. Малоприятный набор.       Кадзу это особо ни о чём не говорило. Он смотрел на лист, где были напечатаны диагнозы и показания к терапии, всё так же хмурясь, а затем поднял на врача ставший чуть более спокойным взгляд.       – Вы можете объяснить, как это вообще работает? И что с этим делать? Особенно мне. Он пытался максимально вникнуть в слова о поглощении нейроном серотонина, об изменении механизмов психики под воздействием психологических травм, о том, как чувство пустоты вызывает в человеке желание вредить себе физически, но по итогу хотел услышать лишь инструкцию по применению к своему младшему брату, потому что сейчас не видел перед собой никакой ясности в этом вопросе.       – Постарайтесь создать безопасную атмосферу. Поддерживайте его, ни в чём не упрекайте, поймите, что это не его вина, и транслируйте эту мысль ему тоже. Давайте понять, что вы рядом и готовы помочь. Сложно звучит?       Звучало действительно очень сложно, но Кадзу кивнул.       К неудовольствию Макото, брат всё же вернулся в палату спустя полчаса. Выглядел он сильно погружённым в себя, и, когда сел на стул рядом с больничной кроватью, посмотрел на него странным, непривычно спокойным взглядом.       – Зачем ты мне звонил в тот день? – Неожиданно спросил он не менее странным негромким голосом.       Макото этот вопрос слышать хотел меньше всего; он не понимал, что за внушение сделали Кадзу, но и в таком виде брат его тоже устраивал не сильно.       – Ошибся номером.       – Ты совсем идиот? В смысле... – Кадзу постарался взять себя в руки и попробовал дышать чуть глубже, чтобы не злиться. – Очевидно же, что это не так. Что конкретно ты хотел услышать от меня тогда?       – Ничего. Ничего хорошего я от тебя услышать никогда не жду.       – Но ты ведь позвонил.       – Да оставь ты меня уже в покое!       Макото устал злиться, снова чувствовал беспомощность, сильную боль в горле и желание ударить Кадзу, чего сделать не мог; странным было то, что Кадзу в эту минуту явно пытался контролировать свои эмоции и будто даже звучать старался мягче – картина казалась слегка дикой.       – Послушай, я правда хочу, чтобы тебе стало лучше. Чтобы ты продолжил учёбу и жил нормальную жизнь, без пачки вот этих диагнозов, о которых мне рассказала та женщина. Я искренне желаю тебе лучшего, слышишь меня?       Макото смотрел в глаза Кадзу, сейчас просто встревоженные, не понимая, что чувствовать.       – Она тебя там транквилизаторами накачала? – Поинтересовался он.       – Да нет же...       Кадзу устало вздохнул и машинально дёрнул галстук, чтобы расслабить, а затем перевёл взгляд в сторону окна. Он собирался с мыслями; сказать Макото что-то правильное всегда казалось невыполнимой задачей – тот воспринимал в штыки всё, что бы ни услышал от членов собственной семьи. В случае с отцом Кадзу это прекрасно понимал, да и сам он с младшим братом ругался девяносто девять процентов времени, однако сейчас ему очень хотелось начать это всё исправлять, хоть их отношения и походили на неправильно сросшийся перелом.       – Макото, – наконец сказал он, снова обращая взгляд на разозлённое и несчастное лицо, – я хочу, чтобы ты знал, что если тебе снова понадобится звонить мне, когда у тебя будут проблемы – я всегда уделю тебе внимание. Просто имей это ввиду, ладно?       Макото выглядел слегка оторопелым, но в конечном итоге, вздохнув, принял смиренный, усталый вид.       – Ладно...       Обработав в голове слова Кадзу, он откинулся на подушку, понимая, что уже не выдерживает ни новых мыслей, ни переживаний – ничего, что касается изменений в поведении брата.       – Это насколько серьёзно всё должно быть, чтобы ты вот так разговаривал... – пробормотал он.       – Ты чуть не умер. До сих пор не понимаешь, что это серьёзно? Я твоя семья, у тебя есть друзья, и, кроме того, существует Маркус Райт, который спас тебе жизнь. Ты действительно полагаешь, что для нас всех это было или есть несерьёзно?       Звук имени Марка точно полоснул по сердцу ножом. "Ну зачем... Зачем ты про него?" – подумал Макото, опуская веки и понимая, что под ними опять скапливаются чёртовы слёзы – слова Кадзу снова порождали в нём невыносимое чувство вины.       – Хорошо. Прости. – Макото поднёс ладонь к лицу, чтобы вытереть глаза; всякий раз, когда это происходило перед братом, он испытывал невероятное унижение, но сейчас, казалось, ему и на это уже стало всё равно. – Ты прав насчёт того, что я эгоист. Мне правда жаль.       Кадзу понятия не имел, что на это отвечать, но постарался вспомнить слова, которые ему советовала использовать психиатр.       – Это не твоя вина, вроде как. По крайней мере, она так сказала.       Макото, не открывая глаз, горько усмехнулся, и Кадзу решил сменить тему.       – Ещё она сказала, что можно положить тебя в частную клинику, где она же и работает. Чтобы не менять врача.       – Разумеется. Деньги-то ей надо зарабатывать....       – Насчёт этого, кстати – я всё оплачу. И я останусь здесь, пока ты не поправишься.       – Потом будешь упрекать меня, что я трачу твои ресурсы, занимаю время и доставляю неудобства?       – Не буду.       Макото всё же посмотрел на Кадзу: тот был серьёзным и по-прежнему встревоженным.       Ева и Джейк приходили вчера, но Макото говорил им, что устал и не может долго разговаривать. Они, кажется, приняли его извинения, но их тревога порождала в нём только новые волны чувства вины; он безумно хотел извиниться и перед Марком, однако понял, что не может больше побеспокоить его ни одним словом. Таким образом единственный, кто мог оставаться рядом – его грубый и теперь странно себя ведущий брат.

***

      Макото всё ещё чувствовал сильную слабость, когда заселялся в палату частной клиники. Войдя внутрь чистой, белой комнаты, он обнаружил на соседней кровати молодого человека – примерно его ровесника – который приветливо, но слегка слабо ему улыбнулся. В палатах жили по двое, что Макото не сильно нравилось, однако оставаться в полном одиночестве здесь было нельзя.       – Я Кан Юстин.       Юстин выглядел худым и хрупким, будто его руку можно было переломить одним движением, однако в лице его не было стеснения или неуверенности. Длинные крашеные в не самый ухоженный серебристый цвет волосы он завязал в низкий хвост, а такие же тонкие черты лица казались больше азиатскими, но не до конца. Он имел немного андрогинный вид, но, тем не менее, взгляд выдавал в нём нечто достаточно твёрдое и уравновешенное, будто он проводил сейчас время в санатории, а не психиатрической клинике. Юстин сидел на кровати с книгой, скрестив ноги, и смотрел на нового соседа с интересом.       – Привет, – не слишком радостно ответил Макото, швыряя сумку на свою кровать, а затем представился и начал разбирать вещи.       – Здесь соседей по расовому признаку распределяют? – Поинтересовался он, параллельно заполняя тумбочку.       – Вряд ли, – улыбнулся Юстин. – Вообще я только наполовину кореец.       – И что с тобой не так?       Макото подумал, что прозвучал довольно грубо, но сосед, судя по всему, не посчитал это чем-то из ряда вон выходящим и лишь улыбнулся чуть шире.       – У меня биполярное расстройство. Ну и вот. – Он закатал рукав серого лонгслива, обнажая неровный и достаточно свежий, длинный продольный шрам на бледной левой руке.       – А с тобой?       – Примерно то же самое, но способ другой. И у меня только депрессия.       – Понятно.       Макото, разложив немногочисленные вещи, опустился на кровать. На дне сумки он нашёл чёрного вязаного котёнка, что опять отозвалось в нём очень болезненно; от таблеток, которые он сейчас принимал, эмоции немного притуплялись, но не до конца. Они действовали не так, как предыдущие, и вызывали заметные побочные эффекты в виде головокружения и тремора, но врач сказала, что это понемногу пройдёт, и скорректировала дозировку.       Макото положил котёнка в дальний угол тумбочки и понял, что не знает, чем теперь заняться. Телефон у него изъяли – их выдавали всего раз в день. Книг у него особо не было, только что-то по экономике, потому что художественную литературу он читал в последний раз очень давно. Оставались только разговоры, но, обернувшись на сопалатника, Макото обнаружил, что тот снова уткнулся в своё чтение, поэтому единственным оставшимся вариантом был сон, в который он погрузился достаточно быстро – крайне весомым плюсом препаратов было то, что во сне Макото больше не видел абсолютно ничего.