Ангельская роза

Тёмные, каменные стены, обычно пропитанные холодом и влагой, в этот день словно уступили место буйству тепла и звуков. Вековые башни, теряющие свои верхушки в ночном полумраке, сейчас не казались такими уж серыми и невзрачными, как в любой другой день до этого, поскольку каждое небольшое окошко, сделанное в ажуре витражей, пропускало сквозь себя яркий свет свечей и факелов, создавая лёгкое ощущение мерцающего на тёмном небе калейдоскопа. Огромный зал простирался ввысь, теряясь в тенях под потолком, на котором уже выстраивались причудливые узоры из отблесков и отражений сотен трепещущих на них огней. Гигантский камин, прорубленный в стене толщиной в два роста человека, был заботливо огорожен, и сейчас излучал целые волны зыбкого, живого света, который боролся с глубокой тьмой по углам и окрашивал каменную кладку в оттенки тёплого мёда и старого золота. Свет пульсировал в такт пламени, заставляя двигаться причудливые тени, будто стены зала нехотя, в такт всеобщему веселью, начинали свой собственный, медленный и таинственный танец. Это танцующее пламя даже внутри здания находило себе отражение в витражах высоких стрельчатых окон – днём они были синими, алыми, зелёными, пропускали множество солнечных лучей, но теперь, ночью, превратились в огромные чёрные зеркала, полностью ограждающие огромный зал от внешнего, мрачного мира. В каждом из этих окошек, не пропускающих с улицы даже крохи ночных звёзд или свет белой луны, горели и переливались отблески внутреннего праздника, будто в зале танцевали не одна, а множество сияющих толп, уходящих в бесконечную зеркальную глубь. Всевозможные разноцветные наряды, так долго выбираемые людьми к сегодняшнему вечеру, тоже смешивались с общей мешаниной огней, добавляя немыслимое количество красок к общей картине. Воздух, обычно неподвижный и затхлый, колыхался от чужого уставшего дыхания, гудел от голосов, звенел от смеха и музыки. Каждая мелодия возникала будто из самого этого ожившего пространства: пальцы музыкантов порхали по струнам, рождая переливчатые, водяные ручейки звука, которые тут же подхватывались и уносились ввысь пронзительным, ясным свистом флейт, а всё это держалось на упругой, бархатистой основе – мерном, глухом биении барабана, что был подобен гигантскому сердцу, забившемуся в самом центре каменного тела замка. Звуки эти сливались со стуком каблуков и подошв о гладкий, отполированный тысячами ног паркет, иногда приобретая быстрый, дробный темп, больше похожий на ливень, а иногда превращаясь в тяжёлый и плавный ритм, стоило только прозвучать первым нотам размеренного вальса. Каждый этот звук переплетался с мужским басом, гудевшим, как шмели в клевере, звонким, серебристым переливом женского смеха, взрывом общего хохота, катившиеся волной от одного края зала к другому. Над всем этим клубился запах дубовых поленьев, воска сотен свечей в железных паникадилах; тяжёлые, пряные шлейфы дорогих духов, вслед за которыми едва заметно раскрывался землистый аромат жареного мяса, сладковатый дух печёных яблок и медовых лепёшек, и вездесущая, терпкая волна вина, разливаемого слугами из огромных кувшинов. Слуги в тёмных камзолах ловко скользили меж гостями, что были подобны живому, переливающемуся самоцвету. Парча, бархат, шелк – абсолютно всё пламенело в свете огней: тут алело платье, подобное грозди спелого граната, там мерцало синее, как глубина летней ночи, там отливало ослепительным золотом. Каждое проделанное движение было изящным и вызубренным до мозга костей. Кивок головы, плавный взмах руки, скольжение в танце, где тела лишь на мгновение соприкасались друг с другом, превращаясь в собственный такт. Быстрые и острые взгляды, или совершенно иные – томные, прикрытые ресницами, пересекались в воздухе, жалили и ласкали. Улыбки, открытые и лукавые, вспыхивали на раскрасневшихся лицах, сияющих весельем и жаром праздника. В самом центре зала и вдоль стен стояли длинные дубовые столы, которые сейчас были переполнены изобилием всевозможных явств. На белоснежных скатертях громоздились целые горы еды: окорока, покрытые блестящей, янтарной корочкой, испещрённой чёрным перцем и зёрнами горчицы; огромные рыбины на блюдах, пирамиды из яблок и груш – некоторые уже с тёмными вмятинами от чьих-то неосторожных пальцев, – груды тёмного хлеба с потрескавшейся коркой; целые сыры. И повсюду – кубки, кувшины, чаши, в которые переливалось густое, тёмно-рубиновое вино, оставляющее на стенках маслянистые следы. Гермес стоял чуть прислонившись к массивному деревянному столбу, поддерживающему галерею, и озорным взглядом осматривал всё происходящее вокруг. Пламя ближайших факелов играло на его скулах, оттеняя глубокую тень, образовавшуюся из-за светлой маски, прикрывающей глаза. Первым к нему подошёл мужчина, опоясанный богато украшенным поясом, чьё лицо было румяным, сияющим от вина и собственной значимости. – Прекрасный вечер, не правда ли? – чуть громко начал тот, пытаясь перекрыть гул музыки. – Хозяева умеют задать тон. Я, например, уже попробовал того запеченного вепря с ягодами – объедение! Право слово, объедение! Гермес оторвался от рассматривания танцующих пар, повернул к собеседнику лицо, и в его глазах вспыхнул мгновенный тёплый интерес. – А я только что восхищался этим блюдом со стороны, – его ровный и мягкий голос странным образом был слышен даже в таком шуме. – Золотистая корочка обещает именно тот вкус, который вы описали. Ваше свидетельство – лучшая рекомендация. Непременно последую ей. Он слегка наклонил голову, оказывая принятое в подобных случаях уважение, и одновременно с тем давая понять, что разговор, пусть и приятный, исчерпан. Румяный гость, польщённый, кивнул и отошёл в сторону, унося с собой ощущение, что был услышан самым важным человеком в зале. Затем подошли девушки. Их было две или три – Гермес не удосужился обратить на это внимание, однако его позабавило собственное мысленное сравнение с шёлковым и бархатным облаками, окутанными запахом лаванды и молодости. Девушки звонко смеялись, прикрываясь веерами, пока их блестящие и любопытные глаза были прикованы к нему. – Вы, кажется, не танцуете, – прозвенел самый смелый голосок. Гермес медленно перевёл взгляд с одной на другую, и на его лице тут же возникла улыбка, тронувшая даже уголки глаз – ещё одно выученное, машинальное действие, предназначенное только для таких моментов. – Я нахожу большее удовольствие в созерцании, – ласково ответил он. – Когда танцуете вы, сияющие юностью, танец становится словно ожившей поэзией. Особенно вы, – его взгляд мягко остановился на той, что была в платье цвета увядшей розы, отчего этот странный оттенок показался вдруг невероятно нежным. – Ваш шлейф скользит по камню, как последний луч заката по воде. Забываешь о музыке – хочется лишь смотреть. Гермеса, несомненно, удивило то, с каким печальным безразличием она отреагировала на озвученный комплимент. Он привык к тому, что девушки, лишь услышав ласковые слова в свой адрес – пусть и сказанные лишь из вежливости или учтивости, – тут же заливаются румянцем, стараясь скрыть его за своими пышными веерами. Сейчас ничего подобного не произошло. Она лишь вымученно прикрыла веки, словно бы слышала одну и ту же фразу за сегодняшний вечер уже, по меньшей мере, в десятый раз. Её подруги зашептались, а сама же девушка спокойно сложила веер в руках, опуская запястья. Гермес сделал шаг вперёд, намереваясь пригласить загадочную незнакомку на танец, однако та тут же отпрянула, уже увлечённая в разговор с другими гостьями. Он протянуто улыбнулся, ловко скользя сквозь толпу. – Прекрасная леди, – ласково произнёс он, уже приблизившись так, чтоб можно было говорить спокойно, не повышая тон. – Способен ли танец озарить ваше лицо улыбкой? Я уверен, что она непременно скрасит этот вечер. Девушка, сверкнув глазами из-под тёмной кружевной маски, нехотя обернулась на собеседника. Казалось, она за пару секунд и вовсе позабыла о том, что он уже обращался к ней. – Не думаю, что у вас могут возникнуть проблемы с поиском пары в этот замечательный вечер. – уклончиво ответила та, без особого интереса пробегаясь по чужому наряду. – Вам под силу обворожить любую девушку. Кажется, крылья, совсем слегка выглядывающие из-за спины, заинтересовали её больше всего остального. Она на пару секунд отвела взгляд, словно в попытке не улыбнуться, а после погрузилась во всю ту же грусть, что была на её лице мгновением раньше. – Надеюсь, что проблем действительно не возникнет, – с улыбкой продолжил Гермес, делая ещё один шаг навстречу. – И вы можете помочь мне в этом, приняв моё приглашение. Или вы уже пообещали первый танец кому-то другому? Моё сердце будет разбито! Девушка шумно вздохнула, покрепче сжав в пальцах веер, а после слабо качнула головой. – Прошу меня простить. – на выдохе произнесла она, уже скрываясь где-то среди толпы. Гермес хотел было хотя бы узнать её имя, однако в толпе, окружившей его со всех сторон, было совершено невозможно отыскать тёмный, бордовый силуэт. Все цвета теперь сливались в одну пёструю картину, мешая сосредоточиться на чём-то одном. Потом, почти в то же мгновение, разговор с ним завёл старый воин с седыми усами, говоривший о качестве стали в доспехах стражи, и Гермес, наспех кивая, вставил пару точных замечаний о температуре закалки, от которых старик оживился, увидев в нём понимающего человека. Потом его отвлекла важная матрона, хвастающаяся успехами сына на турнире, и он нашёл такие слова о наследственной доблести и благородстве крови, что дама уплыла, раздуваясь от гордости, как парус. Он никого не задерживал надолго. Он слушал – по крайней мере, так казалось, – а потом отвечал фразой, которая всегда была чуть лучше, чуть тоньше, чуть лестнее, чем того ожидали. Он не спорил, не перебивал, не пытался блеснуть собственным красноречием поверх чужого. Он был идеальным зеркалом, в котором каждый собеседник видел себя немного умнее, немного значительнее, немного интереснее. И, отойдя от него, все уносили с собой не просто впечатление от мимолетной беседы, а чувство тонкой, почти невесомой связи с этим спокойным человеком, чувство, что они были замечены и оценены по самой высокой мере. А он, проводив их лёгким кивком, снова возвращался к своему наблюдению, его лицо теряло выражение учащенной, вежливой оживлённости, и в глазах, обращённых к кружащимся парам, вспыхивала лишь глубокая, усталая внимательность. За несколько часов у него так и не получилось отыскать загадочную незнакомку, или, по крайней мере, её подружек. Все попытки тщетно обрывались одна за другой, когда новое бордовое пятно среди толпы оказывалось не ею. Скользящий, игривый блеск в его глазах, что так хорошо служил ему в обмене любезностями, вдруг померк, растворился в озабоченной сосредоточенности. После очередного изящного отступления от беседы с парой заезжих купцов, он позволил маске учтивого равнодушия на мгновение сползти. Его взгляд начал прочесывать пёстрое, кружащееся море масок. Их было великое множество: позолоченные личины с гордыми птичьими носами, изящные полумаски из бархата, украшенные жемчугом и перьями, грубоватые, театральные рожи шутов – целый карнавал обличий. Но среди этого сверкающего хаоса он искал одну-единственную – чёрную, как ночь без звёзд, кружевную паутину, скрывавшую верхнюю часть лица, маску, над которой выбивались пряди тяжёлых, тёмно-каштановых волос, отливавших медью в свете факелов. Их разговор, короткий, прерванный внезапным появлением её весёлой свиты, запал ему в душу. Не его привычными, отточенными комплиментами, а её ответами. В них не было глупого хихиканья или влюблённого сияния. Была тихая и меланхоличная грусть. Эта грусть противоречила самой сути бесшабашного маскарада, и потому манила сильнее любой красоты. Но её нигде не было. Ни в вихре танца, где мелькали десятки других бордовых оттенков, но не того, тёмного и глубокого, ни у столов с яствами, ни в тенистых нишах у высоких окон, где парочки вели свои тайные беседы. Лёгкая, знакомая ему досада – чувство несработавшего изящного механизма светской игры – сменилась на что-то иное, на непонятное беспокойство. Его привычное веселье вдруг показалось ему пустым и бесполезным. Тогда он наконец заметил ту самую стайку её подруг – три-четыре ярких, щебечущих птички в масках из серебристой фольги и небесного шелка. Они, окружив молодого поэта, смеялись слишком громко, привлекая к себе внимание со всех сторон. Он подошёл к ним с лёгкой, располагающей к себе улыбкой. – Прелестные создания, – начал он с весельем в тоне, – Я ищу одну заблудившуюся звезду в этом созвездии красоты. Ту, что была одета в сумрак и тишину. Ваша сияющая свита, должно быть, знает все свои тайны? Одна из девушек, с голубыми перьями в волосах, хихикнула, прикрываясь веером. – О, сир, мы все здесь – тайны! Угадайте, какая из нас принцесса, а какая – простолюдинка? Он сделал вид, что задумался, игриво склонив голову набок. – Слишком трудная загадка для простого смертного. Вы все сияете, как королевские дочери. Но та, о ком говорю я, была похожа на лепестки увядающей розы перед самым её падением.. Вы не видели, куда умчалась наша грустная нимфа? Девушки переглянулись. В их взглядах промелькнуло что-то быстрое, понятное только им. – Грустная? – переспросила другая, в маске, украшенной каплями хрусталя. – О, она всегда такая. Где она сейчас мы и правда не знаем. Может, на террасе воздухом дышит? В их голосах звучала лёгкая насмешка, словно они и сами не до конца понимали причину её настроения. – Всегда? – мягко повторил он, и в его глазах вспыхнул любопытный огонёк, уже не совсем притворный. – Но разве может столь прелестная девушка грустить так часто? Жаль, что вы не можете мне помочь. Мой вечер теперь будет отмечен вкусом неразгаданной тайны. Он сделал шаг назад, демонстрируя изящную покорность судьбе, но затем, будто спохватившись, добавил с лёгкой, почти невинной улыбкой: – Хотя, если бы я знал, как зовут эту таинственную даму, быть может, я смог бы посвятить ей сонет. Даже отсутствующей красоте стоит петь дифирамбы, вы не находите? Девушки захихикали снова, польщённые его вниманием к их кругу и этой игривой идеей. – Сонет? Для неё? – фыркнула та, что с голубыми перьями. – Леди Цирцея сочла бы это, наверное, слишком легкомысленным. Она ведь у нас глубокомысленная. Цирцея. Прозвучавшее имя было схоже со звуком упавшей бусины от ожерелья. Он подхватил его мгновенно, не дав промелькнуть и тени особого интереса на своём лице. – Леди Цирцея, – повторил он задумчиво, как бы пробуя звучание. – Благодарю вас, сияющие музы. Вы оказали мне милость, даже не подозревая об этом. Теперь моя неразгаданная тайна обрела прекрасное имя. Он откланялся с той же лёгкостью, с какой и подошёл, оставив девиц в уверенности, что стали соучастницами милой, ничего не значащей светской интрижки. Но когда он отвернулся и вновь растворился в толпе, его игривая улыбка исчезла. В глазах, скрытых под собственной, белой с перьями маской, горела теперь не вежливая рассеянность, а целеустремлённое, живое любопытство. Он бродил по залу, уже не просто наблюдая, а ища, просеивая шум и цвет сквозь сито нового знания. Цирцея. Грусть, облечённая в имя, становилась ещё реальнее и загадочнее. Гермес прошёл, казалось, все полуосвещённые коридоры первого этажа, где из открытых дверей доносились отзвуки бала, смешиваясь с шёпотом и скрипом старых половиц. Наконец небольшая, неприметная дверь, приоткрытая в сад, впустила его в иную реальность. Гул музыки стал приглушённым, дальним эхом, а на смену плотному, сладкому воздуху зала пришла ночная прохлада, пахнущая влажной землёй, луговыми травами и… розами. И она была там. Стояла, прислонившись к беседке, увитой спящим плющом, перед кустом бархатисто-бордовых, почти чёрных в сумраке роз. Её платье сливалось с ними так, что она казалась их печальным, одушевлённым продолжением. Длинные, тёмно-каштановые волосы ниспадали волной на плечи, дополняя всю общую картину. Чёрная кружевная маска всё ещё скрывала верхнюю часть лица, делая неуловимым её выражение, но линия губ, видная в профиль, была плотно сжата. Цирцея почти невесомо проводила подушечками пальцев по лепестку самой крупной, полураскрывшейся розы, придавая этому движению такую невыразимую нежность и скорбь, что у него на мгновение перехватило дыхание. Он увидел, как она резко, почти сердито, провела тыльной стороной ладони под маской, смахивая непрошеную влагу. Он сделал шаг, и гравий под его каблуком хрустнул. Она вздрогнула, но не обернулась, словно надеясь, что это лишь ночная птица или ветер. – Кажется, я нашёл самую редкую розу в этом саду, – произнёс он тихо, останавливаясь в нескольких шагах. – Ту, что предпочла тишину ночи и разговор с сёстрами по цвету шумному празднику. Она медленно повернула голову. В свете луны, пробивавшейся сквозь облака, он увидел, как блестят её глаза под кружевом. – А вы, сударь, предпочли долгую прогулку в запутанных коридорах – лёгким беседам и танцам? – её голос был мелодичным, чуть хрипловатым от слёз, но в нём уже проснулся отголосок той самой острой, живой мысли, что он уловил и раньше. – Не слишком ли расточительно? Он приблизился ещё на шаг, теперь они были на расстоянии вытянутой руки. – О, я считаю, что охота на призраков – единственное достойное развлечение на маскараде, где все призраки ненастоящие, – парировал он. – А моя добыча оказалась куда прекраснее и… печальнее, чем я предполагал. Леди Цирцея. Она слегка вздрогнула, услышав своё имя. – Мои болтливые подруги, я полагаю? Они щедры на чужие секреты. – Они лишь обронили имя, как фальшивую жемчужину, думая, что она не имеет цены, – он мягко поправил. – Но в умелых руках даже стекляшка может направить свет луны. Что заставило такую жемчужину, как вы, искать уединения среди шипов? Бал вас утомил? Или, быть может, оскорбил? Она отвернулась к розам, снова коснувшись лепестка. – Бал – это иллюзия. Красивая, шумная, но иллюзия. Здесь же, – она кивнула на цветок, – всё настоящее. Красота, которая живёт один день. Аромат, который никому не должен, и шипы, которые защищают, а не ранят для забавы. – Глубокая мысль, – заметил он с искренним любопытством. – Но разве не печально – наблюдать за увяданием в одиночестве? Даже розе, я слышал, приятнее, когда её красоту замечают. Она наконец повернулась к нему полностью. Лунный свет скользнул по линии её челюсти, по упрямо поднятому подбородку. – Замечают, чтобы сорвать. Чтобы вставить в петлицу, похвастаться, а после бросить увядать на полу. Я предпочитаю не быть замеченной для такой участи. – А если заметят, чтобы восхититься? Чтобы сохранить её образ в памяти, в стихах, даже когда лепестки опадут? – он сделал шаг ближе, и теперь их разделяло лишь несколько дюймов ночного воздуха. Его игривость уступила место чему-то более настойчивому, но не менее хитрому. – Скажите, леди Цирцея, ваша грусть – это тоже шип? Защита от того, чтобы вас сорвали? Она замерла, изучая его лицо, его собственную скромную белую маску, за которой он тоже прятался. – Вы задаёте много вопросов для человека, который сам явился сюда под личиной, – парировала она с проступившей в голосе остротой. – Может, ваша игривость, сударь, – это ваш шип? Чтобы никто не докопался до того, прячете ли вы под ней пустоту или, быть может, свою собственную грусть? Он рассмеялся, тихим, искренним смехом, который, казалось, удивил даже его самого. – Попадаю в свои же сети. Вы не только печальны, но ещё и опасны в своей проницательности. Что ж, признаюсь: я ищу не призрак. Я ищу собеседника, чьи слова имеют вес, а не просто блестят, как мишура. И, кажется, я его нашёл. Пусть даже он… она… предпочитает разговаривать с розами. Она смотрела на него, пока напряжение в её плечах постепенно слабело. – Розы не задают вопросов, – сказала она чуть мягче. – Они просто есть. И в этом их великое достоинство. – Но и не дают ответов, – тут же подхватил он. – А вопросы, прекрасная Цирцея, порой бывают так же важны, как и тишина. Например, вопрос о том, почему девушка в платье цвета этой розы плачет одна в ночном саду, в то время как весь мир танцует у неё за спиной. Она снова отвернулась, но на этот раз не к цветам, а в сторону дальних, тёмных аллей. – Мир за моей спиной, сударь, не весь. Лишь его малая, шумная часть. А слёзы… слёзы иногда нужны, чтобы промыть глаза. Чтобы лучше видеть иллюзию, когда возвращаешься в зал. – И вы вернётесь? – спросил он со странной нотой сожаления о том, что эта хрупкая тишина между ними вот-вот разобьётся. Её шумный вздох смешался с шорохом лепестков. – Рано или поздно – да. Таков долг. Но не сейчас. Он помолчал, глядя на её профиль, на тёмную линию ресниц под кружевом. – Тогда, может быть, вы позволите мне остаться здесь ненадолго? – произнёс он наконец, и его тон снова стал лёгким. – Хочу убедиться, что столь прекрасная роза не рассыпется с первым лучом утра. И, возможно, чтобы перенять немного этой мудрости – о том, как отличить настоящий аромат от парфюмерной иллюзии. Она ненадолго задумалась. Потом, почти незаметно, кивнула, всё ещё глядя вдаль. Тишина между ними была неловкой лишь первые мгновения. Затем, кажется, они вдвоём привыкли к обществу друг друга, и теперь с интересом рассматривали медленно опадающие с роз лепестки. Из открытой двери замка плыли обрывки музыки, но они казались такими далёкими, будто доносились из другого королевства. Ритм неожиданно сменился на более чёткий, возвращая обоих к реальности. – Кажется, они играют что-то медленное, – наконец сказала Цирцея, не глядя на него. – Все устали от прыжков и теперь просто качаются из стороны в сторону. – Это вальс, – поправил он мягко. – Или что-то очень на него похожее. Слышите? Раз-два-три. Раз-два-три. – он слегка отбивал такт пальцем по холодному камню колонны. – Я знаю, что такое вальс, – в её голосе мелькнула лёгкая обида. – Просто… отсюда это не похоже на танец. Похоже на что-то однообразное и неизбежное. Он взглянул на неё. Она смотрела куда-то в темноту сада, будто в той темноте было что-то важное. – Вам не нравится эта неизбежность? – спросил он просто. Она пожала плечами, и это движение в её строгом платье выглядело вдруг очень по-детски. – Всё сегодня кажется неизбежным. Этот бал. Эти разговоры. Эти улыбки, которые к утру все забудут. Как будто мы все заведённые куклы и должны отыграть свою роль до конца. – А здесь, в саду, роль другая? – его вопрос прозвучал с искренним интересом. – Здесь нет роли. Здесь можно просто не говорить, если не хочется. Или говорить что-то настоящее, зная, что это всё равно забудется, но… хотя бы без притворства. Он помолчал, глядя на её руки, которые теперь беззвучно перебирали край платья. – А что для вас «настоящее» сегодня, леди Цирцея? – спросил он тихо. – Кроме грусти, которую вы так прячете. Она глубоко вдохнула, и её плечи слегка опустились. – Настоящее… это понимание, что после такого вечера всё останется по-прежнему. Ожидания. Обязанности. Люди, которые смотрят на тебя и видят не тебя, а титул, связь, выгоду. Иногда от этого очень устаёшь. Его собственный ум, обычно занятый поиском остроумного ответа, на этот раз работал иначе. Он не искал комплимент или изящный поворот фразы, а просто слушал. – Да, – согласился он неожиданно просто. – Это как носить маску, которая приросла к лицу. И ты уже сам не помнишь, какое у тебя выражение под ней. Она обернулась и посмотрела прямо на него. В её взгляде было удивление и тень недоверия. – Вы же, кажется, прекрасно чувствуете себя в этой игре. Я видела, как вы говорите со всеми. Вы мастер таких разговоров. – Мастерство не означает любви, – он впервые ответил с какой-то собственной усталостью. – Иногда это просто умение не спотыкаться на хорошо знакомой дороге. Она изучала его лицо, его пёструю белую маску, ища в ней обман, но, кажется, не находя его. – Странно, – прошептала она. – Я думала, вы один из тех, для кого этот бал – настоящий праздник. – Праздник бывает разным, – сказал он. – Иногда для него достаточно одного прекрасного собеседника. Они снова замолчали. Музыка из замка донеслась чуть явственнее – действительно, плавный, печальный вальс. Мелодия была простой и повторяющейся, как стук сердца. Он оттолкнулся от колонны и выпрямился. – Знаете, – бархатно начал он. – Там, в зале, этот вальс – часть роли. Здесь же, в саду… он может быть просто движением. Или нашим личным праздником, если изволите. Он сделал шаг вперёд, сократив расстояние между ними до минимума, и слегка наклонил голову. – Леди Цирцея, – произнёс он чётко. – Я знаю, вы устали от притворства. Я тоже. Поэтому я не буду притворяться, что это приглашение на танец что-то изменит. Но я предлагаю вам просто… послушать эту далёкую музыку. И позволить ей унести нас на минуту отсюда. Хотя бы на три счёта: раз-два-три. Он протянул руку без какой-либо настойчивости. Просто держал её перед собой, ладонью вверх, предлагая сделать выбор самостоятельно. Она посмотрела на его руку, потом на его лицо. В её глазах под маской мелькнула борьба – привычка отказывать, недоверие, усталость, но под всем этим – крошечная, почти угасшая искра чего-то иного. Тоски по чему-то простому и настоящему. Очень медленно, будто двигаясь сквозь воду, она опустила свою руку и положила её на его ладонь. Её пальцы были холодными. – Только на минуту, – тихо сказала она. – И только потому, что здесь никто не увидит. – Только на минуту, – повторил он, мягко смыкая пальцы над её холодной кистью. – И только потому, что здесь никто не увидит. И он повел её на ровную площадку у гравийной дорожки, где лунный свет падал ровнее. Музыка была едва слышна, ритм приходилось угадывать, ловить обрывками. Сначала они просто стояли, прислушиваясь к этому далёкому биению, потом Гермес начал едва заметно двигаться, задавая лёгкое, почти невесомое покачивание. Она последовала за ним – сначала неловко, скованно, её тело помнило все правила, но не помнило, как двигаться просто так. Но постепенно, подчиняясь не столько далёкой мелодии, сколько уверенному, спокойному ведению, её шаги стали мягче, а спина прямее. Они кружились, медленно поворачивались на месте, едва отрывая ноги от земли. Они ловили музыку кожей, по едва уловимому напряжению в его руке на её талии и в её ладони на его плече. С каждым плавным поворотом её плечи расслаблялись всё больше, скованность, столь привычная для бала, таяла, как иней под утренним солнцем. И вот, совершая очередной мягкий полуоборот, её нога чуть зацепилась за неровность гравия. Она пошатнулась, инстинктивно вцепившись в него сильнее, и из её губ вырвался короткий, сдержанный смешок. Это был первый по-настоящему лёгкий звук, который он от неё услышал. – Осторожно, – улыбнулся он, чуть крепче поддерживая её. – Гравий – плохой паркет. – Простите, – она выпрямилась, но смешок, казалось, остался где-то в уголках её губ. – Я, кажется, разучилась чувствовать землю под ногами. Там, внутри, она слишком ровная и гладкая. – Может, это к лучшему, – сказал он, продолжая вести её в том же неторопливом ритме. – Гладкий пол не учит вовремя находить опору. Она посмотрела на него, и её взгляд скользнул с его лица, скрытого белой маской, вниз, по непривычно светлому силуэту в лунном свете. Белый камзол, белые штаны, и эти... странные, причудливые выпуклости за его плечами. Внезапно её лицо озарила настоящая, широкая улыбка, заставившая даже глаза под маской блеснуть. Она рассмеялась звонким смехом, который был так же неожидан, как первый гром после затянувшейся пасмурности. – Простите, – выдохнула она, пытаясь сдержать смех и не очень успевая. – Но... я только сейчас по-настоящему разглядела ваш наряд. Там, в зале, в толпе и свечах, он казался просто... белым. А здесь... Он поднял бровь, или, по крайней мере, она угадала это движение под маской. – А здесь? – спросил он, и в его голосе тоже зазвучало веселье, подхваченное её смехом. – Здесь вы похожи на... на заблудившегося ангела, – она снова рассмеялась. – Или на огромного мотылька, который перепутал бал с полётом к свету. Что это вообще такое? Он сделал шаг, чуть развернув её, чтобы она могла лучше рассмотреть приделанные к его спине изогнутые конструкции, обтянутые тканью и перьями. – Это, моя дорогая меланхоличная леди, крылья, – объявил он с напускной важностью. – Самые что ни на есть настоящие. По крайней мере, так уверял меня портной, когда я щедро платил ему. – Но зачем? – она не могла остановить улыбку. Вся её прежняя грусть куда-то испарилась, растворившись в этом смешном и нелепом открытии. – Вы что, планировали улететь с бала, если он вам наскучит? – Именно так! – подтвердил он с игривым блеском в глазах. – План был безупречен: произвести впечатление, потанцевать, а потом, в самый разгар веселья – взмах этими прекрасными приспособлениями и через окно на волю. Но, видимо, портной оказался мошенником. Они не летают. Они только цепляются за дверные косяки и сбивают свечи с подсвечников. Она залилась смехом уже без всяких сдержанностей, слегка запрокинув голову. – Боже мой! Значит, всё ваше таинственное появление в саду – это просто... побег от последствий? Вы задели крылом люстру и сбежали, пока все не стали показывать пальцем? – Совершенно верно! – он сделал серьёзное лицо, но смешинка прыгала в его голосе. – Я нанёс ущерб хрусталю герцога и был вынужден скрыться. А вы, со своей грустной утончённостью, показались мне идеальным сообщником. Кто будет искать беглого вандала в компании дамы, разговаривающей с розами? Они продолжали кружиться, но теперь их танец стал живее и свободнее. – А я-то думала, – сказала она, утирая слезу смеха уголком перчатки, – Что вы какой-то глубокий, загадочный незнакомец. А вы, оказывается, просто ангел-неудачник, переплативший портному. – О, я всё ещё загадочен! – возразил он, делая нелепый пируэт и задевая крылом ветку розового куста, отчего с неё посыпались лепестки. – Моя загадка в том, как я вообще дошёл до сада и не снёс по пути ползамка статуй. Это было настоящее приключение. Она смеялась так, что ей пришлось на мгновение прижаться лбом к его плечу, чтобы перевести дыхание. Далёкая музыка из замка как будто прибавила громкости, подстраиваясь под их новое, беззаботное настроение. – Знаете что? – сказала она, поднимая на него сияющее лицо. – Мне теперь жаль, что я не видела этого. Ваш побег через зал с этими... крыльями. Это должно было быть грандиознее любого праздника. – Придётся повторить, – заявил он. – Но в следующий раз я возьму вас с собой. Вы будете отвлекать стражу своей грустью, а я в это время буду пробираться к окну. Команда мечты. Смех постепенно улёгся, оставив после себя тёплую, светлую усталость и лёгкую улыбку на её губах, которую она уже и не пыталась скрыть. Он водил её уверенно, обходя неровности плиток, а она следовала за ним с неожиданной грацией, будто её тело, освобождённое от тяжкого груза печали, вспомнило наконец, как это – просто радоваться движению. – Значит, портной всё-таки вас обманул, – сказала она, глядя куда-то ему за плечо, на эти нелепые белые крылья. – Но, возможно, он был прав в чём-то другом. – В чём же? – спросил он, слегка наклоняя голову. – Ну… вы же всё-таки улетели, – она посмотрела на него, и в её глазах играли огоньки. – Просто не через окно. Вы улетели… ну, знаете. От всего этого. И меня с собой прихватили. Ненадолго. Он улыбнулся под маской. – Тогда он гений, а не мошенник. И должен получить двойную плату. Они кружились медленнее, потому что музыка из замка стала затихать, растворяясь в ночи. Сначала исчезли скрипки, потом умолк барабан, остался лишь далёкий, невнятный гул голосов, да лёгкий перезвон кубков, долетавший словно сквозь сон. И когда последний отзвук мелодии растаял в воздухе, они почти инстинктивно остановились. Тишина сада, теперь уже ничем не нарушаемая, обрушилась на них, показавшись вдруг более глубокой и окончательной, чем прежде. Она вздохнула, словно с сожалением возвращалась в реальность из очень приятного сна. – Мне пора, – тихо сказала она. Её рука всё ещё лежала на его плече, но пальцы уже ослабили хватку. – Уже? – спросил Гермес с искренней досадой. – Ещё рано. Они только начали выносить десерт, наверное. Пирожные, засахаренные фрукты… – Не в пирожных дело, – Цирцея мягко высвободила свою руку из его и сделала маленький шаг назад, снова превращаясь из его танцевальной партнёрши в ту самую загадочную незнакомку в тёмно-бордовом платье, только теперь с тёплым светом в глазах. – Меня будут искать. И… мне правда нужно идти. Он не стал удерживать, лишь слегка опустил голову. – Я понимаю. Долг, обязательства, все эти скучные слова. – Именно так, – она кивнула. Потом, словно решившись, добавила: – Спасибо вам. За танец и эту глупую историю с крыльями. Он рассмеялся. – Всегда к вашим услугам. Я, кажется, мастер по созданию небольших хаотических происшествий. Она улыбнулась в ответ, но улыбка была уже немного грустной, прощальной. Цирцея повернулась, собираясь уйти по тропинке, ведущей к боковому входу в замок. – Цирцея, – позвал он её, не в силах остановиться. Девушка обернулась, силуэт чётко вырисовывался на фоне тёмной листвы. – Увидимся ли мы ещё когда-нибудь? – спросил он прямо, отбросив все намёки и недомыслы. Она стояла неподвижно, глядя на него. Лунный свет падал на её чёрную кружевную маску, делая её ещё более таинственной. Казалось, она что-то взвешивает. – Этот мир полон балов, – наконец тихо сказала она. – И, увы, не все они – маскарады. Но… – она сделала небольшую паузу, возвращая своему тону прежнюю загадочность. – Но если вы когда-нибудь снова окажетесь на балу и услышите столь печальную мелодию… посмотрите в сад. Вдруг возле самых тёмных роз вновь окажется интересный собеседник. – Но всего на минуту? – с какой-то грустью напомнил Гермес. – Но всего на минуту. – кивнула в ответ Цирцея. И, не дав ему ничего ответить, она развернулась и пошла прочь. Её тёмно-бордовое платье слилось с ночью, лишь на мгновение мелькнув в полосе лунного света, прежде чем окончательно исчезнуть в тени арки. Гермес остался один посреди сада и прислушался. Из замка снова донёсся смех, зазвучала новая, бодрая мелодия. Бал продолжался, как ни в чём не бывало. Он подошёл к кусту тех самых тёмных роз и сорвал один распустившийся цветок. Шип уколол ему палец, но он даже не вздрогнул. Он смотрел на тёмный бархат лепестков, на ту самую, только что ушедшую в ночь грусть и теплоту, и на его губах появилась печальная улыбка. «Возле самых тёмных роз», – повторил он про себя. Это не было «да». Но это уж точно не было «никогда». И для охотника за призраками, для ангела-неудачника, для мастера светских бесед, уставшего от своей же игры, – этого оказалось достаточно. Он сунул розу за пояс, туда, где белый камзол уже был испачкан пылью и землёй от сада, и направился обратно к свету и шуму, чувствуя, как за спиной его нелепые крылья, кажется, на мгновение стали чуть легче.