Yesterday

Help! I need somebody

Help! Not just anybody

Help! You know I need someone

Help! The Beatles — Help!

Айзава никогда не любил физкультуру. Не то чтобы он её ненавидел — для ненависти требовалась энергия, а Шота предпочитал тратить силы на вещи более важные. Например, на то, чтобы просто дожить до конца учебного дня, не наткнувшись на порцию чужого энтузиазма. Физкультура же была чем-то вроде обязательного недоразумения, лишённого всякого смысла. Он сидел на узкой деревянной скамейке в раздевалке и медленно завязывал шнурки на кедах. Затягивал их аккуратно, почти педантично. Будто от того, насколько ровно ляжет узел, зависел весь оставшийся день. Может, и зависел — кто знает. Обычно в такие моменты Шота отсиживался где-нибудь в библиотеке или договаривался с учителем. У него всегда находилась причина, почему сегодня ему нельзя бегать, прыгать или изображать командный дух. Голова болит. Нога подвернулась. Забыл форму дома. Что угодно — лишь бы не участвовать в этом коллективном безумии. Но сегодня было промежуточное оценивание — как это называл учитель, словно речь шла о чём-то действительно важном, а не о волейболе. Участие обязательно, результат идёт в общую оценку, и если Шота хотел закрыть семестр хотя бы на более-менее приемлемый балл, приходилось показаться хотя бы раз. Окно в раздевалке было распахнуто настежь, и сквозь него тянуло прохладным осенним ветром — ещё не холодным, но уже дающим намёк на то, что скоро всё изменится. Ветер приносил с собой запах улицы: чего-то чистого и далёкого от этого тесного, душного помещения, пропитанного запахом дешёвых дезодорантов. Солнце светило ярко, отражаясь в металлических шкафчиках и слепя глаза. Полоски света лениво скользили по разбросанным по полу вещам. День был слишком хорош для физкультуры, подумал Шота. В раздевалке царил привычный бедлам. Ребята громко смеялись, хлопали дверцами шкафчиков с такой силой, будто те чем-то провинились, и спорили о вчерашнем матче. Шота дышал через раз, стараясь держаться поближе к окну и не думать о том, сколько людей здесь уже переоделось до него. Сколько рук трогало эти скамейки и сколько ног стояло на этом же полу. Он поморщился и потянул шнурок сильнее, чем нужно. — Айзава? — раздался голос совсем рядом. — Ты серьёзно? Кан Секиджиро стоял, прислонившись к своему шкафчику, скрестив руки на широченной груди и с явным интересом наблюдая за нескончаемым процессом переобувания Шоты. На его лице уже расползлась довольная ухмылка. — Неужели сам Айзава Шота решил почтить нас своим присутствием? — продолжил он с издёвкой, но не злой, скорее игривой. — Или это массовая галлюцинация? Может, нам всем к психологу пора? Шота даже не поднял головы. Продолжал возиться со шнурками, будто Секиджиро вообще не существовало. Что было бы неплохо, если честно. — Следи за языком. Ещё немного — и он у тебя отвалится. Столько болтаешь, удивительно, как ещё держится. Секиджиро фыркнул, явно довольный тем, что всё-таки вызвал хоть какую-то реакцию. — Ого, он ещё и огрызается, — протянул он, наклоняясь ближе. — Ты вообще волейбольный мяч в руках держал когда-нибудь? Или сегодня нас ждёт исторический момент? Может, сфотографировать на память? Шота наконец затянул последний узел, встал и медленно выпрямился. Секиджиро был выше, шире и массивнее — стоял, как шкаф, загораживая собой добрую половину пространства. Он всегда напоминал Шоте бульдога: широкие плечи, мощная шея, руки, которыми можно было с лёгкостью поднять Шоту и даже не почувствовать этого. Вечная готовность ввязаться в любую активность — лишь бы это было с размахом. Вокруг Секиджиро всегда крутились девчонки. Словно бабочки, привлечённые чем-то ярким и тёплым. Они смеялись громче, чем нужно, поправляли юбки, бросали взгляды исподтишка, стараясь перещеголять друг друга — у кого сегодня подол короче, а улыбка заметнее. Гадость. Сам Шота таким телосложением не выделялся. Худой — не спортивно-поджарый, а просто худой, потому что забывал поесть или не хотел идти в столовую. Высокий скорее по привычке вытягиваться, чем по природе, он едва дотягивался Секиджиро до груди. Может, до подбородка, если встать на цыпочки. Чего он, конечно, делать не собирался. И, что самое главное, его это абсолютно устраивало. Он предпочитал не занимать много места. — Переживёшь волейбол? — не унимался Секиджиро, явно входя во вкус. Шота посмотрел на него снизу вверх и пожал плечами. — Если мяч долетит до меня, это уже будет чудо. Секиджиро расхохотался — громко и раскатисто, так, что несколько голов повернулись в их сторону. Он хлопнул Шоту по плечу. Слишком сильно, как показалось тому, хотя Секиджиро, скорее всего, даже не заметил. Для него это был обычный дружеский жест. — Ладно, ладно! Постарайся не сдохнуть на первой же подаче, хорошо? А то мне потом объясняться придётся. Секиджиро отвернулся, уже переключившись на своих друзей. Шота вздохнул, поправил белоснежную футболку и медленно направился к выходу из раздевалки. Спортзал встретил его привычным гомоном. Посередине уже была натянута сетка. Провисшая и потёртая, ей уже было как минимум лет двадцать. Их школа могла выбрать что угодно: баскетбол, бейсбол — как большинство других школ в округе. Каждая школа решала сама, какому виду спорта уделять больше внимания на уроках физкультуры. У кого-то это был футбол, у кого-то — лёгкая атлетика. Их школа почему-то решила, что волейбол — самое то. Шота не понимал этого выбора и подозревал, что никогда не поймёт, потому что волейбол требовал всего того, чего у него не было. Если бы они выбрали бег — вот бег был бы хорош. Просто беги себе по кругу, никто тебя не трогает, ты никого не подводишь, всем хорошо. Но нет, конечно. Мяч летит тебе в лицо, и ты должен его отбить, а если не отобьёшь — весь класс на тебя смотрит с таким видом, будто ты подвёл не только команду, но и всю страну заодно. Волейбольные мячи лежали в углу в металлической корзине. Шота посмотрел на них и почувствовал, как внутри что-то сжимается. Мистер Джонсон уже расхаживал по залу, неприятно скрипя кроссовками. Он был из тех учителей, которые искренне верили в силу спорта — что он закаляет дух, учит работать в команде и делает из детей настоящих людей. Шота за годы учёбы вынес из спорта совсем другой урок: он плохо координирует движения, в команде его никто особо не ждёт, и вообще в жизни всё измеряется результатами. Либо ты хорош, либо нет — середины не существует, как бы ты ни старался убедить себя в обратном. — Быстрее, быстрее! — гаркнул Джонсон и хлопнул в ладоши так, что эхо разнеслось по залу. — У нас всего сорок пять минут, не будем тратить время! Шота медленно прошёл к дальней стене и встал там, скрестив руки на груди. Остальные уже толпились у сетки. Секиджиро стоял в самом центре, как обычно окружённый девчонками и парочкой парней, которые держались рядом с ним в надежде, что популярность заразна. Он потирал руки в предвкушении игры, и у Шоты мелькнула мысль, что некоторым людям действительно нравится физкультура. Чуть поодаль от Секиджиро стоял Джон Рид. Рид занимался стрельбой — в школе об этом знали все, потому что он регулярно пропускал пятницы ради каких-то соревнований и возвращался с призами. Носил значок стрелкового клуба на куртке, чем вызывал зависть у одной половины класса и восхищение второй. Шота относился к третьей. Ему было всё равно. Рид был хорошим стрелком — это делало его и хорошим игроком в волейбол, потому что он бил по мячу с той же точностью, с какой стрелял по мишеням. Девчонки, которые не крутились вокруг Секиджиро, держались возле Рида. Он не был хвастуном, но даже его молчание чем-то привлекало других. — Ладно, — Джонсон достал из кармана свисток и громко свистнул, хотя все и так уже смотрели на него. — Делимся на две команды. Капитаны — Секиджиро и Рид. Рид кивнул. Секиджиро ухмыльнулся. Между ними всегда была конкуренция. Шота видел, как они иногда переглядывались, и в этих взглядах читалось что-то вроде: «Попробуй обойди меня, если сможешь». Два лучших игрока класса. Шоте было всё равно, кто из них лучше, он просто хотел, чтобы урок поскорее закончился. — Начинаем! — Джонсон указал на Секиджиро. — Ты первый. — Сакамата, — сказал Секиджиро, даже не раздумывая. Сакамата ухмыльнулся и перешёл к нему. Конечно, Сакамата — он был таким же огромным, как Секиджиро, и когда бил по мячу, тот свистел в воздухе, как пуля. — Рид, твоя очередь. — Фукукадо. Девочка кивнула и перешла к Риду. Эми покрасила пару прядей волос в зелёный на прошлой неделе, и об этом говорили дня три. Шота не понимал, почему цвет чужих волос вызывает такой ажиотаж, но молчал. У него не было права голоса в таких вещах. Процесс выбора команд пошёл дальше. Шота наблюдал, как толпа редеет. Сначала ушли лучшие, потом те, кто хотя бы старался. Затем те, кто просто не вызывал отвращения у капитанов. Шота ни в коем случае не двигался и старался не делать ничего из того, что могло бы помочь ему выглядеть хоть немного нужным. Когда осталось человек пять, Джонсон нетерпеливо постучал свистком по ладони. — Ну же, ребята, у нас времени мало. Секиджиро посмотрел на оставшихся. Его взгляд скользнул по Шоте и задержался на долю секунды. Шота увидел в этом взгляде что-то вроде сожаления. Или просто усталость от того, что приходится выбирать из тех, кто остался. Секиджиро кивнул на девчонку рядом — Цучикава, кажется, Шота не был уверен. Она радостно перебежала к его команде, и Шота подумал, что ей повезло больше, чем ему. Рид выбрал ещё одного парня. Шота не помнил его имени и не собирался запоминать. Какой смысл запоминать имена людей, с которыми ты всё равно не общаешься? Осталось трое: Шота, тощий паренёк в очках и девочка, которая выглядела так, будто сейчас расплачется. — Айзава, — сказал Секиджиро. Это прозвучало почти как приговор. Шота медленно оттолкнулся от стены и пошёл к его команде. Другого выбора не было. Когда он подошёл, Секиджиро посмотрел на него с лёгкой усмешкой. Он явно понимал, что сейчас будет происходить. — Не подведи, — шепнул он. Шота не ответил. Он посмотрел на противоположную команду, где Рид уже что-то объяснял своим игрокам. Наверное, расставлял их по позициям. У него всегда была какая-то стратегия, причём хорошая. У Шоты тоже был довольно неплохой план: простоять где-нибудь в углу и постараться, чтобы мяч до него не долетел. Джонсон снова свистнул. — Команда Секиджиро — на этой стороне. Рид — на той. Начинаем через минуту. Разминайтесь! Вокруг Шоты все пришли в движение. Ребята прыгали на месте, тянулись, кто-то уже пробовал бить по мячу — проверял, как он летит. Шота стоял, засунув руки в карманы шорт, и смотрел в пол. Разминаться? Ага, конечно. Зачем разминаться, если ты планируешь провести всю игру, стараясь не мешать тем, кто действительно умеет играть? Игра началась с резкого свистка Джонсона, и Шота почувствовал, как всё его тело напряглось в предвкушении неизбежной катастрофы. Секиджиро подал первым. Мяч взлетел высоко, описал дугу и с глухим шлепком приземлился на стороне противника. Кто-то из команды Рида отбил его обратно, и началось то, что Джонсон называл настоящей игрой. Шота встал на задней линии, максимально далеко от сетки. Мяч летал туда-сюда над головами, и каждый раз, когда он пролетал слишком близко, Шота инстинктивно сжимался, как будто это могло его защитить. Вокруг него все кричали — «пас!», «сюда!», «держи!» — голоса сливались в один сплошной гул, от которого начинала болеть голова. Сакамата орал громче всех, Секиджиро командовал, кто-то из девчонок визжал каждый раз, когда мяч летел в её сторону. Первые минут пять прошли на удивление спокойно. Мяч ни разу не прилетел к Шоте. Видимо, команда Секиджиро уже приняла тот факт, что он бесполезен, и просто играла так, будто его не существует. Это устраивало Шоту больше, чем что-либо. Он стоял, смотрел на игру со стороны и думал о том, сколько ещё осталось до конца урока. Минут тридцать пять? Тридцать? А потом Сакамата промазал. Мяч полетел не туда, куда он целился, слишком низко. Кто-то из команды Рида, Шота не успел разглядеть кто, подпрыгнул и снова ударил по нему, и мяч по какой-то злой случайности полетел прямо в зону, где стоял Шота. Он увидел его краем глаза — стремительно приближающееся пятно — и замер. Нужно было отбить. Или хотя бы попытаться. Но его руки не двигались, мозг не успевал обработать информацию, и мяч просто пролетел мимо, ударившись об пол с громким шлепком. — Айзава! — рявкнул Секиджиро. Шота посмотрел на него, пожал плечами и подумал, что теперь хотя бы все снова будут игнорировать его. Он был прав — игра продолжилась, и мяч снова летал туда-сюда. По ощущениям прошло ещё минут десять. Счёт был то ли пять — три, то ли шесть — четыре... Шота не следил, ему было всё равно. Его команда проигрывала, это было очевидно, но Секиджиро, казалось, это только раззадоривало. Он играл ещё агрессивнее, бил по мячу ещё сильнее, и Шота иногда ловил себя на мысли, что если бы у него была хоть капля этой энергии, он бы, может быть, не был таким жалким. Рид подал. Мяч взлетел высоко. Красивая, точная подача, и Шота подумал, что это, наверное, и есть та самая точность стрелка, о которой все говорили. Один из парней в команде Секиджиро попытался принять, но промахнулся, и мяч отскочил под странным углом. Кто-то крикнул: «Айзава, бей!», но Шота даже не успел понять, где этот чёртов мяч, как команда Рида снова приняла его обратно. Рид ударил не сильно, и мяч полетел низко над сеткой. Кто-то попытался его перехватить — не вышло, мяч отскочил, и кто-то другой попытался подправить, но вместо этого только отправил его в непредсказуемом направлении. Шота видел, как мяч летит, видел, что он летит куда-то в его сторону, но не понимал, насколько близко, пока не стало слишком поздно. Мяч ударил его прямо в лицо. Не в щёку, не в лоб — именно в нос. Боль пришла не сразу. Сначала был только удар, резкий и оглушающий, от которого в глазах вспыхнули белые пятна. Потом голова дёрнулась назад, и Шота почувствовал, как теряет равновесие. Он попытался устоять на ногах, но его уже мотало, и он согнулся пополам, инстинктивно схватившись за лицо. Руки сразу стали мокрыми. По ним текла тёплая жидкость. Кровь. Шота уставился на свои ладони. Они были красные, и кровь продолжала течь, капая на пол, на его кеды. Он попытался зажать нос, но это только усилило боль. Хотелось закричать и заплакать, но он не мог, потому что дышать было больно, а кричать было бы ещё больнее. Он попробовал вдохнуть через рот, но воздух шёл с хрипом, и во рту сразу появился противный металлический привкус. Кровь текла по подбородку, капала на футболку, и Шота подумал, что это, наверное, самое отвратительное, что с ним когда-либо случалось. Вокруг послышались недовольные голоса. Шота старался не упасть, потому что чувствовал, что, если упадёт, то уже точно не встанет. Голова кружилась, перед глазами всё плыло, и он не мог понять, от боли это или от вида собственной крови, которой было слишком много. — Чёрт, Айзава! Шота почувствовал, как чья-то рука схватила его за плечо, удерживая от падения. Секиджиро. Конечно, Секиджиро. Он всегда был тем, кто подбегал первым, потому что ему не всё равно, даже если Шота считал, что должно быть. Шота поднял взгляд на него. Насколько это было возможно, учитывая, что он всё ещё держал руки у лица, пытаясь хоть как-то остановить кровь. Секиджиро смотрел на него с искренним беспокойством, и он почувствовал, как внутри что-то сжимается от раздражения. — Ты в порядке? Какой же это идиотский вопрос. Самый тупой вопрос из всех возможных. Шота ненавидел такие вопросы. Они были бессмысленными. Очевидно же, что он не в порядке. Он стоит здесь, заливая пол своей кровью, у него, возможно, сломан нос, и он чувствует себя так, будто его только что переехал грузовик. Но нет, Секиджиро спрашивает, в порядке ли он, потому что так положено спрашивать, когда кто-то травмирован. Это же вежливость. А Шота должен ответить «да, всё нормально», чтобы все успокоились и продолжили заниматься своими делами. Но он не мог ответить, потому что рот был полон крови, и любая попытка что-то сказать закончилась бы тем, что он просто выплюнул бы её на пол. Или на Секиджиро. Поэтому он просто покачал головой и попытался выпрямиться. Голова закружилась ещё сильнее, и его качнуло в сторону. Секиджиро поймал его, не дав упасть. Шота подумал, что, может быть, это и хорошо, что кто-то держит его, потому что сам он точно не удержался бы. — Джонсон! — крикнул Секиджиро, оборачиваясь к учителю. — Ему нужно к медсестре! Шота услышал, как кто-то позади тяжко вздохнул и начал говорить. Может, это был Сакамата. Или кто-то ещё из команды. Голос был недовольный, и Шота прекрасно понял, о чём речь: «Конечно, Айзава. Игра только началась, а он умудрился словить мяч лицом. Теперь придётся всё останавливать». Шота почувствовал, как внутри всё сжимается от стыда. Джонсон подошёл, посмотрел на Шоту и поморщился при виде крови. — Господи, Айзава... Ладно, иди к медсестре. Секиджиро, отведи его. Шота хотел сказать, что сам дойдёт, что не нужно его никуда вести, но, когда он попытался сделать шаг, ноги подкосились, и Секиджиро снова удержал его. — Ага, сам он идти решил, — буркнул тот. — Пошли. И Шота пошёл, потому что выбора не было. Уже было всё равно на оценку, на класс, на то, что другие подумают. Ему просто хотелось, чтобы всё это поскорее закончилось. Коридор был пуст и тих. После шума в спортзале было непривычно. Шота шёл медленно, всё ещё зажимая нос рукой, и чувствовал, как кровь продолжает сочиться сквозь пальцы. Не так сильно, как раньше, но всё равно достаточно, чтобы ощущать её на коже. Секиджиро шёл рядом, поддерживая его за локоть. Молчал. Обычно он и на минуту заткнуться не мог. Шота был благодарен за это молчание. Он не хотел слышать утешения или извинения — или что там обычно говорят люди, когда кому-то больно. Он просто хотел дойти до медпункта, остановить эту чёртову кровь и забыть, что всё это вообще произошло. Солнце скакало по стенам коридора. Шота прищурился, но это не помогло. Свет резал глаза, и от этого голова начала болеть ещё сильнее. Или это была не голова, а нос — Шота уже не мог понять, где заканчивалась одна боль и начиналась другая. Всё смешалось в один пульсирующий комок, который давил изнутри черепа и не давал думать ни о чём, кроме того, как было бы хорошо просто лечь и не двигаться. — Почти пришли, — тихо сказал Секиджиро, и Шота кивнул, не глядя на него. Медпункт был в конце коридора, за поворотом. Дверь была приоткрыта, и оттуда доносился слабый запах антисептика и карамелек. Странная комбинация, но Шота знал её наизусть. Он бывал здесь достаточно часто, чтобы этот запах стал почти родным. Секиджиро довёл его до двери и замялся. Его обычная уверенность куда-то пропала. Он переминался с ноги на ногу, не зная, что делать дальше. Потом кашлянул и сказал, довольно неловко для своей привычной спеси: — Ну... я оставлю тебя на мадам Шузенджи. Ей виднее. Шота снова кивнул. Секиджиро постоял ещё секунду, словно хотел что-то добавить, но так и не нашёл слов. Развернулся и ушёл, закрыв за собой дверь. — Айзава Шота, — раздался знакомый голос, и мадам Шузенджи уже выглядывала из-за ширмы. Она была невысокой пожилой женщиной с седыми волосами и строгим взглядом. Таким взглядом обычно смотрят бабушки, когда застают внука за чем-то глупым, но всё равно готовы его простить. — Опять ты. Что на этот раз? Шота опустил руку от лица, и она сразу всё поняла. Поморщилась, качнула головой и показала на кушетку: — Садись. Голову назад не запрокидывай. Наклонись вперёд и зажми ноздри, дыши ртом. Он послушно сел на кушетку. Она была жёсткой, холодной, обтянутой каким-то синтетическим материалом, который прилипал к коже. Он наклонился вперёд, как велела мадам Шузенджи, и почувствовал, как кровь снова потекла вниз, капая на пол. Зажал ноздри. Медсестра подошла, взяла его за подбородок и повернула его лицо к свету. — Ну-ка, посмотрим... Да, прилично досталось. Нос, думаю, цел, но синяк будет знатный. — Она отпустила его и пошла к шкафчику, доставая всё, что нужно. — Волейбол? — Угу, — промычал Шота, потому что говорить было тяжело. — Мяч в лицо? — Угу. Она вернулась с ватой, смоченной в чём-то холодном, и начала осторожно вытирать кровь с его лица. — Сиди смирно, — велела она. — И дыши ртом! Глубоко. Мадам Шузенджи работала молча, ловко и быстро, и Шота просто сидел и смотрел в пол, на красные капли, которые уже начали высыхать. — Держи, — она сунула ему в руку холодный компресс. — Прижми к переносице. Минут десять посиди так. И не ложись. Шота постарался прижать его и кое-как кивнул. Мадам Шузенджи села на стул напротив него, скрестила руки на груди и посмотрела на него, как на провинившегося ребёнка. — Ты опять не спал. Шота молчал. Тёмные круги под его глазами говорили сами за себя — такие глубокие, что казалось, будто их нарисовали углём. Он знал, что они там. Видел же себя в зеркале каждое утро. Просто не придавал этому значения. — Шота, — она вздохнула, и в её голосе было столько усталости, что ему стало даже неловко. — Ты частый гость у меня. Слишком частый! То голова болит, то голодный, то не мог встать с утра. И каждый раз я вижу одно и то же: ты не спишь, не ешь, не заботишься о себе. Что с тобой? Он пожал плечами. Что он мог ей сказать? Что ему всё равно? Что он просто забывает поесть, потому что еда кажется лишней, ненужной? Что он не может заснуть, потому что голова полна мыслей, которые крутятся и крутятся, не давая отключиться? Что иногда ему кажется, что весь мир движется слишком быстро, а он застрял на месте и не может догнать его, и от этого становится так тяжело, что хочется просто лечь и не вставать? — Я просто устал. Мадам Шузенджи посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом снова вздохнула, встала и подошла к своему столу. Открыла ящик, достала оттуда маленькую жестяную коробочку и вернулась к нему. — На, — она протянула ему коробочку. — Мятные леденцы. Твои любимые. Возьми несколько. Шота взял коробочку одной рукой, открыл её. Там лежали зелёные леденцы в обёртках. Он взял три штуки, сунул в карман и вернул коробочку обратно. — Спасибо, — пробормотал он. Мадам Шузенджи села обратно на стул и сложила руки на коленях. — Шота... Я не могу заставить тебя заботиться о себе. Но я могу сказать тебе вот что: если ты будешь продолжать в том же духе, однажды ты просто не встанешь. Он молчал. Кровотечение остановилось. Нос всё ещё болел, голова всё ещё гудела, но стало немного легче. — Ты должен есть, — продолжила она. — Нормально есть, не эти твои сухие крекеры из автомата! Ты должен спать. Хотя бы восемь часов. И ты должен... — медсестра замолчала, подбирая слова, — ты должен найти что-то, ради чего стоит вставать по утрам. Потому что без этого ты просто существуешь, дорогой. А существовать — это не жить. Шота опустил взгляд. Он не знал, что ответить. Не знал, что вообще сказать. Она была права — он существовал, а не жил. Вставал, ходил в школу, сидел на уроках, возвращался домой, ложился спать. Или не ложился. Какая разница? Всё это казалось ему таким бессмысленным, таким пустым. Как будто он шёл по кругу снова и снова и никуда не приходил. — Я... попробую, — сказал он, хотя сам не верил в эти слова. Мадам Шузенджи, похоже, тоже не поверила, но промолчала. Просто кивнула, встала и похлопала его по плечу. — Иди, — сказала она. — Урок уже кончился. Пора домой. Шота встал с кушетки, убрал компресс и осторожно потрогал переносицу. Больно, но терпимо. Футболка была в крови, но это уже не имело значения. Он кивнул мадам Шузенджи, сказал ещё раз «спасибо» и направился к двери. Когда он уже был на пороге, она окликнула его: — Шота. Он обернулся. Она смотрела на него с грустной улыбкой. — Ты не один. Помни об этом. Шота не ответил. Просто кивнул и вышел, закрыв за собой дверь. Коридор снова встретил его тишиной и солнцем, которое всё ещё било в окна. Шота пошёл медленно, держась за стену. Голова всё ещё кружилась. Леденцы в кармане шуршали при каждом шаге, и он подумал, что, может быть, съест один по дороге до дома.       Путь домой был не из лёгких. Одной рукой он придерживал лямку рюкзака, который тянул плечо вниз. Он даже не переоделся. Просто накинул кофту, забрал вещи из раздевалки и пошёл. Футболка всё ещё была в крови, нос всё ещё болел, и всё, чего он хотел, — это дойти до дома, лечь на кровать и не двигаться до конца дня. Или до конца недели. Или вообще до конца существования, если это было возможно. Парк был почти пуст в это время дня. Деревья уже начали сбрасывать листья — жёлтые, оранжевые, местами красные, — они шуршали под ногами, когда Шота шёл по тропинке. Если бы не нос, день мог бы быть даже неплохим, вновь подумал Шота. Но нет. День был дерьмовым, и Шота просто хотел, чтобы он поскорее закончился. И тут он услышал за спиной топот. Громкий, неровный, как будто кто-то бежал, не разбирая дороги. Потом — дыхание. Тяжёлое, прерывистое, с хрипом на вдохе. Шота поморщился и ускорил шаг, надеясь, что это не к нему. Но, конечно, это было к нему. — Айзава! Шота сжал зубы так сильно, что челюсть заболела. — Эй, Айзава, стой! Нет. Только не это! Хуже Секиджиро мог быть только Хизаши Ямада. Хизаши Ямада — самый громкий человек в школе. Может, даже в городе. Может, во всей Америке. Шота не был уверен, но подозревал, что, если бы провели конкурс на самого раздражающего человека на планете, Ямада занял бы первое место, даже не стараясь. Он был из тех людей, которые не знали, что такое тишина. Не знали, что такое личное пространство. Не знали, что такое стеснение вообще. В его голове вечно крутились какие-то странные идеи — одна безумнее другой, — и он ни секунды не сомневался, что весь мир должен их услышать. Он был ярким. Всегда в каких-то нелепых футболках, с причёской, которая торчала во все стороны, с перманентной улыбкой, которая, казалось, никогда не сползала с его лица. Он ходил в школу так, будто шёл на концерт — всегда при параде. Класс его откровенно не любил. Шота помнил случаи, когда Ямаду толкали в коридоре, громко называли его педиком. Ямада обычно отшучивался, делал вид, что ему всё равно, но Шота видел, как на секунду гас свет в его глазах. Шоте было всё равно на это. Ямада его раздражал. Как назойливый комар, честное слово. Если бы Шота мог выбрать человека, с которым меньше всего хотел бы общаться, Ямада был бы в топе этого списка. И вот теперь этот попугай бежал за ним. Шота остановился, потому что бежать было бессмысленно — голова всё ещё кружилась, и, если он попытается ещё ускориться, то просто упадёт. Обернулся. Ямада уже был в нескольких шагах — растрёпанный, красный от бега. — Наконец-то! — выдохнул он, останавливаясь и хватаясь за колени. — Я тебя... звал... не слышал, что ли? Шота молчал, глядя на него с таким выражением лица, будто перед ним стояло что-то неприятное, но неизбежное. — Чего тебе надо? — резко спросил он. Ямада выпрямился, всё ещё тяжело дыша, и посмотрел на него с искренним недоумением. — Как — чего? Мы же проект вместе делаем, ты забыл, что ли? Проект. Шота моргнул. Потом ещё раз. Потом медленно, очень медленно начал вспоминать. История. Мистер Филдс. Парный проект про... что-то там. Движение за гражданские права? Или это была Великая депрессия? Чёрт, он не помнил. Он вообще забыл про этот проект, потому что весь последний месяц был сплошным размытым пятном, в котором дни сливались в одно бесконечное, утомительное существование. А сдавать надо было завтра. — Вот, — продолжил Ямада, явно не замечая, что Шота находится в состоянии лёгкого шока. — Я хотел, чтобы мы у меня сели, сделали всё, я ведь близко к школе живу, но у бабушки гости, понимаешь? А места и так мало, нам там не поместиться, не поработаем нормально. На кафешку денег нет — у меня, по крайней мере, — так что вот, идём к тебе, решено! Он сказал это так легко, так уверенно, будто уже всё решил за них обоих, и Шоте оставалось только кивнуть и пойти. Шота стоял и смотрел на него, пытаясь переварить информацию. Во-первых, откуда у Ямады столько воздуха, чтобы тараторить всё это после бега? Во-вторых, какая наглость — просто взять и решить, что они идут к нему домой, даже не спросив. Шота открыл рот, чтобы сказать что-то вроде «нет, ни за что, иди к чёрту», но Ямада его опередил. — Эй, а что это у тебя там шуршит? — он наклонил голову, разглядывая карман Шоты. — Конфетки, что ли? Дашь одну? Шота закрыл глаза. Сделал глубокий вдох — настолько глубокий и тяжёлый, насколько мог, чтобы Ямада точно понял, как сильно он его раздражает. Полез в карман, достал один из мятных леденцов, которые дала ему мадам Шузенджи, и сунул Ямаде в руку. — Спасибо! — Ямада развернул леденец и сунул его в рот, явно довольный. Потом посмотрел на Шоту и нахмурился. — Слушай, а ты лучше так тяжело не вздыхай, а? У тебя вон какая травма, нос болеть будет, если будешь воздух так резко вдыхать. — Иди за мной, — буркнул Шота, разворачиваясь и снова направляясь по тропинке. — И помалкивай. Оставшуюся часть пути Ямада болтал без остановки. О чём — Шота не слушал. Что-то про музыку, про какую-то группу, которую он видел по телевизору, про то, как он хочет научиться играть на гитаре, хотя пока умеет только на какой-то укулеле. Шота шёл рядом, молча, и пытался представить, что Ямады нет. Что он идёт один, в тишине, как и планировал. Но Ямада был слишком громким, чтобы его можно было игнорировать. Его голос резал слух, как сирена, и Шота подумал, что если он не заткнётся в ближайшие пять минут, то будет худо. Когда они дошли до его дома — малоэтажного здания, — Ямада наконец замолчал. Посмотрел на дом, потом на Шоту, потом снова на дом. — Здесь? — спросил он. — Здесь, — коротко ответил Шота и полез в карман за ключами. Они поднялись на второй этаж и остановились у двери с номером 3. Ямада молчал, что было странно и даже немного тревожно. Шота открыл дверь и вошёл первым. Ямада последовал за ним — и сразу ахнул. — Ого, — сказал он, и голос его был полон какого-то детского восторга. — Вот это да! Шота обернулся и увидел, как Ямада стоит на пороге, разинув рот, и смотрит на квартиру так, будто только что попал в музей. Квартира была просторной, чистой. Стены с хорошими обоями, деревянный пол, мебель выбрана со вкусом. Всё аккуратно, всё на своих местах. Шота следил за этим, потому что беспорядок его раздражал. Ямада второпях сбросил кеды — один улетел к стене, второй остался посреди коридора — и сразу зашёл внутрь, как будто был здесь сто раз. Осмотрелся, прошёлся по гостиной, заглянул на кухню. — Круто у тебя, — сказал он, всё ещё с этим восторгом в голосе. Шота посмотрел на разбросанные кеды, поморщился и наклонился, чтобы поставить их аккуратно у двери. Ямада, видимо, заметил это, потому что обернулся и усмехнулся. — Извини, — сказал он, но не выглядел особо виноватым. Шота прошёл на кухню, бросил рюкзак на стол и налил себе воды. Выпил залпом, потому что во рту всё ещё было сухо, а в горле першило. Ямада последовал за ним, оглядываясь по сторонам. — А твои родители на работе? Шота поставил стакан на стол и посмотрел на него. — Я живу один. Ямада замер. Моргнул. Потом ещё раз. Потом его глаза расширились, и он уставился на Шоту так, будто тот только что сказал, что живёт на Луне. — Один? — переспросил он. — Серьёзно? Совсем один? — Угу. — Как — один? А родители? — Мама работает за границей. Редко приезжает. — А отец? — Нет отца. Ямада продолжал смотреть на него, и Шота видел, как в его голове крутятся мысли, как он пытается это переварить. Потом Ямада медленно выдохнул и сказал почти с благоговением: — Вау. Я тебе завидую. Шота хмыкнул, но ничего не ответил. Прошёл в гостиную, сел на пол у низкого столика и начал доставать из рюкзака учебник по истории, тетрадь и ручки. Разложил всё аккуратно перед собой, открыл учебник на нужной странице — Великая депрессия, значит, не гражданские права — и приготовился работать. Ямада стоял в дверях гостиной и не садился. Просто смотрел по сторонам. Потом его взгляд упал на что-то в углу, и он подошёл ближе. — Эй, — сказал он, и в его голосе снова появился этот восторг. — У тебя пластинки есть? В углу стояла коробка, заваленная десятками пластинок. Все нетронутые. Подарки от мамы, которые Шота никогда не слушал. Зачем? Они были просто вещами. Способом сказать: «Извини, что не могу быть рядом, вот тебе что-то крутое». — Угу, — сказал он безразлично и снова уткнулся в учебник. Ямада присел перед коробкой и начал разглядывать пластинки, одну вытащил. На обложке, как всегда казалось Айзаве, были изображены какие-то циркачи. Он замер. Держал её в руках осторожно, двумя пальцами за края, будто боялся, что она развалится от одного неверного движения. Шота не видел его лица, но слышал, как тот выдохнул почти благоговейно. — Ты серьёзно? — Шота поднял взгляд. Хизаши обернулся к нему, и в глазах у него было что-то детское. Восторг, что ли. — У тебя оригинальный выпуск «Strange Days»? — Угу, — сказал Шота и подчеркнул строчку в учебнике. «Великая депрессия. Новый курс Рузвельта». Буквы скакали перед глазами. Хизаши никак не давал сосредоточиться. — Боже мой, — Хизаши покачал головой, всё ещё держа пластинку. — Да ты просто преступник, если это пылится здесь. Ты хоть понимаешь, что это такое? — Пластинка, — ответил Шота, не поднимая головы. — Это не просто пластинка! — Хизаши вскинул руки, едва не уронив «Strange Days» на пол. — Это же The Doors! Это легенда! Это... Он замолчал, потому что, видимо, понял, что Шоте всё равно. И был прав. Шоте действительно было всё равно. Это была просто ещё одна вещь, которую мама купила, отправила ему по почте и забыла. Хизаши вернулся к пластинкам. Доставал их одну за другой и читал названия вслух. — «Led Zeppelin»... «Fleetwood Mac»... «Queen»... Боже, да у тебя тут целая коллекция! — он обернулся, и в голосе было столько энергии, что Шота почувствовал усталость просто от того, что его слушал. — Ты их вообще слушаешь? — Нет. — Почему?! — Не хочу. — Но это же... Хизаши замолчал. Посмотрел на Шоту долгим взглядом, в котором было непонимание, смешанное с чем-то ещё. Может, разочарованием. — Ладно. Хорошо. Тогда я буду слушать. Он подошёл к проигрывателю — старому, с потёртыми углами и облупившейся краской, который стоял на полке и которым Шота не пользовался ни разу. Хизаши покрутил что-то, нажал кнопку, и проигрыватель ожил — заскрипел, затрещал, будто не верил, что его вообще включили. Потом игла опустилась на пластинку, и в комнате стало тише. Потом — первые аккорды. Хриплые. Дрожащие. Голос звучал так, словно исполнитель знал, что поёт лишь для двух мальчишек в комнате. Звук из проигрывателя сильно отличался от звука из колонок. Шота замер. Ручка зависла над тетрадью. Он не хотел слушать эти песни. Но они уже звучали, и он не мог их выключить, не встав и не подойдя к проигрывателю, а это означало бы признать, что они его беспокоят. Хизаши стоял у проигрывателя с закрытыми глазами. Покачивался в такт еле заметно. На лице было что-то смущающе спокойное. Интимное, что ли. Как будто он забыл, что в комнате кто-то ещё есть. — Ты знаешь, что это за альбом? — спросил он, не открывая глаз. Шота не ответил. Смотрел на него и чувствовал раздражение, которое не мог объяснить. Хизаши умел быть везде. Не специально — просто тот факт, что он вечно лез чуть ли не под кожу, раздражал. — Он как очень странное путешествие, — продолжил Хизаши, всё ещё с закрытыми глазами. Голос его стал другим. — Слушаешь — и будто идёшь по заброшенному городу. По улицам, которые были важны кому-то когда-то, но все забыли. И ты слышишь тысячу голосов. Понимаешь? Шота не понимал. И не хотел понимать. Он хотел, чтобы Хизаши заткнулся, сел за стол и начал наконец делать этот чёртов проект, чтобы они могли его закончить и разойтись. — Я не слушал, это мама купила. Хизаши наконец открыл глаза. Посмотрел на него. Фыркнул. — Ну, допустим. Но это не меняет того, что он у тебя есть. А ты его не слушаешь. Это как купить велосипед и повесить его на потолок. Или завести собаку и запереть её в комнате, чтобы она не бегала. Грех, короче! Хизаши развернулся и плюхнулся на диван. Запрокинул голову, уставился в потолок. — Это музей, а не квартира. Чёрт, я бы тут поселился! Шота пытался вернуться к написанию. Он читал одну и ту же строчку третий раз подряд и не мог понять, о чём она. Хизаши вдруг вскочил с дивана — так резко, что Шота вздрогнул. — А ещё у тебя Sega! — он уже был у приставки, присел перед ней на корточки, начал разглядывать коробку. — Целая Sega, блин! И ты даже не распечатал! Взял коробку в руки, повертел и сдул пыль, из-за которой чихнул. — Ты реально живёшь в какой-то параллельной вселенной, чувак. Ты понимаешь, что это? — он обернулся к Шоте, и в глазах был тот же детский восторг. — Это же целое детство! Ты мог бы быть королём школы, если бы просто пригласил народ играть! Шота смотрел на него и думал о том, как сильно он хочет, чтобы Хизаши замолчал. Просто замолчал. Хотя бы на минуту. Но Хизаши продолжал. Всё говорил без умолку, как надрессированный попугай. — Сколько тут игр... «Sonic», «Streets of Rage», «Mortal Kombat»... Боже, да ты просто хранишь у себя сокровище и даже не знаешь! Шота положил ручку и закрыл тетрадь. Посмотрел на Хизаши долгим, усталым взглядом. — Ямада, мы должны делать проект. Помнишь? Проект, который нужно сдать завтра. Хизаши замер. Посмотрел на коробку в руках. Потом на Шоту. Потом снова на коробку. — Ну... — начал он, и в голосе появилась неуверенность. — Да, проект. Конечно. Только... — он поднял коробку, как будто это был весомый аргумент. — Ты же не можешь просто не играть в это. Это преступление. Серьёзно. Шота тяжело вздохнул, пытаясь донести до Хизаши всю глубину своего раздражения. Но Хизаши, похоже, не понял. Или понял, но не обратил внимания. — Давай так, — в голосе появилась та самая уверенность, которая обычно означала, что он уже всё решил. — Мы сыграем один раунд. Один! Буквально десять минут. А потом сядем и сделаем проект. Честно. Обещаю! Шота знал, что это плохая идея. Если они начнут, то точно не остановятся на одном раунде — это ведь Хизаши. Проект так и останется недоделанным, и завтра им придётся что-то придумывать на ходу. Но ещё он знал, что если сейчас не согласится, Хизаши не отстанет. Будет ныть, пока Шота не сдастся. А Шота уже устал. Устал от сегодняшнего дня, от мяча в лицо, от медпункта, от этой чёртовой квартиры. Устал от того, что приходилось всё время держать себя в руках, всё время контролировать, всё время быть тем, кто справляется. — Один раунд. Хизаши расплылся в такой искренней улыбке, что Шота даже не смог на него злиться. — Один раунд! — торжественно повторил он. Хизаши возился с приставкой, как ребёнок с новой игрушкой. Он распутывал провода и искал нужные разъёмы, бормоча себе что-то под нос. Шота сидел за столом и смотрел на него со смесью раздражения и какой-то странной покорности. Он ведь уже согласился. Теперь оставалось только дождаться, пока это закончится. — Так, — Хизаши воткнул последний провод в телевизор и откинулся назад, довольный. — Готово. Теперь нужен картридж. Он полез обратно в коробку, достал картридж — «Sonic the Hedgehog» — и поднёс его ко рту. Дунул. Шота поморщился. — Это обязательно? — спросил он. — Конечно обязательно, — Хизаши посмотрел на него с таким видом, будто Шота только что усомнился в законах физики. — Иначе не заработает. Это классика! Все так делают. Он вставил картридж в приставку, нажал кнопку питания, и телевизор ожил. Экран мигнул, появился логотип Sega, потом заиграла бодрая музыка. Хизаши засиял. — О да, — сказал он, протягивая Шоте джойстик. — Вот это я понимаю! Шота взял джойстик. Посмотрел на него. Пластиковый, с кнопками, которые щёлкали под пальцами. Он никогда раньше не держал его в руках. Мама прислала эту приставку больше года назад — на день рождения, кажется, Шота не помнил. Он просто поставил её и забыл. Зачем ему вообще нужна была приставка? Чтобы играть одному? Или напоминать себе, что у него нет друзей, которых можно было бы пригласить? Но сейчас, держа джойстик в руках, он вдруг почувствовал что-то странное. Не радость — нет, точно не радость. Скорее любопытство. Или просто желание отвлечься. — Готов? — Угу, — сказал Шота, и Хизаши нажал «старт». Игра началась. Соник побежал так быстро, что Шота сразу врезался в первого же врага и потерял кольца, которые рассыпались по экрану золотом. Хизаши засмеялся. — Эй, осторожнее! Надо прыгать! — Я знаю, — буркнул Шота, хотя не знал. Он понятия не имел, как играть в эту игру. Просто нажимал кнопки наугад и надеялся, что что-то получится. Не получилось. Соник снова врезался, на этот раз в шипы, и упал. «Game over». — Ещё раз, — сказал Хизаши, и они начали заново. И снова. Где-то на пятой попытке Шота начал понимать, как это работает. Нужно только прыгать вовремя, собирать кольца и не врезаться во всё подряд. Это было просто! Нажимай кнопки в правильном порядке — и всё получится. Ему это понравилось. Нет, не понравилось. Понравилось — это слишком громкое слово. Скорее... успокоило. — О, неплохо! — Хизаши подался вперёд, наблюдая, как Шота проходит сложный участок. — Ты быстро учишься. Шота был слишком сосредоточен и не мог ответить. Соник прыгал, крутился, собирал кольца, и Шота чувствовал, как что-то внутри него расслабляется. Напряжение, которое он держал весь день, наконец начало отпускать. Он просто играл. И где-то в процессе — он не заметил, когда именно — перестал раздражаться на Хизаши. Тот сидел рядом, комментировал каждый прыжок, каждую ошибку, смеялся, когда Шота падал, подбадривал, когда удавалось пройти сложный участок. И это не было противным. Не было навязчивым. Это было... нормально. Почти приятно, если честно. Когда Соник наконец добрался до финиша уровня и на экране вспыхнуло «Sonic has passed», Хизаши вскинул руки вверх. — Да! Ты сделал это! Ещё раз? — спросил Хизаши, и в голосе была надежда. Шота посмотрел на часы. Прошло не десять минут. Прошло пятнадцать. Может, больше. Проект всё ещё лежал на столе, нетронутый. Они ничего не сделали. Но Шота всё равно кивнул. — Ещё раз. Хизаши выбрал следующий уровень, и они начали снова. Время шло. За окном темнело. Музыка из проигрывателя всё ещё играла — пластинка закончилась, Хизаши встал и поставил другую. Теперь звучала «Queen» — что-то весёлое, ритмичное, и Шота поймал себя на том, что кивает в такт, пока Соник бежит по экрану. Они играли по очереди. Хизаши брал джойстик, проходил уровень, возвращал Шоте. Шота проходил — возвращал Хизаши. Они наконец-то говорили. Хизаши говорил — конечно, он не мог молчать долго. Рассказывал про школу, про учителей, про то, что у них с друзьями есть группа. — Ты когда-нибудь думал, чем хочешь заниматься? — спросил он, передавая джойстик. Шота пожал плечами. — Нет. — Совсем? — Совсем. Хизаши посмотрел на него с любопытством. — А хочешь подумать? — Нет, — сказал Шота, и это была правда. Он не хотел думать о будущем. Будущее казалось таким далёким, таким нереальным. Как будто его вообще не существовало. Он просто жил день за днём, и этого было достаточно. Или недостаточно, но он не знал, что ещё делать. Хизаши кивнул, но ничего не сказал. Просто вернулся к игре. Когда они прошли ещё три уровня и на экране снова появилось «Game Over», они наконец остановились. Положили джойстик. Сели на пол, спинами к дивану, и просто сидели, слушая музыку. Крутилась уже совсем другая пластинка. Теперь играли «The Beatles» — что-то медленное, спокойное. Шота закрыл глаза и откинул голову на диван. Устал. Но не так, как обычно. Обычно усталость была тяжёлой, давящей, такой, что хотелось просто лечь и не вставать. А сейчас была другая усталость. Лёгкая. Приятная, что ли. — Знаешь, — сказал Хизаши тихо, и голос его был непривычно серьёзным, — я рад, что мы сегодня сюда пришли. Шота открыл один глаз. Посмотрел на него. — Почему? Хизаши пожал плечами. — Не знаю. Просто... рад. Обычно я с бабушкой сижу. Или мы с друзьями репетируем, если их родители отпустят. А тут — пластинки, игры, ты. — Он засмеялся. — Это круто, короче. Шота не знал, что ответить. Поэтому просто кивнул. Они ещё немного посидели в тишине. Потом Хизаши встал, подошёл к проигрывателю. Пластинка закончилась, игла царапала по концу диска. Он поднял её, перевернул диск, опустил обратно. — Вот, — сказал он, возвращаясь и снова садясь рядом. — Сейчас будет мой любимый момент. Слушай. Музыка началась. Медленная, мелодичная. Что-то о вчерашнем дне. Шота слушал. Где-то в процессе он понял, что ему даже не хочется выключать её. Музыка была... хорошей. Просто хорошей. Они сидели. Слушали. За окном совсем стемнело. В комнате горела только одна лампа — тусклая, с жёлтым светом. Хизаши протянул руку — не касаясь Шоты, просто положил её на пол между ними ладонью вверх. Шота посмотрел на неё. Потом на Хизаши. Тот не смотрел на него. Смотрел в потолок, слушал музыку, и на лице было то же самое спокойное выражение, что и раньше у проигрывателя. Шота не отодвинулся и не убрал свою руку, так и оставил рядом с рукой Хизаши — не касаясь, но близко. Проект так и остался лежать на столе, недописанный. Завтра им таки придётся что-то придумывать. Но сейчас Шоте было всё равно. Сейчас он просто сидел в полутёмной комнате, слушал музыку и чувствовал, что рядом есть кто-то ещё. И это было... хорошо.