The Tartered Dragon - Aegon, Son of Baelon

Середина 110 года от З.Э. — Ступени ПОВ Лорда Корлиса Он стоял на баке корабля, не отрывая взгляда от тускнеющего дыма, который еще день назад, вероятно, застилал весь горизонт — дыма, поднимавшегося над руинами крепости, выстроенной ими на северном утесе Кровавого Камня. Внутри него вскипала ярость; лицо исказилось в уродливой гримасе, а глаза, полные гнева, буравили руины. На этом острове стоял гарнизон в тысячу мечей, а стены должны были удерживать крепость лунами, и всё же она пала всего через семь дней после того, как они отплыли к Последнему Приюту. Тот снова стал жертвой морской атаки флота, пришедшего то ли из Дорна, то ли из Тироша. Он слышал, как его брат Веймонд выкрикивает приказы своим людям. Эти приказы повторялись на остальных сорока пяти кораблях, шедших вместе с ним обратно к этой скале после того, как они «усмирили» Последний Приют. Вскоре почти сотня лодок была направлена к Кровавому Камню на поиски любых остатков врага, хотя Корлис горько сомневался, что кто-то из них остался на острове — по крайней мере, там, где над головой было открытое небо. Прошли часы, и к наступлению вечерних сумерек его люди вернулись. Как и ожидалось, ни выживших, ни врагов не обнаружили — только трупы. Судя по всему, большинство защитников погибли уже после того, как сдались на милость врага. Корлис испытал мимолетное удовольствие, узнав, что предатели умерли мучительной смертью: их тела были изрублены и брошены на растерзание птицам и зверью. Это была самая высокооплачиваемая армия наемников Деймона, и они с огромным рвением предпочли отсидеться в стороне от боев за возвращение островов, считая, что их единственная задача — удерживать остров любой ценой. «Одним наемным войском меньше кормить». Возможно, и вовсе последним. Скатертью дорожка. Однако мгновение триумфа длилось недолго. Это ничуть не уняло гнев, бушующий в его сердце. Он с силой швырнул серебряный кубок о стол из твердого дерева; резкий грохот мгновенно заставил замолчать всех спорящих и жалующихся людей в его каюте. — Довольно, — произнес Корлис резким голосом, в котором сквозила тяжелая ярость. Он впился ледяным взглядом в своих племянников, Дейрона и Рогара, а затем обвел глазами вассалов, прибывших на его корабль. — Довольно… этого достаточно, — сказал Корлис с нахлынувшим на него смертельным спокойствием. Буря, бушевавшая внутри и заставлявшая его кипеть от злости, внезапно утратила свою ярость и неистовство. Хватит. Столько золота потрачено… Столько золота пущено на ветер… Будь проклята Триархия. Будь прокляты паршивые дорнийцы. Будь прокляты эти чертовы Таргариены! С него хватит. Годы… годы он провел на этих никчемных камнях, годы тратил свое золото и своих людей на эту проклятую войну, только чтобы терять всё больше и больше с каждым прожитым днем! — Мы не сможем удержать эти острова, — продолжил Корлис. Люди в каюте хранили молчание, ожидая его слов. Признание было горьким, но Корлису пришлось принять реальность такой, какая она есть. Его гордость была уязвлена, но он умел вовремя понять, когда дело проиграно. — Мы позволили им выскользнуть из наших рук, — слова едва сорвались с его губ. Лишь слабая утеха от того, что этот провал случился не по его прямой вине, позволила ему признать поражение. «Нет, это не на моей совести. Ни капли. Всё это лежит у ног Визериса с его безрассудством, да и Деймон далеко не безгрешен», — горько подумал Корлис. Деймон с самого начала был проблемой: он предпочитал махать Темной Сестрой больше, чем ездить верхом на Караксесе. Желание лично снести голову Кормильцу Крабов привело к тому, что корсары маневрировали между ними от острова к острову. Множество их людей — и Веларионов, и наемников — бесплодно погибли в первый же год. И даже когда Деймон признал необходимость патрулировать небеса и сжигать вражеские корабли, пресекая их побег, проблема обхода их сил на островах оставалась нерешенной. Лишь позже, когда они наконец решили проявить терпение в завоевании и наняли волантийских капитанов на золото браавосийцев для блокады, им удалось по-настоящему закрепиться на островах. Они морили нечисть голодом остров за островом, пока все крупные и мелкие клочки суши не были очищены окончательно, и пещеры перестали быть безопасным убежищем для сопротивления. Издевательская ухмылка едва не появилась на его лице при воспоминании о моменте, который заставил Деймона наконец прислушаться к его советам. Эту память он будет лелеять вечно. Новости с Базиликовых островов и о судьбе, постигшей их от рук принца Эйгона Старшего — то, что луны спустя назовут «Истреблением на Базиликовых островах», — привели Деймона в такую ярость, подстегнутую ревностью, что он едва не вскочил на Караксеса, чтобы лететь в Тирош и сжечь его дотла. Только предупреждения Корлиса о последствиях — намеки на изгнание и наемных убийц, если он посмеет сжечь Вольный Город — удержали опасного принца. По правде говоря, он опасался за торговые связи Дрифтмарка, если война выйдет за пределы Ступеней — это было последнее, чего он желал, и именно поэтому он убедил Деймона действовать здесь. И, по правде говоря (хотя он признался бы в этом только самому себе), он уже жалел, что отговорил Деймона от прямого нападения на Триархию, учитывая нынешние события. Враги явно осмелели из-за оков, которые наложил на них Визерис. Он был уверен, что они знали: Визерис не позволит им выступить против Триархии или Дорна. И теперь всё развалилось. Всего через несколько лун после того, как он короновал Деймона Королем Ступеней, в эти проклятые края из портов Тироша прибыли свежие флоты с тысячами людей. В каждом флоте было не более двадцати пяти кораблей — достаточно, чтобы перевозить захватчиков, и достаточно мало, чтобы прятаться в сотнях широких заливов. Конфликт, который они считали оконченным, вспыхнул вновь, будто и не прекращался — враг стал мудрее, лучше снабжен и информирован, чем те корсары, с которыми они сражались прежде. Шесть островов, включая Кораблекрушение на северо-востоке, пали в течение считанных дней. Гарнизонам, оставленным ими, пришлось либо бежать, либо погибнуть до последнего человека. Это стало началом борьбы, по сравнению с которой предыдущие годы войны казались не более чем мелкими стычками в Марках. Как бы эффективно ни действовал Деймон — Корлис презрительно хмыкнул про себя — сжигая любой флот, который ему удавалось поймать (а их было уже пять), корабли продолжали прибывать. Попытки выморить голодом людей Триархии, засевших на островах с запасами еды на год вперед, стали разорительными. Даже с золотом Браавоса и теми жалкими крохами, что выделял Визерис, они не могли нанять достаточно людей, чтобы полностью усмирить архипелаг или удержать его против тысяч врагов. «И Кровавый Камень, где стояла четверть их армии, не продержался и недели против Триархии». — Принц Деймон не будет доволен, — произнес его племянник Рогар, сын его покойного брата Джекейриса. На его лице было тревожное выражение, и это вновь превратило утихающую бурю внутри Корлиса в ярость. — Мне плевать, будет Деймон доволен или нет! — гневно взревел Корлис, впившись ледяным взглядом в племянника и сдерживая те более заслуженные проклятия, которыми он хотел наградить принца… пока что. Деймон, возможно, не был так виноват в этом провале, как Визерис, но он определенно был причастен к этой неудаче. — Убирайтесь! Все, кроме моего брата, — с отвращением бросил Корлис, отворачиваясь. Все вышли, и вскоре он остался наедине с братом, который хранил молчание во время всех споров. — Тебе нечего сказать? — спросил Корлис, глядя на брата. Веймонд тонко улыбнулся и пожал плечами: — Я склонен согласиться, — он внимательно посмотрел на Корлиса, прежде чем продолжить. — Учитывая, что ты не желаешь втягивать в эту войну Лейнора… Корлис бросил на брата тяжелый взгляд при упоминании своего наследника. Раньше такой взгляд заставил бы Веймонда стушеваться, но теперь тот, закаленный в боях, остался невозмутим. — Я не вижу возможности выиграть эту войну по тем правилам, которыми мы связаны. И даже если бы могли — у нас нет людей, чтобы удерживать эти острова. Веймонд слегка нахмурился, откидываясь на спинку стула. — Сомневаюсь, что даже всех мужчин Дрифтмарка, от мала до велика, хватило бы, чтобы обезопасить эти скалы. С Дорном на западе, Тирошем и Миром на востоке — и все они объединены общей целью — шансы закрепиться на этих никчемных островах были практически нулевыми. Это было очевидно. Ирония заключалась в том, что любое грызня между этими проклятыми врагами сошла на нет с их появлением на Ступенях. — Нет, — Корлис покачал головой. — Даже если бы мы отозвали моих людей обратно и собрали ополчение из простолюдинов острова, в долгосрочной перспективе мы бы только потеряли еще больше. Он отправил половину своих кораблей и три пятых своих людей обратно на Дрифтмарк, когда короновал Деймона. По правде говоря, он был этому рад. Меньшее количество людей сделало его осторожным, и, скорее всего, он потерял бы большую часть своего войска, прежде чем признал бы поражение. — Значит, отплываем сегодня ночью, — сказал Веймонд после нескольких мгновений тишины. Корлис сжал спинку стула, затем вздохнул и кивнул. — Да. Пора. Я отправлю корабль к Деймону из вежливости, — Корлис криво и желчно улыбнулся, отчего Веймонд фыркнул. — Постарайся отправить капитана, по которому не будешь скучать, — пробормотал Веймонд, и Корлис понимающе вздохнул. — Уже планировал именно это, — ответил Корлис, чувствуя, как на него накатывает усталость, и присел. — Он ведь не сдастся, верно? — спросил Веймонд. Корлис поднял взгляд на брата. — Нет. По крайней мере, не сразу. Он сочтет это предательством, а этим человеком движут эмоции, — Корлис помолчал. — Нам будет выгодно продолжать снабжать Деймона и его наемников… какое-то время. — Думаешь оставить дверь открытой для принца? — размышлял вслух Веймонд, вскинув бровь. — Он много кто, но точно не дурак. Он увидит всё как есть. — Возможно, и увидит, — согласился Корлис. — Но он также будет знать, что я — единственный, кого он еще может назвать союзником. Браавосийцы прекратили финансирование, когда узнали, что Деймон коронован. Это золото скоро иссякнет, если уже не иссякло. — Нанимать волантийцев, их злейших врагов, было можно, но корона на голове — это уже чересчур, — со смехом сказал Веймонд. — Вероятно, они давно хотели прекратить поддержку. Коронация Деймона стала удобным моментом, чтобы сделать это без потери лица или обвинений в двуличии, — сказал Корлис брату. Кроме того, размышлял он про себя, экономическая война, которую они вели против Мира, окупилась: теперь во всем Вестеросе и Эссосе не было места, где не покупали бы браавосийское стекло вместо мирийского. Один из его осведомителей в Пентосе также передал ему сведения о том, что мирийские корабли, бороздившие Узкое море, необъяснимым образом «терялись» в пучине. Корлису не составило труда поверить, что браавосийцы использовали это как прикрытие, чтобы нанести Миру такой урон, после которого те будут вынуждены закрывать глаза на перемещения браавосийского флота — и, судя по всему, затея удалась. «А судя по тому, что доносится из дома, предыдущий Морской Владыка, умерший четыре луны назад, тоже стал политической жертвой, на которую списали «растрату казны», — с гримасой подумал Корлис. Это был еще один клубок проблем, с которым ему предстоит разобраться, учитывая, что его дочь была помолвлена с наследником покойного. Корлис тряхнул головой. — Неважно, — произнес он и добавил: — У Деймона не будет причин мстить мне. Деймон будет недоволен, это так, но всё же он позволит кораблям Корлиса проходить через подконтрольные ему проливы. Это даст Корлису время, чтобы вновь наладить торговлю за пределами Узкого моря. Нескольких многообещающих слов тут и там будет достаточно, чтобы поддерживать в принце надежду на помощь Корлиса в будущем. Разумеется, он не собирался этого делать, да и не верил, что Деймон рано или поздно сам не осознает безумство своего завоевания, тем самым освободив Корлиса от любых мнимых обязательств… — Семеро свидетели, у Деймона нет никого, кроме меня или Визериса, кого он мог бы назвать союзником, — сказал Корлис с горечью в голосе, которую тут же уловил его брат. — Мы скоро вернемся в Королевство, брат. Тебе придется обращаться к королю по титулу, иначе он заберет твой язык, — пошутил Веймонд. Корлис рассмеялся, и в этом смехе не было ни капли дружелюбия. Визерис ведет себя как мужчина со стальным стержнем? Ха! Скорее свиньи полетят, чем это случится. Боги, во всем свете остался лишь один человек, которого Корлис презирал сильнее Визериса, и порой случались мгновения, когда он ненавидел Визериса больше, чем даже этого самодовольного хайтауэрского выскочку. Он надеялся, что Джейхейрис взирает из своих Семи Преисподних с ужасом на то, что он сотворил с Железным Троном. Человек, столь же непригодный для престола, каким когда-то был Эйнис, но, к несчастью, под рукой не оказалось Святого Воинства, чтобы поднять восстание в Королевстве и отправить Визериса в преждевременную могилу. Подумать только, что Визерис — семя Бейлона Храброго… Он мог быть обижен за свою жену, когда Джейхейрис обошел её в пользу Бейлона, но со временем он неохотно признал этот выбор. Но Визерис? Человек, которого он считал недостойным короны, и чьи поступки с момента коронации лишь подчеркивали его никчемность… этот бесполезный, никудышный мешок из плоти и костей… Любой, в ком была хоть крупица мудрости, понимал опасность перехода Ступеней в руки Триархии, но этот дурак предпочитал слушать змею, нашептывающую ему на ухо призывы к осторожности, в то время как Дрифтмарк и Королевская Гавань несли тяжелые убытки из-за пошлин и потери кораблей. Даже сейчас, когда вмешательство Вольных Городов и Дорна стало неоспоримым, а в Красный Замок были доставлены многочисленные доказательства, Визерис всё равно отказывался действовать. Теперь стало ясно: если не бросить всю мощь королевства против Триархии и Дорна, Ступени окончательно достанутся им. Но нет, глупец внимал словам из Хайтауэра так, словно они были абсолютной истиной, а не ядом. Боги, это было бы смешно, если бы не было так прискорбно: столь корыстная тварь оказалась единственным человеком, имеющим влияние на Визериса. Корлис тряхнул головой, отгоняя бесполезные злые мысли, и поднялся. — Сообщи флоту, что мы возвращаемся. Путь домой поможет ему прояснить разум перед возвращением. Веймонд встал и вышел исполнять поручение, оставив Корлиса наедине со своими планами на будущее. Он знал, что Ступени падут, но понимал, что сможет… справиться с этой проблемой, если сыграет тонко. Его взгляд скользнул по карте на столе и устремился на юг. Эйгон Старший. С момента его победы на Базиликовых островах оборот его кораблей вырос многократно. Да, он знал, что блудный принц торгует с городами работорговцев, но это его не заботило. Важно было другое: Эйгон Старший почти не торговал с Вестеросом. Корлис понимал, что сможет заключить с принцем соглашение, которое поможет существенно возместить его потери. Ему нужен был только повод, и он точно знал, где его найти. Луну назад три корабля Селтигаров прошли через проливы, контролируемые Веларионами. Он выяснил, что они направлялись к Летним островам… к тем самым Таргариенам, что там обосновались. Зачем именно — он не знал, но мог догадаться… и вряд ли ошибался, учитывая, что Селтигарам, кроме их крови, предложить было особо нечего. У Бартимоса Селтигара, наследника острова Клешни, было две дочери: одна лишь на несколько лет младше старшего сына Эйгона, а вторая уже в том возрасте, когда ожидание её расцвета не будет долгим. Младший брат, Эйтан Селтигар, находившийся на тех кораблях, тоже имел дочерей на выданье, а его жена была наполовину Сангласс, наполовину Дарклин — в обоих домах текла валирийская кровь, пусть и разбавленная. Корлис постучал пальцем по дубовому столу, глядя на карту. Он почти забыл об Эйгоне Старшем и его семье до событий на Базиликовых островах — как, вероятно, и всё королевство. Когда Эйгон Старший отбыл, отвергнув лордство, предложенное Визерисом, Корлис счел юношу глупцом, упустившим возможность из-за нежелания проглатывать обиды. Но теперь… Он задавался вопросом, не было ли это озарением — подобно его собственному решению отправиться в самые дальние уголки известного мира в юности, на что не отважился бы ни один другой наследник. Говорили, что число кораблей под его флагом превышало любой другой флот, а суда были больше даже иббенийских китобойных судов… Это, вкупе со слухами о том, что этот Коринф стал домом для десятков тысяч людей (многие из которых были вольноотпущенниками валирийских корней), производящих товары вроде того фарфора, что начал продаваться в последние дни перед его отбытием с Драконьего Камня… Его богатство сейчас должно соперничать с мощью дома Веларионов. Богатство, которое он никогда не заработал бы, останься он в Вестеросе. Возможно, Эйгон Старший поставил на то, что лордство всё еще будет ждать его по возвращении — когда он вернется с богатством, добытым торговлей, с десятками тысяч верных людей и пятью драконами под командованием. А может и больше, учитывая Лиазмаринью — драконицу со странным именем, которая рано или поздно принесет кладку. Вероятность того, что у каждого ребенка Эйгона Старшего будет свой дракон, была пугающе высока. Корлис хмыкнул про себя и покачал головой. Если бы Эйгон Старший не заявил о себе на Базиликовых островах, он и остальные могли бы так и не осознать этого. Смех Корлиса затих, палец перестал стучать по столу. Союз с третьим сыном Бейлона через торговлю и брак — это лучший вариант из доступных, как только он избавится от никчемных браавосийцев, с которыми завяз. Взамен он получит семью драконьих всадников. Касторис — он вспомнил имя наследника Эйгона. Мальчику должно быть около одиннадцати именин, всего несколько лет до того, как он сможет жениться. Его Лейна может быть на восемь лет старше мальчика, но это не беда. Да… — размышлял он. — С союзом с ветвью Эйгона дом Веларионов восстановит и богатство, и власть. По правде говоря, это был единственный путь сохранить влияние в королевстве. Принцесса Рейнира — единственная преграда, которую хайтауэрская тварь не может убрать, к удовольствию Корлиса — была вне его досягаемости из-за помолвки с сыном Деймона, Бейлоном. Корлис слегка нахмурился. Джейхейрис уязвил его этой помолвкой, он чувствовал это всем сердцем. Слухи о бесплодии Эммы ходили давно, прежде чем Джейхейрис заставил Деймона исполнить свой долг… Корлис покачал головой. Нет. Принцесса Рейнира недосягаема. Он подумывал, не подстроить ли Деймону «несчастный случай», чтобы расчистить путь Лейнору, но подозревал, что ничто, кроме смерти самого Бейлона, не позволит этому случиться — а он не был настолько труслив, чтобы желать смерти ребенку, пусть тот и был сыном Деймона. Наследник Эйгона Старшего вполне подойдет, и для самого Эйгона это, несомненно, будет так же выгодно. Ведь… Лейна — наездница Вхагар, и её кровь так же чиста, как и у семьи Эйгона. ***** Середина 110 года от З.Э. — Коринф ПОВ Касториса Касторис отложил дневник и поднял взгляд на отца. Сегодняшний урок был посвящен важности репутации. Как и для других занятий, отец выписал то, что он называл «сценариями» — это слово на греческом не имело точного эквивалента в общем языке или высокой валирии. В записях описывались три разные ситуации: обстоятельства в них различались, но итог был схожим — потеря или подрыв репутации трех человек. Почувствовав, что Касторис готов, отец оторвался от своего письма. Получив одобряющий кивок, мальчик набрал в грудь воздуха и начал: — Репутация — это вид власти. Важная сила, которая не уступает мастерству владения оружием, — произнес Касторис так уверенно, как только мог. Первый сценарий повествовал о человеке, которого жители деревни считали дураком из-за козней завистника — тот когда-то в детстве был им унижен и затаил обиду. «Дурак-который-не-был-дураком» долгие годы игнорировал нападки на свое имя, решив, что мнение односельчан ему безразлично, и просто жил своей жизнью. Однажды у реки он заметил отряд угрожающего вида людей, направлявшихся к деревне. Он поспешил назад, чтобы предупредить соседей. Но над его предостережениями лишь посмеялись — ведь все считали его дураком. Он умолял, взывал к разуму, проклинал их, но над «деревенским дурачком» только потешались. И тогда человек впервые в жизни засомневался в себе. А зря. Разбойники нагрянули в деревню, к ужасу его самого и всех жителей. Деревня была уничтожена, мужчины убиты, а женщины угнаны в рабство. Второй сценарий был похож на первый, но не столь мрачен. А вот третий сценарий Касторису очень понравился. В нем говорилось о великом полководце, известном своей хитростью. Он оказался в окружении огромной армии, имея под рукой лишь горстку воинов. Поражение казалось неизбежным, напади враг прямо сейчас. Но репутация полководца была известна всем, и он использовал её как оружие. Великий генерал сохранял спокойствие: он переоделся монахом и начал играть музыку. Из его лагеря доносились звуки веселья и пиров, а не страха и тревоги, которые подобает испытывать обреченным на гибель. Вражеский полководец заподозрил неладное, занервничал, и в конце концов страх перед поражением в результате какой-то невероятной хитрости и унижение заставили его отступить. — …И? — мягко подтолкнул отец, слегка улыбаясь Касторису и закрывая свой дневник. Взгляд его был проницательным. — И то, что репутация может принести победу, потому что она вселяет страх в сердца врагов и заставляет их совершать ошибки, которых они бы иначе не допустили. Или вовсе заставляет их отказаться от вражды, потому что они боятся последствий. А еще… еще репутация опасна, потому что плохую репутацию почти невозможно исправить, и это обернется бедой и для тебя, и для твоего народа, — Касторис нахмурился, стараясь точнее выразить то, что он вынес из этих примеров. — Хорошо, — одобрительно произнес отец. — Это верное понимание того, что есть репутация. Касторис просиял от похвалы. Отец продолжил: — Репутация — это невидимая рука, которая может как дать тебе что-то, так и отнять. Это способ стать неуязвимым, но и способ тебя ослабить. Это битва, которую ты будешь вести всю жизнь. Подорвать репутацию гораздо легче, чем заслужить, и если ты доведешь дело до её полной потери — вот тогда наступают по-настоящему опасные времена, — серьезно закончил отец, прежде чем улыбка снова вернулась на его бородатое лицо. — Мудрость для репутации — то же самое, что победа для войны, Касторис. А мудрость рождается из опыта и учения. Держи свой разум, уши и глаза открытыми, и тогда тебе хватит мудрости никогда не позволить своей репутации пострадать, — провозгласил он. Касторис обдумал это и кивнул. Мудрость значила знать и понимать, когда нужно действовать, что нужно говорить, а когда лучше промолчать или не делать ничего. Касторис считал, что у него самого хорошая репутация. По крайней мере, ему так казалось, и он спросил отца, так ли это на самом деле. Отец улыбнулся и кивнул: — У тебя действительно добрая слава. Наш народ высокого мнения о тебе. Для своих лет ты уже отлично владеешь мечом, а твое усердие в те времена, когда я был в отъезде, и сейчас, когда ты следуешь за мной тенью, не осталось незамеченным. Когда отец был на войне, Касторис старался помогать как мог… хотя, по правде говоря, помогать получалось мало. Мать не давала ему и братьям особой свободы. Но Касторис заставлял своих товарищей-оруженосцев работать на тренировках в разы усерднее, и это, кажется, тоже шло в зачет. Теперь же он стал старше, и отец брал его на тренировочные площадки армии, обучая военному делу и тому, как полководец должен вести себя с солдатами. — Единственное, что я бы добавил: тебе стоит лучше владеть своими эмоциями. Ты всё принимаешь близко к сердцу, Касторис, и часто это выливается в бесполезное самобичевание, — мягко сказал отец. — Хорошо иметь высокие требования к себе, но плохо топить себя в них. — Я стал лучше в этом, — возразил Касторис, и это было правдой. Он всегда хотел быть похожим на отца и ненавидел моменты, когда у него что-то не получалось. Ему потребовалось много времени, чтобы понять: отец вовсе не хочет, чтобы сын был его точной копией. Он хотел, чтобы Касторис был самим собой. — Стал, — согласился отец. — Но иногда ты показываешь больше раздражения, чем следовало бы. Ты старший сын в нашей семье, на тебя смотрят и люди, и родные. Твое разочарование передается окружающим. Лидер должен быть решительным, а это начинается с умения владеть чувствами. Научись контролировать свой гнев, свои страхи и обиды — и тогда никто не сможет использовать твои эмоции против тебя. Касторис нерешительно кивнул. Он и правда старался меньше корить себя за ошибки, как и обещал отцу, но скрывать чувства было чертовски трудно. Однако он твердо решил продолжать попытки. Их урок продолжился, хотя называть это «уроком» было не совсем верно. Скорее это походило на беседу, где они обсуждали примеры разных людей, о которых знал отец, но о которых Касторис никогда не слышал. Судьбы этих людей всегда различались: кто-то правил мудро, кто-то вел войны, и финалы у всех были разные. Ближе к концу, когда они обсуждали короля, потерявшего трон из-за того, что вассалы покинули его в трудный час, Касторис отвлекся на мысль, которая не давала ему покоя весь последний год. Отец заметил это и велел говорить прямо. — Отец… почему ты не хочешь быть королем? — робко спросил Касторис. Он знал, что многие хотят видеть отца королем, даже люди с Драконьего Камня. Никому не нравилось, что отец отказывается от короны своего народа только потому, что где-то далеко в Вестеросе у него есть старший брат. Отец тяжело вздохнул и устало улыбнулся: — Я ждал этого вопроса, хотя удивлен, что ни ты, ни твои братья не задали его раньше. Отец отвел взгляд, словно уставившись в пустоту. Он молчал довольно долго, и Касторис начал опасаться, что спросил лишнее. — Есть много причин, по которым я не желаю становиться королем, Касторис. Но есть одна, самая главная, из-за которой я этого избегаю, — отец снова посмотрел на сына, и Касторис поразился напряженности его взгляда. — И эта причина — ты, мой мальчик, — тихо произнес отец. Его глаза смягчились. Когда Касторис осознал смысл этих слов, его сердце пронзила острая боль — словно его предали. Отец не хочет быть королем… из-за него? Неужели он… — Касторис, — резкий голос отца оборвал его мысли. — Не смей заканчивать ту мысль, что сейчас написана на твоем лице. — Голос отца стал мягче. — Вспомни, чему я тебя учил: не делай поспешных выводов. Мальчик заставил себя успокоиться, хотя это было нелегко. Его мысли вернулись к урокам — одним из самых первых. Отец учил его и братьев никогда не действовать, не имея в распоряжении всей полноты информации (и, по возможности, проверенной); он говорил, что поступать иначе — безрассудство, которое отдаст тебя на милость удачи, а на удачу полагаются лишь дураки и отчаявшиеся. Отец мягко улыбнулся Касторису и кивнул: — Хорошо. — Затем он вздохнул и провел рукой по бородатому лицу. — Я мог бы выразиться яснее, — пробормотал он, прежде чем тряхнуть головой и снова сосредоточить взгляд на сыне. — Говоря «из-за тебя», я имею в виду, что не желаю обременять тебя всем тем, что несет в себе королевская власть, Касторис, — тяжело произнес отец. — Королевский сан для таких, как мы, — это нечто, способное сожрать нас заживо изнутри. — Я… я не понимаю, — признался Касторис, переваривая услышанное. «Сожрать заживо?..» Отец слегка кивнул и откинулся на спинку стула. — Я объясню, но сначала… скажи мне, что, по-твоему, значит быть Королем? Касторис на мгновение задумался, вспоминая всё, что видел в действиях отца, и ответил: — Король защищает свой народ и правит им. Король праведен и справедлив, но в то же время силен и бесстрашен. Королю должны повиноваться, но он не должен быть тираном. Король заботится о подданных и делает их жизнь лучше. Всё это отец уже воплощал в себе, не имея титула, и Касторис был уверен, что это знают все. Отец усмехнулся: — Таким Король должен быть в глазах народа, согласен. Однако я бы сказал, что первый и важнейший долг Короля — обеспечивать стабильность и порядок на земле и в душах людей. — Он сделал паузу. — И всё же природа королевской власти по своей сути нестабильна, Касторис. Став Королем, ты становишься не просто лидером. Ты — воин, ученый, правитель, септон; ты — само воплощение своего народа. — Это власть, столь же абсолютная, как власть Богов. Ты, как Король, решаешь вопросы жизни и смерти, определяешь судьбы. Ты решаешь, кому жить, а кому умереть, кто будет богат, а кто беден. Эта позиция неизбежно ведет к разложению, в то время как Король обязан быть неподкупным из-за той роли, которую он играет символически и фактически, — голос отца звучал тяжело. Касторис обдумывал это несколько мгновений, прежде чем спросить: — И ты думаешь… что я могу разложиться? Отец посмотрел на него и тепло улыбнулся: — Касторис, ты будешь человеком лучше, чем я. В твои одиннадцать именин я могу без тени лукавства сказать: если я умру завтра, судьба нашего народа и семьи будет в надежных руках на твоих плечах. Касторис побледнел: — Не говори о смерти! — Как бы ни льстила ему уверенность отца, сама мысль о его кончине ужасала мальчика. Отец рассмеялся: — Я не собираюсь умирать в ближайшее время, — с иронией сказал он, подавшись вперед и взъерошив волосы Касториса, после чего снова откинулся назад. Мальчику совсем не нравилось, что отец так легко шутит о подобном. Лицо отца снова стало серьезным: — Тем не менее, хотя я не верю, что испортишься ты, я верю, что само положение Короля станет источником порчи со временем. Природа власти, притягательность короны — это нечто непреодолимое, и жадность принимает разные обличия. Возьми, к примеру, историю Мейгора. Отец пристально посмотрел сыну в глаза: — Мейгор не восстал против своего брата Эйниса, когда Завоеватель умер, хотя было ясно, что Эйнис был человеком мягким и слабым здоровьем. Захоти Мейгор, он мог бы свергнуть брата, убить его и своих племянников в тот самый миг, когда оседлал Черного Ужаса. Его мать, Висенья, вполне могла бы ему в этом помочь. Исходя из того, что ты читал об истории нашего Дома… согласен ли ты? Касториса пугала сама мысль о братьях, убивающих друг друга, но он знал, что Мейгор был чудовищем. — Да, — нехотя ответил он. — Он мог бы убить своего брата. Отец кивнул. — И всё же он не сделал этого — из любви к Эйнису. — Отец нахмурился и заговорил тише. — Но эта любовь не распространилась на племянников, когда Эйнис умер. Мейгор забрал корону вместо того, чтобы присягнуть сыну Эйниса, Эйгону. Он убил его и его дракона в битве, став проклятым цареубийцей. А затем стал им дважды, когда — как минимум — допустил мучительную смерть Визериса, моего двоюродного деда. Отец неопределенно махнул рукой. — То, что было дальше, не так важно для нашего спора. Важно то, как и почему Мейгор взошел на трон. Он мог любить брата, но он также жаждал трона. Его любовь к брату умерла вместе с Эйнисом. Возможно, внешние обстоятельства, вроде Святого Воинства, подтолкнули его, но в конечном счете Мейгор не смог устоять перед искушением власти. И его приспешники тоже не смогли устоять, желая урвать свой кусок. И хотя Мейгор был жесток с детства, узурпация — это участь не только жестоких людей. Очарование власти слишком велико для большинства. Отец устало выдохнул: — А для нашей семьи… для нашей семьи это вдвойне опаснее, ведь у нас есть средства, позволяющие превратить клятвы и законы в пустую бумагу. — Ты имеешь в виду наших драконов?.. — спросил Касторис. Отец серьезно кивнул. — Не будь у Мейгора Балериона, его шансы взять Королевскую Гавань были бы ничтожны. Не будь у него Балериона, он вряд ли смог бы убить Эйгона в бою, учитывая законную поддержку, которую тот имел. Наши драконы, особенно те, что живут больше века, превращают армии и молодых драконов в ничто. — И это возвращает нас к тому, почему я верю, что королевская власть сожрет нас. Наша сила проявляется через драконов, наших спутников жизни, с которыми имеет право связать себя каждый Таргариен. Это делает каждого из нас равным. Мы выше всех в этом мире, и, как бы цинично это ни звучало, я верю, что каждый Таргариен чувствует это. Наша мощь — это угроза самой идее единоличного правления, Касторис. У тебя будут дети, у твоих братьев и сестры будут дети, и у всех них, вероятно, будут драконы. В один прекрасный день среди потомков появится новый Мейгор, который возжелает трон и забудет об узах крови ради власти. Касторис недовольно поморщился, но отец перебил его: — Касторис. Объявлять что-то невозможным просто потому, что тебе противна сама мысль об этом — плохая привычка. Мальчик сжал кулаки и прерывисто кивнул. Отец долго смотрел на него, прежде чем продолжить: — Я боюсь, что настанет день, когда Эламаэрис будет разрушен, а наша репутация и семья погибнут, если наши драконы в великом множестве сойдутся в Танце друг против друга. Поэтому я считаю, что в Эламаэрисе мы не должны возрождать королевскую власть. Вместо этого нам стоит взглянуть на Старую Валирию и на то, как правили они. — Сорок Семей, — глаза Касториса расширились. Отец кивнул с тенью улыбки. — Хотя я надеюсь, что ты и твои близкие не воспримете это как призыв создать сорок разных ветвей дома Таргариенов, — подразнил он сына, и Касторис смущенно ответил взглядом. — В любом случае, — хмыкнул отец, — хоть наши предки и совершили много того, что не стоит повторять, система Архонтов подойдет нашей семье — и нашему народу — куда лучше. — О, — отозвался Касторис, пытаясь вспомнить, что он знал о Фригольде. — Но разве Архонтов не выбирают? — Могут выбирать, — подтвердил отец. — Но Архонт Эламаэриса не будет выборной должностью. Ты станешь Архонтом после меня, а твой сын — после тебя. Но ни я, ни ты, ни твой сын не будем править в одиночку. У нашей семьи будет голос, который будет значить столько же, сколько значили голоса Сорока Семей. — Но почему не сделать как в Семи Королевствах — систему верховных лордов? — неуверенно спросил Касторис. — Разве это не было бы лучше? — Нет, — твердо отрезал отец. — Это порождает проблему знати. Вассалы верховных лордов способны собрать армии, которые вместе в разы превышают силы сюзерена. А ты уже должен знать, к чему приводят корысть и амбиции. Касторис сглотнул и кивнул. Отец приводил множество примеров того, как короли опасно заигрывали со своими вассалами. — У Архоната такой проблемы не будет. Будет одна земля, одна армия и один правящий орган во главе с Архонтом, который принимает советы от членов Дома Таргариенов — от своей семьи. Я понимаю, это трудно осознать сразу, и есть много вещей, которые я еще не объяснил, но теперь ты знаешь хотя бы часть причин, почему я не хочу быть Королем, и что я планирую для тебя, нашей семьи и народа. — Я понимаю, — осторожно кивнул Касторис. Отец посмотрел на него как-то странно, но кивнул в ответ и поднялся. — Ладно. На сегодня хватит. Уверен, мы пропустили начало первых Олимпийских игр. Двумя первыми дисциплинами были отборочные туры по метанию щита и копья — Касторис их не очень любил. А вот если бы они пропустили регби, он бы расстроился. Он почувствовал руку отца на своей шее, когда они вместе выходили из солярия. ***** Середина 110 года от З.Э., порт Коринф ПОВ Эйтана Селтигара Они и их эскорт наконец достигли устья реки, ведущей к Коринфу, завершив это бесконечно долгое путешествие. Стоит признать, что последние пол-луны пути от Лотосового порта были спокойными: они шли вдоль побережья Летних островов, любуясь нетронутыми белыми пляжами. Однако Эйтана поразило то, как часто им встречались корабли под багряно-синими парусами, державшие курс на тот же Коринф. Трижды они натыкались на флотилии числом около десяти вымпелов каждая, пока огибали северные берега Валано на пути к реке. «Патрулируем, гоняем пиратов», — поясняли «посланники», находившиеся на его борту. Однажды ему довелось увидеть корабли-левиафаны, вдвое превосходившие размерами сопровождавшие их карраки; он заметил на их бортах странные квадратные проемы, похожие на двери. В Вестеросе ходили слухи о подобных судах, но когда Королевская Гавань отмахнулась от них, то же сделало и остальное Королевство, решив, что это те же посудины, которые принц Эйгон строил перед своим отбытием. «Похоже, мы ошибались», — криво усмехнулся он про себя. Эйтан поймал себя на мысли: а не согласится ли принц Эйгон продать один такой корабль дому Селтигаров?.. Когда они вошли в устье и начали подниматься вверх по течению, он направился к одному из посланников, который о чем-то спорил с матросом. — Долго еще до порта? — спросил Эйтан, остановившись подле летнийца по имени Кхаксос, не в силах более сдерживать нетерпение. Ему говорили, что порт Коринфа находится в нескольких лигах выше по реке, а сам город — в получасе езды от порта. Эйтану до смерти хотелось увидеть, насколько их… вежливое бахвальство соответствует истине. Кхаксос повернулся к Эйтану с вежливой улыбкой и почтительно склонил голову: — Около часа, господин. Возможно, меньше, если ветер останется благоприятным, что здесь не редкость. Обменявшись еще парой фраз, Эйтан кивнул и оставил человека в покое, вновь устремив взор на реку. Он предпочитал не общаться с этими «посланниками» без нужды. Получив ответы на свои вопросы (по крайней мере, те ответы, которые они соизволили дать), говорить с ними стало почти не о чем. Странный это был народ. Их было четверо: один летниец и трое явно с валирийской кровью в жилах, пусть она и не проявлялась в их чертах в полной мере. Они были вежливы, красноречивы, даже дружелюбны, но Эйтан чувствовал: это не купцы, несмотря на их одежду. «Посланники»… Так они представились при первой встрече. Когда они объяснили, кто они такие и что делают для принца, Эйтан понял, что они сродни вестникам — рыцарям, которым поручают доставку секретных сведений. Впрочем, наблюдая за ними с верхней палубы, Эйтан понимал: судя по той власти и осведомленности, с которой они говорили (знаниям, подобающим скорее лордам), эти люди не были простыми гонцами… как не были и простыми торговцами. Эйтан отогнал эти мысли и сосредоточился на берегах реки. Они шли на полных парусах к городу, о котором ему столько прожужжали уши. Хвастливые речи сулили процветающий город с населением более пятидесяти тысяч душ; гавань, способную принять сотни судов; рынки, где можно найти всё — от драгоценной пурпурной краски до шелковой пряжи — и притом гораздо дешевле, чем в Вольных городах или Королевской Гавани. Он относился к этому скептически. Не верилось ему, что товары могут быть столь дешевы, а город в десятки тысяч жителей мог вырасти за десять лет. Девичья Пристань, город с многовековой историей, имел схожее население, но шел к этому столетиями. Он был почти уверен, что коринфяне преувеличивают, как любят делать эссосцы, когда речь заходит об их богатстве или родословной. Коринф, несомненно, впечатлял — даже на острове Клешни слышали о богатстве принца, нажитом честным или бесчестным путем и приумноженном добычей с Базиликовых островов. Но пятьдесят тысяч жителей? И четыре пятых из них — бывшие рабы? Сомнительно. И всё же, как ни трудно было в это поверить, какая-то часть его разума шептала, что нельзя сбрасывать эти утверждения со счетов. В конце концов, скоро он увидит всё своими глазами, так зачем им врать? Волнение внутри него росло, но его омрачал груз ожиданий, возложенный на его плечи. Он обязан вернуться с результатом. Эйтан вздохнул. Требования отца не выходили из головы, как и страх перед позором в случае неудачи. Когда рыбаки острова Клешни увидели три огромные эссосские карраки, они испугались, что Триархия решила перенести войну на дома Узкого моря, ведь многие из них послали своих людей воевать за принца Деймона. Но страх сменился восторгом, когда выяснилось, что корабли принадлежат принцу Эйгону. Его отец, лорд Селтигар, не пожалел средств на прием моряков, едва прочитав письмо с печатью принца. В письме, написанном рукой Эйгона (что подтвердил брат Эйтана, Бартимос), содержалось приглашение для представителей дома Селтигаров в Коринф и туманные намеки на «возможности», которые будут разъяснены при личной встрече. Бартимос рвался ехать сам, но отец наотрез отказал, опасаясь за безопасность наследника. Вместо него послали Эйтана — «запасного» сына, чья потеря не стала бы для дома катастрофой. Он подчинился, как велел долг. Впрочем, подчиниться было несложно: опасность на Ступенях сейчас была минимальной с начала войны, да и для него самого это был шанс всей жизни. Подвиги принца на Базиликовых островах и слухи о его несметном богатстве означали, что рядом с ним может найтись теплое местечко, если Эйтан сумеет заключить торговый союз — соглашение на поставку фарфора, слоновой кости и прочего. — Сначала добейся союза, — пробормотал Эйтан себе под нос. Успех переговоров во многом зависел от доброй воли принца к дому Селтигаров. Влияние их дома в Королевстве изрядно подсохло после отбытия Эйгона из Вестероса — отец велел «осторожно» намекнуть на это, если принц окажется холоднее, чем они надеялись. Бартимос был недоволен этим решением отца, но спорить с главой дома было бесполезно. И, честно говоря, Эйтан был согласен с отцом. Дому Селтигаров нужно было расти. И если подвернулся такой шанс, его нужно брать любой ценой. Они были одним из трех оставшихся благородных домов Старой Валирии (выскочки из «Старой Крови» Волантиса — всего лишь потомки командиров крестьянских армий, не более). И всё же в Вестеросе они считались мелкой знатью, в то время как Веларионы — дом, когда-то равный им по положению, — теперь считались вторым домом Королевства. Всё благодаря Таргариенам. И Селтигарам нужно сделать то же самое: привязать себя к тому Таргариену, который обеспечит им взлет. Эйтан был уверен, что Эйгон не откажет. В конце концов, дом Селтигаров, и особенно Бартимос, были одними из немногих, кто остался верен третьему сыну Бейлона, когда пошли слухи о его прегрешениях с принцессой Гейль. Сначала эта верность вознаграждалась весом их голоса в Красном Замке и торговлей дешевым фарфором, но всё это исчезло вместе с принцем. Тень раздражения промелькнула на его лице. Теперь ни король Визерис, ни принц Деймон не обращали на Селтигаров внимания — их взоры были устремлены лишь на тех, кто носил имя Веларион. Торговые пути через Ступени пересыхали, а вместе с ними чахла и без того скудная торговля острова Клешни, пострадавшая еще раньше, когда мастерские Драконьего Камня закрылись вслед за уходом людей Эйгона. Сейчас их доход составляли лишь купцы, заходившие пополнить запасы на пути из Королевской Гавани в Браавос. Мало, очень мало. Богатые дома презрительно фыркнули бы, глядя на их счета, но для Селтигаров это был вопрос выживания. Доход Селтигаров почти иссякли, и теперь дом начал ощущать нужду, вынужденно урезая расходы, чтобы не растратить остатки сбережений. Поэтому прибытие кораблей принца Эйгона дом рассматривал как шанс круто изменить свою судьбу и одновременно укрепить влияние при дворе короля Визериса, став связующим звеном между сыновьями Бейлона. Но сначала… сначала Эйтан должен был добиться соглашения. Весь остаток пути вверх по реке он готовился к этой задаче. Спустя некоторое время… Вид причалов по обоим берегам реки был любопытен, особенно потому, что большинство из них пустовали. Сам порт находился еще далеко впереди, и там Эйтан видел множество судов, стоящих на якоре. «Здесь могут швартоваться десятки и десятки кораблей…» Это напомнило ему Королевскую Гавань где-то там, дальше по Черноводной, хотя даже у столицы не было столько причалов вдали от главной гавани… да и не такими длинными они были. Один из посланников сообщил, что им повезло: торговые флоты еще не вернулись, иначе скорость движения была бы намного ниже — если бы им вообще позволили войти в главную гавань. При приближении Эйтан заметил верфи, а на них — носовые части двух строящихся кораблей. Это были те самые гиганты, которых посланники называли галеонами. «Надо будет взглянуть на них, если представится случай», — подумал Эйтан. Пять других кораблей пришвартовались на окраине гавани, а его судно направили во внутреннюю часть. Вскоре они сошли по трапу на причал, где их ожидали шестеро мужчин. Приблизившись, Эйтан принялся изучать хорошо одетого мужчину, возглавлявшего стражу. Тот шел к нему, с мечом на поясе. Серебряные волосы, суровое лицо, жесткие синие глаза… Эйтану показалось, что он где-то его видел. — Лорд Эйтан Селтигар, — произнес мужчина, слегка склонив голову. Поклон был достаточно низким, чтобы выказать уважение его знатности, но не раболепным — именно так рыцари приветствовали друг друга в дружественных домах. Это был знак того, что сам человек, несмотря на наряд, не является лордом. — Принц Эйгон прислал меня, чтобы поприветствовать вас в Коринфе. — Благодарю вас и принца за радушный прием, — с уважительным кивком ответил Эйтан. — Но позвольте узнать ваше имя? — Сер Галенис Каркарис, лорд Эйтан. Я командующий армией Коринтоса, — быстро ответил рыцарь. «Командующий? Армией Коринтоса?» — Эйтан сделал себе пометку в уме. Вместо этого он кивнул: — Дом Каркарисов? Рыцарский дом с Драконьего Камня? — Один из тех, что прославились во время Завоевания, если верить мейстеру. Эйтан и не подозревал, сколько знатных рыцарских домов покинуло Вестерос вместе с принцем, пока не узнал об этом из записок мейстера. Многие дома, вроде Каркарисов, владевшие землями на Крюке Масси или Мысе Трещин, последовали за принцем. Если сер Галенис и удивился тому, что Эйтан знает о нем, он этого не показал. — Да, — слегка наклонил голову рыцарь. — Хотя полагаю, что я больше не имею чести называться рыцарем Драконьего Камня. — В голосе послышалась легкая ирония. Эйтан подавил желание фыркнуть. Конечно… вряд ли земли его семьи остались за Каркарисами. Хотя официально их, насколько было известно, не конфисковали, вряд ли у этого человека оставались на них права, особенно если Десница из дома Хайтауэров приложил к этому руку. В конце концов, рыцарские дома сделали свой выбор, примкнув к третьему принцу, а не к наследнику Драконьего Камня. — Понимаю, — сухо ответил Эйтан, закрывая эту тему. Его взгляд переметнулся на корабли, стоявшие в отдалении, и Галенис, заметив это, поспешил пояснить: — Если пожелаете, мы можем подождать ваших людей, прежде чем направимся в Коринф. В противном случае, мои люди проводят их, как только они накормят и напоят себя и вашу команду. Эйтан подумал и решил: — Нет нужды ждать, сер Галенис. Они последуют за нами. Рыцарь кивнул: — Тогда следуйте за мной, я отведу вас к принцу Эйгону. Он на Играх вместе с большей частью нашего народа. — Играх? — переспросил Эйтан, пока они вместе с охраной и посланниками сходили на берег. — Олимпийские игры, — уточнил Галенис, и в его глазах блеснул азарт. — Это похоже на турнир, но состязаний здесь куда больше, чем вы могли бы увидеть на обычном ристалище. Эйтан кивнул, хотя гадал, что это за «состязания». — Значит, мы не всё пропустили? — с надеждой спросил один из посланников. Галенис рассмеялся: — Нет. Сейчас вот-вот начнутся финалы по метанию копья — вы только что пропустили финал прыжков через быка, — но впереди еще финал гонок на колесницах. А завтра и послезавтра будут вторые полуфиналы и финал по регби. «Прыжки через быка? Регби?..» О гонках на колесницах он хотя бы слышал — говорили, их проводят в некоторых эссосских городах. — О, я хотел посмотреть на борьбу, — посетовал другой посланник, повернувшись к Эйтану. — Это испытание физической силы. Побеждает тот, кто вынудит соперника сдаться, зажав его в захват. Эйтан одобрительно кивнул, после чего посланник спросил рыцаря: — А Тритас хотя бы победил? Я поставил на него крупную сумму. Эйтан внутренне удивился: он считал посланников чопорными и странными, а тут увидел, как они ведут себя совсем иначе, чем в последние пятнадцать дней пути. — Тритас был в финале, но проиграл человеку по имени Тобас, — ответил Галенис. — Это был отличный поединок. Эйтан молчал, слушая их разговоры об этих Играх. Чаще всего они поминали регби — похоже, это было любимое развлечение Галениса. Судя по всему, рыцарь и сам участвовал, но его «команда» проиграла во втором раунде тем, кто в итоге победил в полуфинале. Проходя через гавань, Эйтан заметил, что людей здесь мало. Но он уловил обрывки разговоров портовых рабочих — странно, но говорили они исключительно на высоком валирийском, — они обсуждали это «регби» и жалели, что не могут пойти посмотреть. Посланники объяснили, что регби напоминает групповую свалку, но Эйтан не понял прелести: никакого оружия, никакой славы — просто перебрасывание чего-то друг другу. Странные люди… Тем не менее, игра была популярна, и он решил, что посмотрит на это после метания копья. Они миновали доки и выехали из города по ровным дорогам, вымощенным серым камнем. Копыта лошадей мерно цокали, и Эйтан поинтересовался, как это сделано. Он был поражен, услышав, что камень не обтесывали, а «создавали». Изобретение принца и великого ученого Эдвина. Когда они подъехали к двадцатифутовым стенам Коринфа, внимание Эйтана было приковано к драконам в небе. Их было трое. Солнце слепило, и он не мог оценить их размеры, но они казались огромными. — Это старшие молодые драконы, принадлежащие юным принцам, — пояснил Галенис. — Вернулись с охоты. Видите того? В когтях у него то ли дельфин, то ли кит. Эйтан присмотрелся и действительно увидел нечто похожее. — Это обычное дело, — продолжал рыцарь. — Особенно с тех пор, как юные принцы начали летать на них сами. Это сделало драконов активнее, особенно в охоте на дельфинов и китов — похоже, они любят это больше всего. — Понимаю, — отозвался Эйтан, следя за полетом. Он видел дракона принцессы Рейнис, Мелис, и Мисарагорна вблизи. Драконы были столь же чудесны, сколь и страшны. Внезапная мысль заставила его глаза расшириться. «Старшие молодые драконы…» — А у всех детей принца Эйгона и принцессы Гейль есть драконы? — выпалил он, не удержавшись. Галенис бросил на него короткий, оценивающий взгляд и сделал паузу перед ответом: — Да. У всех детей вылупились их драконы. Эйтан заметил, что в ответе Сира Галениса не прозвучало точное количество детей. Насколько он знал из вестей, доходивших до Королевской Гавани, у принца Эйгона и принцессы Гейль было пятеро детей, однако… «Значит, на этом острове как минимум… семь драконов», — с благоговением подумал Эйтан. И семь драконьих всадников… или, по крайней мере, будущих всадников. «Как же это опасно…» — размышлял Эйтан, вновь переводя взгляд на драконов. На мгновение ему захотелось рассмеяться: если эта ветвь дома Таргариенов, которую в Королевстве сейчас почти игнорируют, если не забыли вовсе, решит вернуться, они мгновенно станут самой могущественной фракцией. Он внутренне покачал головой. Зачем королю Визерису вообще желать возвращения принца Эйгона — это было выше понимания Эйтана. Путь через город за крепостными воротами захватывал дух не меньше, чем вид драконов. Широкие улицы, по бокам — высокие здания, дома, лавки, постоялые дворы, выкрашенные в красные и оранжевые тона, как в Лотосовом порту. Однако главное отличие от порта заключалось в том, что большинство прохожих явно были валирийцами. Несмотря на обилие людей разного происхождения — летнийцев, эссосцев и вестеросцев — большинство явно принадлежало к крови Старой Валирии. — Эти люди напоминают мне о Лисе, — заметил Эйтан, когда они ехали к центру, встречаясь взглядами с немногими любопытными прохожими и детьми. Впрочем, Эйтан вынужден был признать, что сходство на этом заканчивалось. Люди здесь выглядели лучше одетыми, более сытыми и чистыми, чем те, кого он видел в портах и на окраинах городов за время своего путешествия. В Королевской Гавани едва ли нашлось бы много мест, способных похвастаться тем же, и все они располагались в дворянских кварталах столицы. — Многие из них действительно из Лиса или с подконтрольных ему земель, — подал голос Вимар, один из посланников с валирийской кровью. — Как и я сам. Эйтан оглянулся на него, скрывая удивление. — Вы были… — Рабом? — закончил за него Вимар и склонил голову. — Да, пока королевская семья не выкупила мою свободу. Я был в числе первых нескольких тысяч счастливчиков. — Вимар отвел взгляд от Эйтана, вновь смотря в сторону центра города. — Похожую историю вы услышите от большинства жителей Коринфа. — Понимаю, — коротко отозвался Эйтан, и разговор на этом затих. К счастью, вокруг было на что посмотреть: центр города встретил их дивными ароматами специй и еды, заставившими его желудок позабыть о хлебе с сыром, съеденных три часа назад. Улицы были заставлены яркими шелками, тканями и керамикой в таких количествах, каких он никогда не видел. Богатство выставлялось напоказ столь свободно, что он был ошеломлен. Проезжая мимо одной из лавок, он увидел ряды ярких самоцветов рядом с золотыми и серебряными украшениями. На его вопрос последовало объяснение. — Большинство этих предметов роскоши были огранены или сделаны семьей, владеющей лавкой, — пояснил другой посланник, Талемарр. Он продолжил: — У гор, рядом с поселениями летнийцев, есть несколько богатых рудников. Мы вымениваем эти драгоценности на товары, которые производим здесь: стальные инструменты, посуду, урожай и прочее. Большая часть этого, за исключением малого количества золота и серебра, забирается торговыми флотилиями для обмена на монету и товары. Остальное остается для торговли или продажи среди жителей Коринфа. — И принц этого острова позволяет такое? — ошеломленно спросил Эйтан. Чтобы простолюдины распоряжались столь ценными благами по своему усмотрению — это было неслыханно! — Летнийцев правят не так, как лорды в Вестеросе, — ответил Сир Галенис, поймав взгляд Эйтана. — Они верховные правители острова, да, и обладают высшей властью, но они не считают землю своей абсолютной собственностью. Они видят себя пастырями Народа и Земли, поэтому большая часть земель за пределами Лотосового порта просто «разделена» между людьми. — При этом, — вставил Вимар, почтительно кивнув Сиру Галенису, — для нас существуют правила и пошлины, чтобы мы не злоупотребляли их щедростью. Эйтан сильно сомневался, что эти пошлины были значительными. Он смотрел на здания, стоявшие на высоких холмах (что напомнило ему холмы Королевской Гавани), и понимал: богатство этих людей, этих простолюдинов, должно быть существенно выше, чем даже у купцов столицы Вестероса… Похоже, посланники не врали. Это сулило его дому великую выгоду, если он справится со своей задачей. Он также заметил, что город кажется пустым для своих размеров. Почти все жители уже были на ристалище Олимпийских игр. Само поле оказалось постоянным каменным сооружением. Ему объяснили, что рыцари тренировались здесь так часто, что было решено построить полноценный стадион для турниров, джойстинга и скачек. У входа они спешились и сдали оружие. Поднявшись по лестницам, они миновали охрану и вошли в просторный зал. Там Эйтана встретил взгляд знакомых разноцветных глаз, хотя цвет был единственным, что осталось прежним в этом человеке. Лицо мужчины, смотревшего на него, казалось высеченным из мрамора; его обрамляла густая, но ухоженная борода и коротко стриженные серебристо-золотые волосы. На нем был простой черно-серебряный туник, но мощный, мускулистый торс и аура власти делали его облик величественным. Эйтан помнил принца Эйгона умным и дружелюбным юношей, но перед ним стоял совсем другой человек. — Мой принц, — Эйтан поклонился, как подобает. — Для меня честь видеть вас снова. — При этих словах суровый взгляд принца смягчился, и он едва заметно улыбнулся, хотя за бородой это было трудно разобрать. — Взаимно, Эйтан Селтигар. Или теперь уже Сир Эйтан? — лениво спросил принц Эйгон. — Да, мой принц. Я был посвящен в рыцари пять лет назад. — Бартимосом? — Нет, — покачал головой Эйтан. — Одним из наших домашних рыцарей, у которого я служил оруженосцем. Эйгон кивнул и жестом подозвал слуг. — Слуги принесут тебе и твоим людям сытный и горячий обед. — Мой принц, нет нужды, я уже ел. — Черствый хлеб — плохая замена хорошей трапезе, Сир Эйтан. Считайте это моим «хлебом и солью». — Принц произнес это пренебрежительно, и прежде чем Эйтан успел ответить, добавил: — Когда закончите есть, один из стражей приведет вас ко мне. Принц развернулся и ушел на балкон под открытое небо, оставив Эйтана в замешательстве и легкой обиде. Впрочем, она быстро прошла, когда слуги принесли дымящиеся яства на серебряных подносах. К тому времени, как Эйтан закончил трапезу, он уже забыл о мелких уколах гордости — еда была великолепна. Стражник провел его на балкон. Эйтан замер, увидев море людей на трибунах. «Здесь десятки тысяч», — пронеслось в голове. Впереди, на возвышении, отдельно от остальных, сидела семья Таргариенов. Принц Эйгон сидел в центре, рядом — принцесса Гейль. По бокам — дети. Трое старших — Касторис, Полэрис и Валарр — были уже почти мужчинами. Младшие — мальчик и две девочки — сидели подле матери. Принцесса Гейль почти не изменилась с их последней встречи, разве что стала еще прекраснее. Шестеро детей, казалось, ничуть не испортили её фигуру. — Сир Эйтан. Вы возмужали, — тепло произнесла принцесса Гейль, поднимаясь, когда он был всего в нескольких шагах от неё. Он поклонился от талии, протянул руку, чтобы взять её ладонь, и коснулся лбом её костяшек. — Благодарю вас, принцесса Гейль, за добрые слова. Для меня честь видеть вас снова. Драконьему Камню не хватает вашего тепла, — произнес Эйтан льстиво, за что был вознагражден мягким, мелодичным смехом. — Похоже, вы похожи на Бартимоса не только внешне, — сказала принцесса Гейль с шутливой, но теплой улыбкой. Эйтан на миг задумался, не так ли выглядела королева Алисанна в её годы. Он никогда не встречал всеми любимую королеву, но не удивился бы, если бы это было именно так. — Мой брат действительно смыслит в вещах, на которые стоит обращать внимание, — с усмешкой сказал Эйтан, и вскоре был представлен остальным Таргариенам. Старшие мальчики вели себя почтительно, но гордо. Эйтан был удовлетворен тем, что они знают о верности его дома Таргариенам еще до Завоевания. Трое же младших — Солонис, Рейна и Брианна — быстро потеряли к нему интерес, как это обычно и бывает с детьми их возраста. Разговор не затянулся, и вскоре Сир Галенис, сидевший на несколько ступеней выше Таргариенов, жестом пригласил Эйтана занять место. Тот принялся наблюдать за «играми», понимая, что любые серьезные обсуждения начнутся лишь после их завершения. Метание копья шло уже некоторое время до его прибытия. Слышать рев толпы сквозь каменные стены — это одно, но видеть воочию реакцию людей на броски было… любопытно. Зрители были в восторге, и Эйтан отчасти их понимал: атлеты были невероятно сильны, и то, на какое расстояние летели копья, заставляло его в изумлении приподнимать бровь. Снаряды пересекали почти всё поле; большинство падали в одной зоне, но один человек явно превосходил остальных в силе и мастерстве, перебрасывая конкурентов на несколько корпусов. Сир Галенис охотно пояснил популярность этого зрелища. Он рассказал, что участники — бойцы копейных батальонов (так здесь называли отряды латников), и среди них это состязание стало делом чести и яростного соперничества. Они проговорили довольно долго, лишь вполглаза следя за полем. Разговор коснулся войны на Базиликовых островах и её влияния на местных жителей, и Эйтан жадно впитывал каждое слово. Жестокость этой войны — и та легкость, с которой рыцарь описывал содеянное — поразили Эйтана, хотя он начал понимать причины такой беспощадности. Похоже, принц Эйгон не щадил ни работорговцев, ни их города. Судя по слухам, доходившим до Вестероса, это было правдой: из Базиликовых островов вернулись лишь немногие счастливчики, сумевшие ускользнуть от военного флота и дракона. Поговаривали, что острова превращены в пустыню. Эйтана не удивило и глубокое презрение, граничащее с ненавистью, которое Сир Галенис питал к рабству — в конце концов, большинство людей, которых он поклялся защищать, были бывшими рабами. Следующая часть игр — гонки на колесницах — оказалась куда более захватывающей. Толпа взревела в несколько раз громче, чем при метателях. Столкновения и щепки от разбитых колесниц были обычным делом; коней гнали на пределе возможностей, а возниц выбрасывало из сидений. Эйтан вынужден был признать, что это не уступало лучшим меле, хотя риск получить увечье здесь казался выше, чем в любом вестеросском турнире. Победителям надели на шеи золотые медальоны, занявшим второе и третье места — серебряные и медные. Вскоре после этого люди начали расходиться. Гонки были последним событием дня, и вскоре на трибунах остались лишь Эйтан, принц и стража — семья Эйгона уже отбыла к себе. — Впечатляюще, мой принц, — сделал комплимент Эйтан, когда они присели друг против друга на почти пустом балконе. — Давно я не видел столь захватывающих состязаний. Принц тонко улыбнулся. — Гонки на колесницах — любимая забава народа, не считая, конечно, меле и регби. — В его глазах блеснула искорка иронии. — Именно поэтому они завершают день, а такие вещи, как метание копья, идут первыми. Эйтан криво усмехнулся: — Понимаю. Так же было и со стрельбой из лука: мастерство почтенное, но кровь не будоражит так, как обломки копий или звон мечей. — Должен признать, — продолжил Эйтан, глядя на пустые трибуны, окрашенные закатом в золото и багрянец, — вы воздвигли впечатляющее владение, мой принц. Признаюсь, я скептически отнесся к похвалам ваших посланников, но, похоже, они не лгали. Принц Эйгон слегка кивнул, откидываясь в кресле. — Это потребовало немало времени и трудов, — произнес он. — Разумеется, вклад жителей Драконьего Камня в успех Коринфа был неоценим. — В его голосе прозвучала нотка, которую Эйтан не смог распознать: самодовольство? Гордость? — Как поживает Драконий Камень? Как вы знаете, расстояние между Коринфом и Вестеросом огромно, и я не слишком осведомлен о делах в моем родовом гнезде. — Драконий Камень процветает… насколько это возможно, — ответил Эйтан со знающим видом. Принц прекрасно его понял — ведь именно он был виновником упадка острова и его соседей. — Его Милость готовит остров к совершеннолетию принцессы Рейниры и её будущему воцарению. — Как поживает моя племянница? — спросил Эйгон, и Эйтан почувствовал, что это не просто вежливый вопрос. Он отвечал осторожно. Хотя он не встречал принцессу лично, его отец видел её, когда приносил присягу. Отец хвалил её красоту, но признавался, что упорство Его Милости в вопросе наследования Рейниры — несмотря на рождение наследника мужского пола, названного королевой в честь Завоевателя — вызывало… недоумение. Конечно, Эйтан не сказал принцу ничего подобного. Непроницаемое лицо Эйгона навело его на мысль, что тот знает о делах в Вестеросе гораздо больше, чем хочет показать. Сделав паузу, Эйтан снова заговорил: — Его Милость, ваш брат, несомненно, был бы счастлив вашему возвращению, мой принц. Хотя, увидев сегодня Коринф, я сомневаюсь, что это будет чем-то большим, чем просто визит. Это владение было под стать любому великому лорду. Учитывая, сколько труда и золота вложено в это место, Эйтан начал сомневаться, что эта ветвь Таргариенов вообще когда-либо вернется в Вестерос. Эйгон ответил коротким кивком. — Я не ждал от Визериса иного, но, к сожалению, обстоятельства не позволят нам вернуться в ближайшее время. Однако, — продолжил принц, и Эйтан весь обратился в слух, — нынешние обстоятельства открывают возможности. Особенно для вашего дома. Эйтан кивнул. — Да, мой отец — он передает вам свои почтения и благодарность, как и Бартимос — был рад получить ваше письмо. При упоминании Бартимора Эйгон признательно улыбнулся. — Полагаю, письмо было неожиданным. — Ваша правда, — признал Эйтан. — Но тем не менее, мой отец и весь дом Селтигаров горят желанием узнать, какие именно возможности нам открываются. Принц долго молчал. Тишина затягивалась, пока Эйгон наконец не заговорил. — Я не забыл о преданности Бартимоса и дома Селтигаров, как и большинства других домов Узкого моря. Эйтан склонил голову. — Мы знали вас, принц Эйгон. Мы знали, что вы человек чести. Мы не могли поступить иначе, кроме как остаться на вашей стороне, — смиренно произнес он, подавляя желание победно улыбнуться. Принц улыбнулся в ответ, но долго и пристально разглядывал Эйтана, прежде чем продолжить: — Пока я богател, мои старые друзья в Вестеросе переживали не лучшие времена из-за Триархии. Я желаю это исправить. Затем принц заговорил о деталях: торговый альянс с Селтигарами и парой других домов (вроде Санглассов), через который товары из И-Ти и других стран будут продаваться в Вестеросе. Он предложил захватить один из островов на Ступенях, поближе к берегам Дорна, и использовать его как базу: его корабли будут разгружаться там, а союзники из Узкого моря — забирать товар и везти его на рынки восточного Вестероса. Эйтан вставлял вопросы, особенно по поводу Триархии и корсаров Ступеней, но принц отмахивался, утверждая, что вопрос будет решен дипломатией, а не силой оружия. Эйтан был настроен скептически: годы войны на Ступенях с участием драконов не принесли региону мира, а Эйгон верил, что добьется большего меньшими силами. Впрочем, любой путь к обогащению требовал решения проблемы Ступеней, и это был хотя бы какой-то план. Лордам Вестероса предстояло решить, лучший ли это путь. Они долго обсуждали раздел прибыли — условия явно склонялись в пользу принца. И когда последние лучи солнца погасли, Эйгон внезапно сменил тему, что застало Эйтана врасплох. Принц начал расспрашивать о его детях и детях Бартимоса: их возраст, характер… Прежде чем Эйтан успел спросить, к чему это, Эйгон произнес: — Дочери Бартимоса и ваши собственные — ровесницы моих сыновей. Вторая возможность, помимо торговли, — это брак двух дочерей дома Селтигаров с моим старшим сыном и моим младшим, Солонисом. Эйтан был потрясен. — Вы желаете связать наши дома узами брака? — Это превосходило все его ожидания! Даже амбициозный отец не смел мечтать о родстве с Таргариенами. — Да, но есть одно условие, — просто сказал принц, буравя Эйтана взглядом. — Ваша семья не богата и не могущественна — ни людьми, ни кораблями. — Эйтан с трудом подавил желание поморщиться от этого резкого, но правдивого описания. — Однако, — продолжал Эйгон, — ваш дом верен. И в ваших жилах течет кровь Старой Валирии, пусть она и не так сильна, как прежде. Я мог бы устроить помолвки моих сыновей с дочерями знатных семей Лиса или Волантиса, но, думаю, вы понимаете, какие… трудности это за собой влечет. Эйтан медленно кивнул. Хотя Эйтан сомневался, что принца Эйгона и принцессу Гейль сильно заботит мнение вестеросских лордов, подобные браки могли сильно ударить по их репутации на родине. В Вестеросе и без того задавались вопросами о делах Эйгона с работорговыми городами Эссоса. Его отец говорил, что большинство считает освобождение рабов благочестивым и праведным поступком принца и принцессы, но также упоминал, что другие — особенно те, кто чувствовал себя уязвленным Эйгоном — вовсю трубили о «тесных связях» принца с рабовладельцами. Женитьба одного из сыновей на дочери из этих городов чрезвычайно помогла бы им в делах, но потенциально могла бросить тень на правление Его Милости, ведь Эйгон, в конце концов, был его братом. Так что да, Эйтан понимал причину колебаний. — По этим причинам ваш дом — лучший выбор для моих сыновей, — закончил принц Эйгон. Эйтан выдержал паузу, прежде чем осторожно ответить. — Мне нужно будет переговорить с отцом и братом, прежде чем я смогу дать согласие на помолвку одной из моих племянниц с вашим сыном, — честно сказал Эйтан. Он не мог решать за них — это выходило за рамки его полномочий. Он перевел дыхание и добавил: — Но я могу заявить, что помолвка моей дочери Ваэры и вашего сына, принца Солониса, приемлема. — Он произнес это настолько спокойно, насколько смог. Ваэра была его дочерью, и хотя отец имел право голоса, решение оставалось за Эйтаном. Он не собирался упускать такой шанс. Его внук — или внучка — станет всадником дракона! Он никогда не отступится от этого, иначе предки проклянут его в могиле. Принц Эйгон слегка улыбнулся и кивнул. — Хорошо, — произнес он. — Ответ по второй помолвке между домами Селтигаров и Таргариенов должен быть дан без промедления. — Да, я отбываю через два дня. Если вы сможете выделить провизию в дорогу… — Провизия будет предоставлена вместе с условиями торгового союза, чтобы ваш отец и другие лорды могли принять решение. Ваши корабли также будут сопровождены до острова Клешни двадцатью моими судами, — сказал принц Эйгон. Эйтан на мгновение удивился, но быстро кивнул в знак согласия. Он получил всё, чего хотел он сам и его отец, и даже больше. Причин оставаться здесь дольше прямо сейчас не было. — Разумеется, — продолжил принц, и Эйтан уловил перемену в его тоне, — вопрос помолвок идет с тем самым условием, о котором я говорил. Эйтан вспомнил об этом и поспешил спросить: — И в чем оно заключается? — Ваша дочь и одна из дочерей Бартимоса должны прибыть в Коринф как можно скорее. В идеале — вернуться на тех двадцати кораблях, что я пошлю к острову Клешни. Эйтан нахмурился. — Почему? — просьба принца была необычной. Принц Эйгон откинулся в кресле и помолчал, прежде чем ответить. — Я не хочу, чтобы мои сыновья знакомились со своими женами только после свадьбы. Хотя так бывает, это не лучший вариант. Детям лучше узнать друг друга, пока они еще юны. Эйтан обдумал это. — Может быть… трудно убедить Бартимоса согласиться. Он не захочет расставаться с одной из своих маленьких дочерей, как и моя невестка. Особенно ради таких далеких краев. — Я могу это понять, — медленно кивнул принц Эйгон. — Однако это условие не подлежит обсуждению. — Он заговорил твердо: — И если мой старый друг откажется, я всегда могу обратиться к дому Веларионов за рукой их дочери. — Леди Лейна обручена с сыном Морского Владыки Браавоса, — возразил Эйтан, нахмурившись. — С сыном бывшего Морского Владыки, — поправил его принц. — И я подозреваю, что лорд Корлис предпочтет моего наследника для своей незамужней дочери вместо человека, который стремительно превращается в нищего, проматывая накопленное отцом богатство в азартных играх. Принц посмотрел на него со знающим и слегка ироничным выражением лица. Глаза Эйтана расширились, и он едва сдержал смешок. Да… принц определенно был «хорошо осведомлен» о делах на Драконьем Камне… и многом другом, несмотря на расстояние. Как — Эйтан не знал, но это не имело значения. — Я… передам это послание брату… и нашему отцу, — осторожно сказал Эйтан, на что принц Эйгон кивнул. Затем Сир Эйтан продолжил уже более уверенным голосом: — У меня тоже есть условие. Принц жестом велел продолжать. — Здесь должно найтись место и для меня, — твердо сказал Эйтан, встретив взгляд принца. — Для меня, моей жены и нашего сына. Любое соглашение о пребывании дочерей Селтигаров здесь, с вашей семьей, потребует присутствия нашего дома. Бартимосу будет гораздо проще согласиться, если он будет знать, что за одной из его дочерей присматриваю я. Принц Эйгон молчал несколько долгих мгновений, прежде чем кивнуть. — Я согласен на это… при условии, что вы и ваша семья принесете клятву верности мне и моей ветви дома Таргариенов превыше всего остального. И знайте, что ваше положение здесь не будет незаслуженным. — Голос принца был непреклонен. — Разумеется, мой принц, — сказал Эйтан, склонив голову. Он не совсем понял, что принц имел в виду под «заслуженным» положением, но был уверен, что справится. — Хорошо, — подытожил принц Эйгон. После этого разговор перешел от переговоров к более легким темам. Следующие несколько дней пролетели быстро. Эйтан едва успел еще немного осмотреть Коринф, который вскоре должен был стать его домом — по крайней мере, до свадьбы дочери. И вскоре он уже держал путь обратно к острову Клешни, ведя за собой эскорт из двадцати кораблей. ***** Середина 110 года от З.Э., Коринф — Хоть убей, не пойму, зачем ты возишься с этими людьми, — пробормотала Гейль за его спиной. Она положила подбородок ему на плечо, обвив его руками. — Вини мое любопытство, — ответил Эйгон, слегка наклонив голову так, чтобы их щеки соприкоснулись, прежде чем вернуться к записям на столе. Он пересматривал свои заметки перед… ну, перед визитом. Гейль тяжело и уныло вздохнула. — Каким бы ни было твое любопытство касательно ройнаров, мы оба знаем — и да помилуют Семеро, весь мир, который еще помнит о них, знает тоже — на том Острове ты его не утолишь. — Если только ты не хочешь, чтобы я отправился к Сиротам Зеленокровной, то ройнары Острова Женщин — мой лучший шанс узнать хоть что-то об этом древнем народе. «И, возможно, об их магии… если они еще хранят эти знания». — Даже не шути об этом, — фыркнула Гейль. — Они скорее отравят твой хлеб и соль с ласковой улыбкой на лицах, чем расскажут что-то полезное. Эйгон усмехнулся её характеристике дорнийцев. Он взял её за руку и потянул на себя; она послушно обошла стол и устроилась у него на коленях. Дорнийцы и впрямь могли так поступить, особенно с Таргариеном. — К тому же, — продолжала Гейль, встретив его взгляд, — судя по словам Кхахоса и по тому, как они смотрели на тебя и Мисарагорна, ясно, что они откажутся. Эйгон навестил их вскоре после возвращения Кхахоса и предложил им лучшие земли для поселения. Это было искреннее предложение, и он не позволил им ответить отказом до своего следующего визита. Он твердо решил следовать планам относительно Залива Работорговцев, даже если втайне надеялся выжать из ройнаров секреты их исконной магии. Заливу Работорговцев понадобятся свободомыслящие люди, чтобы помочь региону восстановиться. Частично Эйгон готовил для этого бывших рабов-гискарцев, но их обучение касалось бюрократии и управления. Ройнары же были стойким народом, который в правильных обстоятельствах мог стать еще одной опорой руководства для сотен тысяч… а скорее миллионов рабов, что окажутся на свободе после краха старых структур. Миэрин был бы идеальным местом для их расселения. — Я знаю… — Эйгон устало вздохнул, отвел взгляд и снова посмотрел на записи. — Но… По правде говоря, увидев их, он заподозрил, что всё, чем они когда-то владели, давно утрачено. Их земледелие в стиле Южной Америки было изобретательным и свидетельствовало об их выносливости, но в нем не было ни капли «магического». Он надеялся, что, быть может, в народе осталось что-то древнее, но это была скорее отчаянная надежда. — Ты права, — Эйгон покачал головой. — Они потеряли в наследии предков больше, чем мы, и это очевидно. Гейль пристально посмотрела на него: — И ты всё равно хочешь поехать? Зная, что они почти бесполезны? Зная, что они откажут из-за старых обид? — Хотя бы для того, чтобы получить этот отказ и покончить с этим, — Эйгон пожал плечами. — К тому же, вдруг мне удастся их убедить? — Он лукаво улыбнулся, и Гейль закатила глаза. — Сомневаюсь, что даже твой «серебряный язык» сможет сдвинуть с места столетия обид и лишений, передававшихся из поколения в поколение, — сухо заметила она. — Серебряный язык? — Эйгон вскинул бровь, и в его взгляде заиграл флирт. — Мой язык много на что годен, но он точно не из серебра. Гейль шутливо ударила его по груди, и он рассмеялся. — Веди себя прилично, — сказала она, едва сдерживая улыбку. — И всё же… — Я знаю… но хочу хотя бы попытаться, — признался Эйгон. Он понимал, что потерпит неудачу, но чувствовал укол жалости к ним — особенно после того, как они смотрели на него, словно он лично был источником всех бед их предков. Это было глупо, ведь он предлагал им путь к спасению. Остров Женщин был бесплодной скалой, и то, что там вообще что-то росло, было заслугой их упорства. Он уважал их за это. Такой народ заслуживал большего. — Не всё будет идти так, как ты хочешь, — напомнила Гейль. — Для планов в Заливе Свободы их польза минимальна. Тебе лучше навестить летнийцев в Омбору и укрепить дружбу с ними. Они гораздо охотнее помогут тебе с управлением после войны, когда придет время. — Я не хочу давать им повода заподозрить мои планы. Если я начну частить с визитами, они почуют неладное… как и другие летнийцы. Эйгон покачал головой. Он вовлечет летнийцев только после возвращения из Эламаэриса, и сделает это в самый последний момент, перед самым отплытием флота на войну. Секретность и хитрость — вот ключи к захвату Астапора и Безупречных. Даже его собственные люди не знали всех деталей, хотя и догадывались о грядущей войне. Самые сообразительные из бывших рабов-гискарцев, вероятно, понимали больше, но они были достаточно умны, чтобы не задавать лишних вопросов. — Ладно, — сдалась Гейль. — Иди и тешь свою скуку, замаскированную под любопытство, в компании этих дикарей. Она попыталась встать, но Эйгон не пустил. — Не могу отпустить тебя после таких слов, дорогая жена. «Дикари»? Довольно резко, — усмехнулся он. — Когда доводы разума не помогают, приходится… — Гейль заговорила кокетливым тоном, и ухмылка Эйгона превратилась в полноценную улыбку. Ему нравилось, когда она проявляла характер. — Быть может, мне нужны другие убеждения… — прошептал он, и его руки начали медленно скользить по её телу. Мягкий вздох Гейль стал музыкой для его ушей. — Или, быть может, ты воспользуешься своим «не-серебряным» языком, чтобы убедить меня, — прошептала она, подаваясь вперед к его губам. Некоторое время спустя… Поездка на Остров Женщин оказалась столь же бесплодной, как он и опасался. Они отвергли его предложение. Он даже предложил им забрать Коринф себе, когда он и его люди покинут острова — просто чтобы проверить, была ли это слепая гордость или нечто большее. Это была гордость. Глупая, упрямая гордость. Эйгон мог лишь качать головой. Казалось, в том, как люди несут сквозь века свою историю, было нечто сверхъестественное. Прошла почти тысяча лет с тех пор, как ройнары поселились здесь. Мир изменился до неузнаваемости, пал Валирийский Фригольд, случился Рок… но эти люди помнили деяния давно мертвых Повелителей Драконов так, будто это было вчера. Взгляды, полные ненависти, гнева и горя… Что ж, пусть гниют на своей скале, пока само время не рассыплется в прах. Дни текли размеренно. Эйгон занимался с сыновьями: они учились летать на драконах — начали раньше, чем планировалось, но перед долгим перелетом в Эламаэрис в конце следующего года крепкая связь была необходима. В свободное время он тренировал новую группу Утриков, бывал в порту и на советах. Строительство галеонов шло полным ходом. Пятая волна поселенцев — от четырех до шести тысяч душ — должна была отправиться в Эламаэрис в десятом месяце 110 года. К тому моменту общее число колонистов достигнет двенадцати тысяч. Там уже освоено более пятнадцати тысяч акров пашни и рисовых полей. Появились каменные здания из местного гранита и известняка. В Коринфе дела тоже шли в гору. Казна росла, несмотря на траты, превысив два миллиона золотых и серебряных монет. А торговля с Лисом обещала еще большие прибыли. Кстати, о росте… население Коринфа скоро резко увеличится. В ближайшие недели ожидалось прибытие первых десяти тысяч детей в возрасте от двух до двенадцати лет. Огромная нагрузка, ведь все они будут на иждивении, но люди были полны решимости справиться. Эйгон был уверен, что тайна Эламаэриса рано или поздно раскроется, но, по донесениям Селейзы и Джоанны, враги пока не знали ничего конкретного. Адмирал Брайс в их последнем разговоре радовался строительству маяков и ждал первых жеребят — в Эламаэрисе было всего пятнадцать десятков лошадей, и Брайс постоянно намекал, что нужно больше. Эйгон отказал, но обещал прислать пополнение со следующей волной. Возможно, к тому времени население колонии вырастет уже естественным путем. К счастью, скот, волы, козы и куры тоже неплохо акклиматизировались в Эламаэрисе. Никакие болезни не застали его людей или животных врасплох, хотя москиты и прочие насекомые оказались серьезными вредителями, с которыми придется как-то… разбираться. К слову о вредителях: зачистка от хищников в целом прошла успешно. «Ужасные птицы» были вытеснены вглубь лесов и джунглей, а хищников, похожих на львов и медведей, не видели уже несколько лун. Как бы Эйгон ни сожалел о том, что толкает животных к вымиранию, он понимал: для его народа будет лучше, если на будущих сельских и городских землях останется как можно меньше опасных зверей. Когда всё окончательно наладится, он приложит усилия для их сохранения. Хотя… это будет непросто, учитывая, что те немногие шкуры «львов» и «медведей», что они привезли, разошлись на Дальнем Востоке за огромные деньги. Эйгон и Брайс вкратце обсудили следующий урожай и посадку более разнообразных культур, когда будут готовы и вспаханы следующие тысячи акров земли, после чего Эйгон закончил разговор и перешел к другим делам. Дни шли своим чередом. Эйгон и Гейль включались в работу там, где это требовалось — будь то гражданские вопросы или прогресс в таких проектах, как создание легкой стальной брони. К счастью, их внимание редко требовалось надолго. В те дни, когда Эйгон был свободнее обычного (когда не тренировал людей, способных стать его «руками в тени», подобно Утрику или Селейзе), он начал писать книги для своих детей — сборники мудрости и знаний, на которые они могли бы опереться в его отсутствие. Хотя он надеялся, что это понадобится им еще очень нескоро. Остальное время он проводил с Гильдией Алхимиков и Дорлундом, который теперь возглавлял их исследования. Алхимики стали более подконтрольными после… утраты… Форорлана, который подчинялся лишь из страха, а не из преданности. Пережив травму, связанную с тем… «жабьим камнем», Дорлунд охотно установил четкие границы внутри организации, которая становилась всё более обширной в вопросах алхимии и магии. Эйгон не признал бы этого вслух, но он был почти благодарен Вере в Семерых за их почти физическое отвращение к магии. В Коринфе, к счастью, не было такого уровня неприязни — отсутствие андальских септонов и почти мессианский статус его семьи сделали свое дело, — но здесь царили глубокая настороженность и табу на магию. Именно такого уровня Эйгон и желал. Слишком много магии — это всегда проблема. Пока что он был доволен. Дорлунд знал о его желании ограничить магию узким путем, исключающим любое колдовство на основе человеческих жертвоприношений, и разделял его видение того, что допустимо, а что нет. Хотя… Эйгон знал, что Дорлунд хотел пойти немного дальше: найти способы избавляться от сверхъестественных сущностей и маслянистого черного камня. Он видел некоторые заметки Дорлунда на эту тему и пребывал в сомнениях. Как бы Эйгону ни хотелось избавиться от них, он не был уверен, какая магия способна хотя бы ранить такие вещи, не говоря уже о том, чтобы уничтожить. Пока что он решил не мешать Дорлунду. Возможно, отчасти потому, что он надеялся: Дорлунд найдет крупицу мудрости, которая поможет его собственным исследованиям в области плавленого камня и валирийской стали. Оба этих направления зашли в тупик. С камнем дела обстояли чуть лучше, но сталь, которую он получал, была гораздо ближе к обычной: её острота, вес и несокрушимость были лишь бледной тенью оригинала. Он надеялся, что его люди смогут выкрасть книги из Гильдии Алхимиков в Волантисе прежде, чем сожгут здание вместе с его обитателями… Дни сменялись неделями. В один самый обычный день, когда Эйгон проводил учения со своей армией, к нему прибежал гонец из крепости с приказом от Гейль. Вернувшись домой и увидев жену в спальне — с суровым лицом и глазами, полными тревоги, — он понял, что случилось нечто серьезное. — Что стряслось? — спросил Эйгон с обеспокоенным видом, подходя к жене. Она указала на стеклянную свечу. — Селейза поделилась новостями, — сказала Гейль. Он научил её обращаться со свечой, и она часто принимала запланированные вызовы, если он был занят. — Вести из Рунного Камня. Глаза Эйгона расширились, а затем быстро сузились. — Бейлон мертв? — резко спросил он, чувствуя, как в груди закипает гнев. Он видел племянника лишь раз, и хотя семейные узы были не так сильны, он переживал за мальчика… и жалел его. Отец со скверным характером, чьих врагов ты унаследуешь… Бейлону наверняка придется сражаться за выживание — свое, жены и детей. Если он вообще доживет до зрелости, что в сложившихся условиях не было гарантировано. Иногда Эйгон задавался вопросом, не он ли виноват в том, какая судьба ждет мальчика… — Нет, хвала Семерым, — быстро ответила Гейль, и Эйгон почувствовал облегчение. — Но на него и леди Рею совершили нападение, когда они были на соколиной охоте. Селейза не смогла рассказать подробностей. — Значит, они могут быть ранены? — Гейль лишь пожала плечами. — Или они в порядке. Селейза сказала, что из Рунного Камня прилетел ворон, чтобы известить Визериса, но что еще там было сказано, она не знает. Хм… Похоже, слуги в Красном Замке не смогли подслушать большего. — Я велела Селейзе выйти на связь завтра в это же время, чтобы узнать подробности, — сказала Гейль. Эйгон мимолетно улыбнулся её предусмотрительности, хотя внутренне был встревожен. — Разбойники… — пробормотал он. Разбойники под Рунным Камнем — это было как минимум странно. Рунный Камень стоит на отшибе от торговых путей Долины. Это край овец и ферм, как сказал бы Деймон, только грубее. — Ты думаешь…? — Гейль не договорила, и он встретил её взгляд. — Даже если это не так, многие подумают на Хайтауэров, — вздохнул Эйгон. Чем старше становятся Бейлон и Рейнира, тем больше к ним внимания. С практической точки зрения, живой Бейлон — постоянная угроза для Хайтауэров, так как он усиливает законность притязаний Рейниры (согласно вестеросским обычаям, для тех лордов, кто готов принять королеву при короле-консорте Таргариене). Но здесь упускается один важный фактор. — И я сомневаюсь, что это дело рук Хайтауэров. Деймон жив, и я не сомневаюсь, кого он обвинит. А ты знаешь, что сделает Деймон, — сказал Эйгон. Гейль мрачно кивнула. Старая Хайтауэр сгорит… это точно. Деймон был кем угодно, но тех, кого он любил, он любил глубоко. Визерис и их отец Бейлон определенно входили в этот круг. И Бейлон-младший стал последним, кто пробрался в сердце Деймона. Он может ненавидеть Рею, но он не сможет ненавидеть сына, который выглядит точь-в-точь как он сам, пусть даже рожденного ею. — Может, это кузены Ройсы? — предположила Гейль. Эйгон покачал головой: — Не знаю. Но не удивлюсь. Зависть творит странные вещи с людскими сердцами. Не в первый и не в последний раз родственники убивают друг друга ради того, что считают своим по праву. — Мелочность тоже… — вздохнула Гейль. — С тем же успехом это могла быть и Триархия. Да… могла, хотя он в этом сомневался. Напасть на Бейлона, чтобы ударить по Деймону, было бы… неразумно. Но врагов у них хватало. «Мы не узнаем этого еще долго… если вообще узнаем», — добавил Эйгон. Он сомневался, что Рея станет более разговорчивой теперь. Письмо, которое она прислала, когда он через своих людей передал подарки племяннику, было холодным и кратким: она поблагодарила за слова, но, по сути, вежливо велела ему катиться подальше. А теперь, когда её сыну грозила реальная опасность… — Я чувствую себя беспомощной, — призналась Гейль. Эйгон понял, что она говорит не только об этой ситуации. Казалось, их семья на родине лишилась путеводной звезды и бесцельно дрейфует в море, атакуемая со всех сторон. А они парят в небесах, способны помочь, но не могут… или не хотят, чтобы не увязнуть в этом болоте. И Эйгон не был уверен, что их маленькая семья выйдет из этой заварухи невредимой. Не сейчас. Эйгон подошел и обнял её. — Я знаю… — тихо прошептал он. Некоторое время они стояли в тишине, пока Гейль не заговорила снова: — Иногда я ненавидела своего отца. Он мог быть таким холодным, отстраненным и пренебрежительным. Эйгон молчал, просто слушая. — А мать… порой она была такой… властной. Только сейчас я понимаю, что задыхалась рядом с ней, — Гейль вздохнула. — Но… Но у меня никогда не было чувства, что ситуация выходит из-под их контроля. Даже когда они ссорились, даже когда они состарились и умерли Эймон и Бейлон. Они всегда находили способ сохранить контроль. Даже когда не были вместе. Даже когда наша семья враждовала. Гейль снова замолчала на миг. — Но с тех пор, как отец умер, я этого не чувствую. С каждым днем это чувство ускользает всё больше… я сама не до конца понимаю, что хочу сказать… — Она покачала головой, прижавшись к его груди. — Я понимаю тебя. Джейхейрис был столпом, который стоял до конца. Даже в свои худшие времена он удерживал семью от распада и войны друг с другом. — Оглядываясь на Великий Совет и на то, чего дед сумел достичь, Эйгон понимал это еще отчетливее. А Визерис… Визерис был кем угодно, но только не столпом. — Я сделаю всё, что смогу, — пообещал Эйгон спустя несколько минут тишины. Если он доживет до Танца, он уже пообещал себе восстановить порядок в Вестеросе. Возможно, стоит начать действовать чуть активнее… Если не ради племянников, то хотя бы ради Гейль.