The Tartered Dragon - Aegon, Son of Baelon

Конец 109 года от З.Э. — Эламаэрис ПОВ адмирала Брайса Арентера — Адмирал! — Крик, сопровождаемый резким стуком в дверь, вырвал его из сна. — Кок почти доварил похлебку! Брайс узнал голос — это был Йорван, один из юнцов, служивших на корабле. — Иду, парень! — отозвался Брайс, немного хрипло и не без тени раздражения. Боги, как же он ненавидел утро. Сбросив с себя одеяло из львиной шкуры, он с тяжелым вздохом сел на кровать и потер заспанные глаза заскорузлой рукой. Звук дождя, барабанившего по корпусу корабля, превратился в далекое, глухое эхо. За последние четыре луны, что он провел здесь, ему редко удавалось выспаться по-человечески. Разомкнув веки, он глянул в окно каюты: едва забрезжил рассвет. Адмирал тряхнул головой и наконец решил начать свой день; доски пола скрипели под его весом. Спустя некоторое время, одевшись, он вышел из каюты и направился в большую кают-компанию, служившую столовой, где по утрам собирались офицеры и команда. Запах свежеиспеченного хлеба показался ему небесным даром, когда он спускался по ступеням. В кают-компании коки уже раздавали еду. — Адмирал, — кивали матросы, а те, что помладше, отдавали честь. Брайс коротко кивнул им в ответ и сел рядом со своим вторым помощником, Селданом. Юноше было двадцать четыре года; внешностью он пошел в Древнюю Валирию, но глаза имел мшисто-зеленые. Он сидел поодаль от остальной команды, как и было заведено во флоте принца. — Сэр, — произнес Селдан, пододвигая к нему миску с похлебкой. Брайс кивнул молодому человеку, которого хорошо узнал за восемь лун, прошедших с их отплытия из Коринфа. У парня была голова на плечах, он был предан и исполнителен. Брайс не прогадал, выбрав его в помощники. Его предыдущий второй офицер получил повышение и принял под начало один из новых галеонов — точно так же, как Фишерман, помощник Локка, стал капитаном. Если Селдан продолжит в том же духе, через пару лет он и сам возглавит галеон. «А может, и раньше», — подумал адмирал. По словам принца, верфи удалось улучшить настолько, что теперь они строили по три галеона в месяц. Сейчас флот насчитывал около двадцати таких судов, половина из которых должна была вот-вот прибыть в Эламаэрис с еще парой тысяч человек на борту. Впрочем, Брайс подозревал, что темпы строительства скоро упадут: строить столько кораблей — удовольствие недешевое, да и людям это дается нелегко. Он ел молча, вполуха слушая гомон команды. Разговоры стали менее оживленными: восторг от высадки на новые земли, где не ступала нога человека, давно испарился. Так всегда бывает, когда приходится вкалывать наравне с остальными «пионерами», как окрестил их принц. Хотя земли к западу от Серебряных гор (тех самых, что венчали горизонт к югу и востоку от них) были в основном равнинными, здесь всё еще хватало лесов и зарослей, которые нужно было расчищать под пашни. Красно-бурые деревья с их толстой корой и необхватными стволами стали проклятием для многих. Валить их было тяжким трудом, но им повезло: лошадей привезли достаточно, чтобы выкорчевывать пни и разравнивать землю железными волокушами. Он окинул взглядом команду за столами. Никто не жаловался — по крайней мере так, чтобы он услышал, — на то, что морякам приходится помогать фермерам, ратникам и строителям готовить землю к заселению. И всё же… люди стали менее веселыми, хоть и оставались верны делу. Их и выбирали-то за это трудолюбие. Запасов еды им хватило бы на год, не говоря уже о множестве оленеподобных животных, бродивших в округе. Странных хищников этих мест ратники постепенно истребляли в радиусе многих лиг. У них был кров на кораблях, а для тех, кто работал вдали от берега, хватало палаток. Честно говоря, их беспокоили не голод, не отсутствие жилья и даже не безопасность, а проклятый гнус, который буквально оживал после дождей. Не было человека, чье тело не покрывали бы красные точки укусов — даже адмирал не стал исключением. От них было не спастись у реки или озер на северо-западе. Те, кто не мог устроиться на двух кораблях, стоявших в реке, предпочитали ночевать в лесу, куда мошкара совалась реже — по крайней мере, пока не достроят хижины, способные удержать вредителей снаружи. Принц, что странно, беспокоился об этих насекомых больше, чем об огненных муравьях или желтохвостых скорпионах (от укуса одного такого они потеряли человека). Но спустя несколько недель, когда никто не заболел, принц успокоился. Со временем они поняли, что гнус активнее всего на рассвете и в сумерках, поэтому для рабочих ввели строгий график. Люди были только рады ему следовать, хотя перспектива работать в ночную смену радости не вызывала. Брайс негромко хмыкнул. При всех удобствах и обещаниях надела земли, золота и добротных домов (планы которых им уже показывали строители), в команде зрела острая нужда. Большинство мужчин были женаты — это был мощный стимул для успеха, — но они тосковали по семьям и, что скрывать, по женскому теплу. Восемь лун без женщины — срок долгий, а эти люди не были закаленными морскими волками, как его старая команда. Сегодня он собирался поднять этот вопрос перед принцем. Закончив трапезу, он с большей частью команды сошел на берег. Они зашагали по растоптанной грязной почве в сторону поселения, где в это время дня должны были находиться строители и ратники. Часть матросов разошлась по назначенным полям, остальные следовали за ним. Еще до того, как поселение показалось в виду, послышался стук топоров и звон молотков. Придя на место, Брайс увидел сотни людей, трудившихся над поваленными стволами. Они уже возвели несколько десятков хижин, в каждой из которых могли разместиться от четырех до шести человек. Адмирал ожидал, что через две седмицы появится еще дюжина — тогда у большинства людей на берегу будет крыша над головой вместо палаток. Хотя страх перед птицами-демонами и странными львиноподобными зверями утих (в первые же недели их в округе перебили), крепкие стены, защищающие от капризов природы, пошли бы людям на пользу. Он кратко переговорил с Маросом, рыцарем, отвечавшим за этот участок, расспросил о нуждах и запасах провизии. Оставив своих людей работать, Брайс вместе с юным Тобином и парой вооруженных гвардейцев отправился к картографам и строителям в главный лагерь. Тот располагался за основными пашнями, в нескольких лигах к западу от поселения. Путь они проделали под лучами палящего солнца. Если и было что-то, что он полюбил в этих краях, так это климат, очень похожий на коринфский. Даже когда шел сильный дождь (что в Коринфе случалось редко), здесь редко бывало по-настоящему холодно. Даже в самые суровые ночи холод был приятным, как осенью на Драконьем Камне или в Королевской Гавани. За свою долгую жизнь Брайс не раз бывал в Просторе. Глядя на эти дикие, но в основном равнинные зеленые просторы, он мог представить, что в будущем эти земли станут такими же плодородными и райскими, как Простор или Коринф. Впрочем, он сомневался, что доживет до момента, когда здесь заколосятся бесконечные золотые поля. Земля была тучной, воды хватало, но он понимал: расчистка, выравнивание участков и создание ирригационных каналов займут многие, многие годы. Даже на этой стороне реки, где почти не было лесов и кустарников, подготовка полей требовала колоссального времени — куда большего, чем в Коринфе, где земли были ровными изначально, хоть и стояли заброшенными веками. Они продолжали идти несколько часов в ровном темпе. За последние несколько лун «морские ноги» Брайса окрепли от постоянной практики, и трость ему больше не требовалась. К тому времени, как они добрались до места, солнце уже приближалось к зениту, а перед ними открылся вид на вскопанную черную землю среди бескрайних морей неровной зелени на фоне далекого леса. Невооруженным глазом казалось, что выровнено и перепахано уже много земли, но адмирал знал, что на этом участке — основном поле — они подготовили лишь около четверти тысячи акров, и еще по нескольку десятков акров в других местах, включая заливные луга. Этот конкретный участок, хоть и не был таким плоским, как другие части края, находился гораздо ближе к притоку главной реки, которая стекала сюда по пологому склону. Это позволяло потратить куда меньше времени на строительство оросительной системы, чем на других землях, даже если те было проще превратить в пашню. На несколько мгновений Брайс замер, любуясь тем, как солнце играет на зеленых стеблях и черных отвалах земли. На миг он представил, как всё это превращается в золотые нивы и бесконечные ряды растений всех оттенков зеленого. На его лице промелькнула слабая улыбка, но он тут же прогнал ее и двинулся дальше. За хлебом, крольчатиной и сушеными фруктами он кратко переговорил с ответственным за этот участок — фермером по имени Деран Соулер, после чего продолжил путь к лагерю строителей за лесом. Строители и картографы обнаружили на этой стороне реки несколько мест для будущих каменоломен. Они были ближе, чем карьеры на другом берегу, но всё равно находились в четырех лигах от поселения. Сейчас часть мастеров планировала, как именно начинать добычу камня, когда в нем возникнет нужда, но это была не единственная их задача. Строителей, к которым он направлялся, возглавлял некто Лайзирос Анехор, браавосиец по происхождению и один из немногих, кто общался с принцем через свечу из драконьего стекла. Принц поручил ему искать залежи мрамора и других ценных пород, таких как гранит. Принц хотел быть уверенным, что в радиусе двух десятков лиг нет ничего подобного. Картографы, сопровождавшие строителей, должны были нанести эти места на карту. В каком-то смысле эти люди стали их разведчиками в данном направлении. Перед своим ежемесячным сеансом связи с принцем Брайс хотел узнать, есть ли прогресс, о котором стоит доложить. Он велел Анехору встретить его сегодня в лагере. Путь через лес занял несколько часов; за это время они встретили еще несколько местных животных. Приходилось внимательно смотреть под ноги, опасаясь желтохвостых скорпионов, прятавшихся в опавшей листве, — к счастью, им не попалось то волосатое медведеподобное существо, которое было вдвое опаснее птиц-демонов. Когда они вышли на поляну, Брайс был измотан. Он напомнил себе, что должен проявить твердость перед Анехором, который в прошлый раз наотрез отказался возвращаться в поселение на двадцать восьмой день каждой луны. В лагере он застал восемь человек. Они выглядели удивленными при виде Брайса, Тобина и двух гвардейцев. Один из них вышел навстречу. — Адмирал, — произнес мужчина (Брайс вспомнил, что его зовут Бандер), почтительно кивнув. — Бандер, верно? — спросил Брайс и, получив утвердительный кивок, продолжил: — Где Анехор? — Он окинул взглядом людей: Анехора среди них определенно не было. Мужчина лет двадцати пяти слегка поморщился, почти виновато: — Господин адмирал… боюсь, он вернется не раньше завтрашнего дня. Брайс тяжело нахмурился: — Почему? Он знал, что я приду. — Этот напыщенный индюк сам настоял, чтобы Брайс пришел к нему. И он прекрасно знал причину визита. — Он не забыл, сэр, — Бандер замялся. — Наверное, лучше просто показать вам, почему его еще нет. — С этими словами он развернулся, и Брайсу ничего не оставалось, кроме как следовать за ним, не переставая хмуриться. Бандер переговорил с парой рабочих, и один из них вынес из палатки сумку. — Надеюсь, там чертовски хорошо отполированный кусок мрамора, — резко бросил Брайс. — Если бы, сэр, — нервно хохотнул один из мужчин. Смех прозвучал как-то странно, и Брайс понял почему, когда из сумки извлекли череп… чего-то. Серый, почти черный череп по форме напоминал человеческий, но на этом сходство заканчивалось. На висках красовались небольшие крючковатые костяные выросты, причудливо загнутые внутрь. В челюсти виднелись два клыковидных отростка размером с мизинец — там, где у человека находятся резцы, у этого существа были костяные шипы, являвшиеся частью самого черепа. — Мы нашли входы в пещеры в трех лигах отсюда. Думали, вдруг там есть драгоценные камни, как в пещерах Коринфа, но вместо этого наткнулись на это среди груды костей у воды внутри грота, — объяснил Бандер. Брайс протянул руку, и рабочий опустил череп в его ладонь. Адмирал повертел его, поднес ближе к глазам. За свою жизнь он повидал немало костей, и отличий от человека здесь было куда больше, чем пара лишних наростов. Затылок был круглее и короче, а скулы — гораздо массивнее. Что это за семь преисподних такое? Он слышал слухи о странных рыболюдях на севере Эссоса, слышал рассказы тех, кто сопровождал принца на Остров Жаб, о лягушках-переростках и их поклонении демоническому богу… Так что существование человекоподобных тварей не было для него в новинку. Но найти такое здесь? Неужели та лодка и наконечник стрелы принадлежали одному из них? «Боги, надеюсь, нет». Брайс снова вгляделся в череп. Старый… очень старый. Учитывая, что пещеры не щадят кости, существо могло погибнуть и несколько лет назад, но у адмирала возникло стойкое ощущение, что прошло гораздо больше времени. — Передайте Анехору, что я жду его в поселении завтра же, — наконец произнес Брайс, оторвав взгляд от черепа и посмотрев на Бандера, а затем на остальных. — Вам было велено искать гранит, а не кости давно вымерших тварей. — Он сделал глубокий вдох, стараясь унять раздражение. — У вас есть что-нибудь действительно стоящее внимания? Это прозвучало жестко: череп определенно чего-то стоил. Но забивать голову тенями прошлого — не то, чем им следовало заниматься. — Э-э… да, сэр. Мы обнаружили залежи сланца, — чуть притихшим голосом ответил Бандер. Увидев вопросительный взгляд адмирала, он добавил: — Его используют для кровли, сэр. В таких местах, как Квохор или Норвос, он в цене — отлично защищает от протечек, что важно для дождливых Вольных Городов. — Это хорошо, — буркнул Брайс, забирая сумку у рабочего и закидывая череп внутрь. Пока что дожди здесь шли по несколько дней в луну, хотя он не был уверен, не связано ли это с сезоном. Ему показали несколько камней, которые на вид не представляли ничего особенного. Вспоминая планы строительства, Брайс сомневался, что принцу захочется крыть крыши зданий в новой столице этим материалом. — Никаких признаков гранита или мрамора? — спросил Брайс, переводя взгляд с камней на лица людей. Те покачали головами. — Нет, сэр. Босс… то есть Анехор, — Бандер быстро поправился, заметив, как Брайс поморщился от слова «босс» в адрес этого невыносимого человека, — и картографы думают, что нам нужно проверить долины выше по течению, ближе к тем горам. — Ясно, — помолчав, Брайс тряхнул головой. — Если это всё, я ухожу. Проклятый Анехор, заставил меня тащиться в такую даль ради ничего… Ну, почти ничего. — Он со вздохом глянул на сумку в руках. — Это я заберу с собой, — добавил он, заметив их взгляды. — И если я услышу хоть слово об этом существе, я лично подвешу вас за яйца и оставлю подыхать. Я ясно выразился? — Его голос прозвучал тяжело, а глаза обещали, что он не шутит. Брайс не любил командовать в таком тоне, даже имея на то полномочия от принца, и уж тем более не любил угрожать. Обычно руководители колонии и так знали свои обязанности. Но в данном случае он понимал: слухи о монстрах, возможно населяющих их новые земли, — это последнее, что им сейчас нужно. Бандер и остальные смотрели на него с нескрываемым удивлением. — Я спросил… вам всё ясно? — почти прорычал Брайс. — Да, сэр! — вразнобой ответили рабочие. Брайс не кивнул, но едва заметное расслабление мышц его лица стало для них сигналом, что гроза миновала. — И Анехор должен вернуться в поселение в течение суток. Убедитесь, что он понял: это приказ. — Мы донесем до него, сэр. После быстрого перекуса со строителями Брайс отправился в долгий обратный путь к «Дискавери». — Выкладывай уже, что у тебя на уме, Тобин, — раздраженно бросил Брайс, когда они углубились в лес. Парень уже десятый раз косился на сумку. От резкого окрика мальчик вздрогнул, но быстро пришел в себя. — Вы думаете… кто-то из них еще жив? — робко спросил он. Брайс заметил такие же любопытные взгляды двух других спутников. — Нет, — отрезал он. — Не думаю. Иначе мы бы их уже встретили. Голос его звучал решительно, но внутри… Он надеялся, что эти твари вымерли, но это было лишь его желанием… по крайней мере, остальным знать об обратном на данном этапе не стоило. — Не забивай себе голову подобными легендами, парень, — бросил Брайс мальчишке, который выглядел необычайно задумчивым. Странно было видеть такое выражение на лице этого обычно простоватого, хоть и обаятельного юнца. — Такие существа давно мертвы, как и Дети древних богов, — добавил Брайс, бросив взгляд на гвардейцев. Те кивнули в ответ, без слов давая обещание не распускать язык. В любом случае, ему предстояло поговорить с командующими рыцарями — они должны быть готовы действовать решительно, если дело примет скверный оборот. Брайс негромко вздохнул. Похоже, предстоящий разговор с принцем затянется: им и без того было что обсудить касательно припасов и грузов, которые должны прибыть с «третьей волной» поселенцев. ***** Конец 109 года от З.Э., Коринф Пламя внутри свечи из драконьего стекла потускнело, когда он разорвал связь с парной свечой в Эламаэрисе. Эйгон убрал руки, на его лице застыло выражение глубокой задумчивости, хотя внутренне его терзало сильное беспокойство. — В его духе — сообщить о таком судьбоносном открытии мимоходом, в самом конце доклада, — произнес Эдвин почти с раздражением. Эйгон посмотрел на Эдвина, и в его бороде промелькнула понимающая полуулыбка. — Он и правда выглядел рассеянным на протяжении всей беседы. Вероятно, не знал, как об этом сказать, и решил выложить всё напоследок. — Эйгон покачал головой, и его лицо вновь стало серьезным. Находка свидетельств существования чего-то еще была… обескураживающей. Единственным положительным моментом во всем этом было отсутствие признаков поселений. Это было бы куда хуже. Поселения означали бы, что этот вид развит, разумен и, что важнее всего, способен к сотрудничеству. Конечно, отсутствие признаков цивилизации еще не означало ее небытия. Отсутствие доказательств — не есть доказательство отсутствия. Тем более что они исследовали лишь крошечную часть Эламаэриса. — Это что-то меняет? — спросил Эдвин, вырывая его из раздумий. В глазах мейстера Эйгон прочел те же опасения. — Нет, — ответил Эйгон после недолгой паузы, подавляя желание стиснуть зубы от досады и легкого трепета. — Это ничего не меняет. По крайней мере, пока. Они зашли слишком далеко в своих планах по переселению в Эламаэрис. Если… если эти существа, люди или кем бы они там ни были, всё еще существуют, это могло бы всё изменить. Память невольно вернула его к рыбоподобным и жабоподобным тварям с Острова Жаб и тому, чему они поклонялись. На этот раз он не смог сдержать порыва и стиснул зубы. Были ли эти кости следствием (или аналогом) того, что случилось с жителями Острова Жаб? Или это нечто иное? Нечто более… естественное? — Я поговорю с рыцарями завтра в полдень по их времени. Прикажу сделать так, чтобы информация не вышла за пределы их круга, — сказал Эйгон. Он уже велел Брайсу собрать командующих и Анехора, чтобы переговорить с ними лично. Меньше всего он хотел, чтобы суеверия пустили корни. Эйгон сцепил пальцы, пытаясь унять нервную дрожь. В Коринфе и так хватало подобных бредней, ему только не хватало слухов о том, что Эламаэрис проклят. «Но ведь ты и сам в этом не уверен, не так ли?» — промелькнула назойливая мысль, которую он не мог контролировать. Приходилось признать: нет, не уверен. Тот факт, что такие благодатные земли оставались… нетронутыми человечеством, пугал его до чертиков. Единственным слабым утешением служило знание о том, что в его прошлой жизни места вроде Новой Зеландии оставались безлюдными до самого четырнадцатого века просто из-за удаленности от основных путей миграции. Но утешение было слабым, ведь этот мир не был Землей. Сверхъестественное таилось в каждом углу… на самой периферии зрения — выжидающее, наблюдающее, голодное, словно какой-то лавкрафтовский ужас. Кто поручится, что когда-то все земли этого мира не были заселены людьми, а потом в какой-то момент истории внезапно обезлюдели? Эйгон прижал ладонь ко лбу и потер кожу грубыми пальцами. Если бы только его заботы ограничивались болезнетворными насекомыми и дикими зверями, а не мыслями о том, не обрекает ли он свой народ… и свою семью… на роль игрушек для какого-нибудь древнего зла. — Мой принц… — обеспокоенный голос Эдвина вернул его к реальности. Эйгон встряхнул головой и поднял взгляд. — Просто легкая головная боль… хороший сон всё исправит, — произнес он с напускным бодрым видом. Заметив мимолетное удивление на лице Эдвина, Эйгон не позволил собеседнику зациклиться на этой слабости и тут же сменил тему. — Мы отправим припасы, о которых просил Брайс, на острова Таргариенов со следующими галеонами, которые вернутся из своего первого похода. Один из кораблей, стоящих в Эламаэрисе, может совершить переход до островов. Эйгон просмотрел список, составленный Эдвином: железные гвозди, канаты, больше сушеных фруктов и прочее. Эдвин быстро подхватил мысль и кивнул: — Это даст новым капитанам столь необходимый опыт. Сейчас для управления строящимися галеонами они использовали смесь из продвинувшихся по службе торговых капитанов и вторых помощников из зарождающегося военного флота. Кроме того, они постепенно забирали опытных моряков из торгового флота на галеоны, заменяя их молодежью — так рос резерв потенциальных командиров. У них заканчивались подходящие капитаны. А учитывая, что за следующие два года они планировали построить в общей сложности сорок галеонов (от этой суммы Эйгон внутренне содрогался), осторожность и тщательное планирование были жизненно необходимы. — Да. Переход до островов Таргариенов — отличная практика. Летнее море куда спокойнее Закатного, которое коварно и полно яростных штормов. Трудно даже представить, насколько опасным станет Закатное море осенью и зимой, которые уже не за горами. — Нам нужно скорректировать планы по «третьей волне», — продолжил Эйгон, откидываясь в кресле. — Я не учел… того одиночества, которое Брайс заметил у мужчин. По крайней мере, не в такой степени, размышлял он про себя. В прошлой жизни он что-то помнил о том, как тяжело приходилось первым колонистам в Америке, особенно в Северной. Именно поэтому он так сосредоточился на еде, крове и оружии. И за всем этим упустил человеческий фактор. Эдвин слегка кивнул. — Да… наше упущение. — Он на мгновение замолчал. — Сколько жен и детей нам следует отправить? Мы не можем разлучать женщин с детьми, а значит, количество мужчин в «третьей волне» сократится почти до нуля. — Не можем, — согласился Эйгон, постукивая пальцем по столу. — Но, честно говоря, это не такая уж проблема. С прибытием трех тысяч мужчин в Эламаэрис в ближайшие две седмицы, учитывая уже подготовленную землю, мы сможем засеять не менее пяти тысяч акров в ближайшие восемь-двенадцать лун. Брайс скептически относился к таким оценкам, но Эйгон считал, что этот скептицизм был вызван первыми неделями изнурительного труда, которые поубавили восторгов от «земли обетованной». Люди понимали, что придется работать, но не ожидали, что настолько много. К счастью, на обязанностях это не сказывалось. — Большинство женщин, которые отправятся в путь, — это жены фермеров, или те, кто привык работать руками. Они помогут с посевом, — продолжил Эйгон. — Это освободит мужчин для дальнейшей расчистки земель, пока жены возьмут на себя посадку и прочую необходимую работу, — добавил Эдвин. Эйгон наклонил голову: — Завтра я сообщу о своем решении Брайсу, рыцарям и Анехору, чтобы они передали это людям. — Новость примут с радостью, — Эдвин позволил себе слабую улыбку, и Эйгон негромко хмыкнул, соглашаясь. Вдруг Эйгон вспомнил кое-что еще. — Кажется, время близится к службе Седьмого дня, — сказал он, поднимаясь. Эдвин моргнул и посмотрел на оплывшую свечу. — Да… мы просидели здесь несколько часов. — Он выглядел удивленным тем, как быстро летит время, но тут же нахмурился: — Мы пропустили встречу с учеными. Хотите встретиться с ними сегодня после службы? Эйгон задумался. — Есть ли важные темы для обсуждения? Эдвин покачал головой. — Нет, обучение бывших рабов из Залива Работорговцев идет гладко. С тех пор проблем не возникало… — он замолчал, и Эйгон понимающе кивнул. Им пришлось по-тихому избавиться от нескольких человек, оказавшихся неблагонадежными. С одним из них Эйгон расстался с особенным облегчением. Молчаливый тип с глазами хищника — из тех, кто запоминает каждую мелочь, чтобы использовать ее позже. Тот факт, что эти люди когда-то были рабами, не делал их святыми. Да, их участь была несправедливой, и большинство из них были достойными людьми, которых легко было приобщить к новому порядку, но далеко не все из них были «достойными». Среди десятков тысяч рабов, живших в Коринфе, таких людей было немало, и точно так же, как он избавлялся от них раньше, он вычищал их теперь и среди свободных гискарцев. — В таком случае — нет, не будем. Договорись с ними о менее частых докладах, — сказал Эйгон Эдвину. Упомянутым ученым было поручено преподавать модифицированную форму управления, бюрократии и экономики, которую он планировал внедрить в Эламаэрисе — систему, адаптированную под их города и культуру. Стабильность после выкорчевывания культурных, социальных и политических корней была главной целью. Наличие готовых лидеров, которые понимают народ, культуру и, что более важно, сами являются выходцами из этой среды, давало ему хоть какую-то уверенность в том, что, когда он их оставит, они не окажутся беззащитными и неуправляемыми. Эдвин кивнул, и вскоре они вышли из солярия. Мейстер удалился, а Эйгон в сопровождении гвардейцев зашагал по залам своего крепостного дома. Он ненадолго задержался у королевских покоев, где за Рейной, Солонисом и Брианни присматривали псевдо-гувернантка и двое слуг. Он улыбнулся, проведя немного времени с младшими детьми. Рейна и Брианни засыпали его рассказами; он почувствовал облегчение от того, что они не просились к драконьим птенцам, с которыми все трое уже успели связаться. Из четырех яиц в кладке Лиазмариньи вылупились три (для каждого из детей), которые выхаживали драконьим пламенем, в то время как четвертое превратилось в камень. Эйгон намеренно ограничивал магическую подпитку яиц: он клал их в костры с драконьим пламенем лишь на очень короткое время. В этом деле помог старый драконий пастух, поделившийся своими соображениями о вылуплении — что заставило Эйгона задуматься, сколь много знают в Королевской Гавани о драконах такого, чего им знать не положено. С его помощью удалось не дать яйцам окаменеть, но при этом снизить шансы на их преждевременное вылупление. Само по себе это не было бы бедой, так как он знал способ пробудить дракона из камня, но было бы неправильно дать им «умереть», если этого можно избежать. Он долго смотрел на дочь и племянницу, которые наперебой показывали ему свои рисунки. Эйгон хвалил их с улыбкой, хотя половина его мыслей была занята другим. Девочки сошлись как пламя с сухим кустарником; близость в возрасте (Рейне было три с половиной года, Брианни — около четырех) только способствовала их дружбе. И, по правде говоря… Брианни идеально вписалась в их семью. Сыновья приняли девочку, а Гейль… Гейль полюбила ее как родную, считая шестым ребенком, который был им предначертан. И всё это делало ситуацию… затруднительной. Было сложно отказать девочке в возможности связаться с драконом. Он был привязан к ней, но прецедент, который это создавало, ему совсем не нравился — и тем не менее, Эйгон позволил ему свершиться. Его не волновало, что она рождена вне брака, но его заботило, что это значит для будущего. Их власть основывалась на драконах. Насколько бы сильно он ни старался сделать свою семью краеугольным камнем этого народа в культурном, социальном и религиозном плане, он знал, что именно драконы — тот клей, который скрепляет фундамент. Они символ их Дома. А теперь… теперь появилась бастардка (пусть и дочь Таргариена) с драконом. Последствия могли быть опасными. Понятно, что Гейль не считала эти отдаленные риски достаточной причиной, чтобы отказывать девочке, которая начала звать ее матерью, а его — отцом, видя пример Рейны и остальных детей. Аргумент Гейль был прост: они взяли на себя ответственность за ребенка, приняли ее как свою, и лишить ее дракона — значит объявить, что она не часть семьи. Когда Брианни вырастет, она может затаить обиду, что выльется в проблемы позже, когда они захотят выдать ее за одного из сыновей. Обещание дракона только после свадьбы лишь усугубило бы это недовольство, считала Гейль. На краткий миг он пожалел, что Гейль не была типичной смиренной последовательницей Семерых. Эйгон подумывал отложить вылупление, но судьба решила всё за него: меньше луны назад все три дракона вышли из скорлупы одновременно. Штормфайр — бело-голубой самец, связался с двухлетним Солонисом (имя дракону тот дал с подачи Валарра). Тирия — коричневая драконица с серебристым отливом, названная в честь древнего валирийского города, выбрала Рейну. А Брианни назвала своего зелено-коричневого дракона Лейсией (тоже в честь города) после милого обсуждения с Рейной. «Что сделано, то сделано», — подумал Эйгон, тряхнув головой. Утешало лишь то, что Брианни — девочка; возможно, он сможет обыграть ситуацию, учитывая, что ее воспитывают как истинную Таргариен. Вскоре он ушел, зная, что слуги скоро уложат утомленных детей спать. Они были слишком малы для мессы, да и они с Гейль не любили отпускать младших за пределы крепости. Он миновал драконьи стойла и спустился к тренировочному двору, где его сыновья должны были заниматься после уроков. Гейль уже была в городе: она ушла утром, чтобы уладить последние дела с новой бумажной мельницей, и планировала встретиться с ними уже на службе. Один из ученых Гильдии Знаний — учреждения, объединявшего науку, математику и философию, — обратился к ним за финансированием для создания крупной бумажной мануфактуры, превосходящей ту, что они использовали для нужд Коринфа. Недавно они улучшили качество бумаги и теперь могли производить большие объемы с помощью водяных мельниц, что открывало перспективы экспорта. Гильдия Знаний хотела использовать доходы от мельницы как независимый источник средств. Они настаивали на этом, так как весь их бюджет шел из кармана принца, и он не горел желанием оплачивать проекты, в которых не видел пользы. Поэтому они стремились к автономии. Эйгон не был против, скорее наоборот, но оставались тонкости: какая доля будет принадлежать его семье и какие цены устанавливать на кипы бумаги. Ему самому было любопытно, к чему это приведет. Большинство отраслей, хоть и существовали частные семейные лавки, находились под его полным контролем — от мелких ткачей до крупнейших фарфоровых заводов. Бумажная мельница могла стать первым предприятием, где контроль его семьи будет существенно ограничен. И вот они здесь: сыновья тренировались вместе с другими сквайрами — мальчишками, которым предстояло стать офицерами, когда Эйгон окончательно формализует армейскую и флотскую администрацию по возвращении в Эламаэрис. Мальчики замерли при его появлении, но он знаком велел продолжать. Он невольно улыбнулся, заметив, что сыновья стали заниматься с двойным усердием, зная, что отец наблюдает за ними. За последние луны в его трех старших сыновьях произошла заметная перемена. Все они узнали о магических способностях отца от Полэриса, и Эйгон позже подтвердил его рассказ. Казалось, они очень серьезно восприняли его слова, хотя он подозревал, что их рвение поутихнет, как только пройдет первое очарование магией. Они буквально преследовали его, умоляя обучить их магии, но он оставался непреклонен: они прикоснутся к ней лишь когда станут старше и докажут свою ответственность. В качестве аргумента он добавил несколько… выдуманных жутких историй о том, что случается с теми, кто злоупотребляет чародейством, чтобы они и помыслить не смели относиться к магии легкомысленно. И хотя часть этих историй была плодом его воображения, в них было достаточно правды, отражавшей реальность, с которой он столкнулся сам: магия в этом мире была по-настоящему опасна — и для того, кто ее творит, и для окружающих. В каком-то смысле магия в этом мире была почти синонимом власти. И чем более жестокой она была, тем могущественнее казалась. Жертвоприношение других или самого себя — как это сделал Бран Старк — служило множителем магической силы. Это была линза, а точнее — зеркало той утраты человечности, на которую шли многие в этом мире, обретая силу через ступени жестокости. Кровь, жертва и беспощадность вели к триумфу. Конечно, он не был настолько наивен, чтобы не видеть сходства этой природы с Землей эпохи средневековья. История человечества кишела монструозными поступками, и многие люди здесь были отражением своих земных прототипов… пусть порой и казались их бледными подобиями. Эйгон тряхнул головой, отгоняя бесполезные мысли, и вернул внимание к сыновьям и тому, как он их учил. Он часто… приукрашивал истину или, в некоторых случаях, откровенно лгал им. Ради их собственного блага, ради будущего семьи и народа, ему нужно было, чтобы они приняли устойчивое мировоззрение. Мировоззрение, основанное на скептицизме, реализме и ответственности, но при этом прививающее стремление быть лучше — но лишь тогда, когда ситуация это позволяет. Он хотел выковать из них столпы, способные выстоять против тех, кто намерен сокрушить их молотами и топорами, будь то в открытом поле или в тиши соляриев. У него не было намерения позволить сыновьям расти наивными в отношении того, насколько опасен этот мир, особенно для Таргариена. То, что их семья была последними драконьими всадниками, было одновременно и благословением, и проклятием. Драконы дали им власть, драконы завоевали для них Вестерос, но они же нарисовали мишень на их спинах. Алчные заговорщики будут преследовать их род во веки веков, и он должен был подготовить детей к этому. Наблюдая, как Касторис одолел одного из сквайров, Эйгон желал, чтобы каждый из них научился справляться с угрозами самостоятельно… и вместе. Ему повезло, что у старших сыновей были свои ярко выраженные интересы и характеры — это различие позволит им процветать по-своему. Полэрис был любознателен, прилежен и обладал мягким нравом; Эйгон видел в нем того, кто продолжит его изыскания в области тайных знаний и угроз этого мира. Валарр был исследователем до мозга костей — смелым и отважным; его любопытство однажды могло погнать его за край света. Эйгон чувствовал, что его третий сын в море будет как рыба в воде; возможно, когда-нибудь именно Валарр найдет западный путь к И-Ти. Касторис… Касторис немного его беспокоил. Он острее других ощущал груз ожиданий — давление сравнения с отцом. Несмотря на их совместные уроки и долгие беседы, Эйгон знал, что первенец всё еще терзается необходимостью «соответствовать». Он старался уделять Касторису больше времени, пытаясь донести, что тому не нужно изводить себя ради жизни в тени отца — тем более что во всем остальном Эйгон видел, как ему повезло с наследником, жадно впитывающим каждое наставление. Когда Касторис заматереет, Эйгон не сомневался, что семья окажется в надежных руках. Спустя час, дав несколько советов сыновьям и другим сквайрам, Эйгон получил известие от слуги о приближении службы. Вместе с сыновьями он отправился в город, где собирались все свободные от несения службы. В Вестеросе подобные еженедельные собрания обычно проходили лишь в крупнейших городах вроде Королевской Гавани, Староместа или Ланниспорта… и теперь, похоже, в Коринфе. Месса Седьмого Дня стала общегородским событием, укрепляющим чувство общности. Здесь пели гимны Семиконечной Звезде и слушали проповеди септона. Взгляд Эйгона слегка потускнел, когда он вспомнил, как появилась эта традиция. Один из бывших рабов первых волн переселенцев был настолько впечатлен верой в Семерых, что начал проводить собрания два с половиной года назад. Вскоре они стали регулярными. Поначалу ни он, ни Гейль не придавали этому значения, но за последний год вера в Семерых в сердцах жителей Коринфа укрепилась необычайно… и он с сыновьями был в этом отчасти виновен. Остальная вина лежала на плечах этого септона Аэрио. Истории, которые Эйгон рассказывал сыновьям — например, миф о сотворении из «Властелина колец», смешанный с догматами Семерых, — обрели собственную жизнь. Это была отличная сказка, но она превратилась в нечто большее, осложнившись открытием Эламаэриса — «земли обетованной». Эйгон сглупил, практически заявив, что боги указали ему путь, что вызвало неудобные сравнения его персоны с Хугором с Холма, королем андалов — своего рода мессией в их религии. Он знал, что играет в опасную игру, провозглашая, что Семеро «явили» ему путь. Он делал это ради безопасности семьи, которая была совместима с текущей верой в Семерых так же, как буддизм с дотракийцами, но он не ожидал, что окажется втянут в дела веры настолько глубоко. Впрочем, поделать с этим он мало что мог. Религия — колоссальная сила, особенно для тех, кто долго был лишен всякой власти. Выступать против значило навлекать беду. Оставалось лишь держать септона Аэрио и ему подобных под жестким контролем. По правде говоря, в этом росте религиозного пыла были и свои плюсы. Вера в Семерых здесь уже не была похожа на ту, которой его учили в столице. Обращение десятков тысяч рабов, чей менталитет разительно отличался от вестеросского, сделало трансформацию религии неизбежной — особенно в части, порицающей рабство. Если в Вестеросе септоны учили «правильной» жизни в послушании и смирении, то в Коринфе акцент сместился на общину и благочестие как форму свободы. Это находило живой отклик у людей, которые до Коринфа знали лишь цепи. И Эйгон чувствовал: его народ «хочет» чувствовать себя особенным. Люди с Драконьего Камня уже гордились своим происхождением от тех, кто ушел с Эйнаром Изгнанником, — и это чувство теперь жило своей жизнью. Бывшие рабы тоже жаждали своего предназначения… свободы, которую они обрели под его началом, и зова новых земель, где они могли бы по-настоящему начать жизнь с чистого листа. Людям свойственно искать во всем смысл. Он и сам искал его… пытался понять, почему он переродился и почему именно в эту эпоху. И как бы он ни желал, чтобы безопасность и процветание его семьи не зависели от их благоговения, он не мог не радоваться за свой народ — за то, что они обрели цель, поверив, будто они «избранные», которым дарованы эти земли. Он знал цену подобным вещам. В конце концов, он сам нашел смысл жизни в своей семье и в том, чтобы делать всё возможное для своих подданных. Они прибыли на главную площадь города, где собралось более сорока тысяч человек — почти четыре пятых населения Коринфа. Толпа заполнила всё пространство перед подиумом у септы — расширенного здания, которое когда-то служило ткацкой мануфактурой. В сопровождении небольшого отряда гвардейцев он и его сыновья поднялись на помост, где справа уже ждала Гейль. Она усадила мальчиков, а Эйгон встал рядом с женой, положив руку ей на спину. Гейль едва заметно улыбнулась от его прикосновения. Она повернулась к нему, и он прошептал ей на ухо вопрос, всё ли прошло успешно на городском собрании. — Да. Мы договорились о цене и сорока процентах собственности при шестидесяти процентах прибыли, пока наши инвестиции не окупятся. В будущем они должны будут приходить к нам за одобрением и финансированием, если кто-то из их собратьев захочет открыть свое дело, — ответила Гейль. Эйгон задумчиво хмыкнул. — Хороший договор, — одобрил он. Особенно пункт об одобрении. У него было множество идей, которые он хотел внедрить, хотя теперь ему редко хватало времени на эксперименты, чтобы довести их до ума — как, например, крупномасштабное производство стали, ставшее возможным в Эламаэрисе благодаря обилию древесины в отсутствие угля. В основном Гильдия Знаний сосредоточилась на развитии математики, астрономии, химии, а некоторые из наиболее склонных к философии помогали Эйгону с кодификацией законов и морали в детальный свод Гражданского права. Такое соглашение создавало отличный прецедент не только для Гильдии, но и для всего народа: у людей появлялся шанс получить средства на свои деловые начинания. С золотом, которое придет из Залива Работорговцев, денег на всё хватит в избытке. — А встреча с адмиралом? — тихо спросила Гейль. — Запросы на дополнительные припасы, но в целом поселение развивается успешно. Хотя… они кое-что обнаружили. — Заметив ее любопытный взгляд, он добавил: — Расскажу позже. Гейль кивнула, и вскоре началась месса Седьмого Дня. Служба длилась больше полутора часов: септон читал проповедь, а несколько септ и добровольцев пели гимны. Прежде чем уйти, Эйгон перебросился парой слов с септоном Аэрио — разговор, которого он обычно опасался из-за фанатизма этого человека, — и был несказанно рад наконец оказаться в их спальне. Пока они раздевались, Гейль спросила об открытии, и он описал ей находку черепа, который мог принадлежать своего рода человеку-обезьяне, не отличающемуся от пестрых людей Соториоса. Гейль проявила некоторый интерес, хотя животные и археология редко ее занимали. Разумеется, он знал, что всё изменится, поделись он своими опасениями — но он предпочел их скрыть. Рассказы о тревоге из-за этого существа или о том, как мало они знают об Эламаэрисе, только излишне расстроят её. Он внутренне вздохнул. Оставалось надеяться, что в ближайшие несколько лет, прежде чем его семья окончательно переберется в Эламаэрис, любые страхи перед темными силами развеются. В противном случае… в противном случае ему придется пересмотреть всё, включая планы на Залив Работорговцев. — Тебя что-то гложет, — внезапно сказала Гейль. Эйгон обернулся и увидел, что она пристально изучает его. — Ничего меня не гложет, — отрезал он, но она посмотрела на него со скепсисом. — Серьезно? У тебя сейчас «то самое лицо», которое бывает, когда тебя тревожит слишком многое сразу, — Гейль приподняла бровь. — «То самое лицо»? — переспросил Эйгон с недоуменным и забавным выражением. — Вот такое. — Гейль состроила мрачную, торжественную и почти обиженную гримасу, стараясь максимально точно скопировать его вид. Смех невольно вырвался из груди Эйгона. Он посмотрел на нее с нежностью: ее шутливое подражание сменилось лукавой улыбкой. Она слишком хорошо знала его мимику. Он взглянул на нее с оттенком досады и немного опустил плечи. — Неужели это так очевидно? — Только для меня, — мягко ответила Гейль. Его нежность переросла в глубокую привязанность. Эйгон притянул ее ближе. — Просто навалилось слишком много дел, — наконец произнес он. — Нужно обеспечить выживание и процветание колонии… корабли, люди, торговые флоты, интеграция рабов… Даже вопрос о браках наших детей не выходит из головы. Нужно найти им достойные партии. Хотя он уклонился от того, что занимало его мысли в данный момент, всё перечисленное действительно было важными вопросами, которые требовали решения. Как бы он ни не любил устраивать браки своих детей, он знал, что не может позволить им роскошь выбирать невест по любви. Слишком многое зависело от создания идеальных союзов. К тому же, он должен был убедиться, что пассии его сыновей не станут проблемой. Меньше всего ему хотелось видеть рядом с ними амбициозную потаскуху, которая поставит свои интересы выше интересов семьи Таргариенов. Проблему брака для одного из сыновей они почти решили: присутствие Брианни делало ее союз с кем-то из мальчиков практически неизбежным. Но оставались еще трое сыновей и дочь. Он твердо заявил Гейль, что не допустит браков между родными братьями и сестрами — если в его силах, он вообще искоренит инцест в их ветви рода. К счастью, она не стала с ним спорить; она знала о его неприязни к подобным союзам, хотя наверняка списывала это на его видения будущего, а не на врожденное отвращение. Конечно, он понимал, что браки между кузенами неизбежны, и смирился с этим. Для сохранения власти внутри семьи это было необходимо. Большая часть вестеросской знати отпадала, так как они мало что могли предложить. В Вестеросе было лишь пять домов, которые Эйгон рассматривал как кандидатов. Дома Ланнистеров, Редвайнов, Рейнов, Старков и Селтигаров. Ланнистеры, помимо богатства, обладали людьми, которые интересовали Эйгона: ювелирами, горняками, ремесленниками — целым пластом профессий, которые идеально вписались бы в Эламаэрис. Именно их он хотел бы в качестве приданого. К счастью, у Ланнистеров было несколько девочек подходящего возраста. С объективной точки зрения, дочь Ланнистеров для старшего сына была лучшим вариантом. При должном подходе это обеспечило бы их поддержку в случае беды. Редвайны и Рейны были похожи на Ланнистеров, хоть и стояли на ступень ниже, но их было проще склонить к сотрудничеству. Старки и Селтигары были интересны по другой причине — из-за крови. В главной ветви Старков дочерей не было, но у третьего и четвертого сыновей Брандона Старка (сына Торрхена «Коленопреклоненного») были свои сыновья, а у тех — внучки примерно того же возраста, что и сыновья Эйгона. У его старого друга Бартимоса Селтигара была пятилетняя дочь, а у его младшего брата — трехлетняя. Селтигары были валирийского происхождения. И хотя в них не было крови Таргариенов, их род вел непрерывную линию браков с валирийскими домами (мать Бартимоса была из младшей ветви Веларионов). Их кровь делала их отличной партией, даже если их престиж мерк перед высшей знатью Вестероса. Со Старками ситуация была схожей, но иного рода. Он мог бы рассмотреть Блэквудов, ведь Кровавый Ворон в будущем докажет, что кровь Первых Людей в них сильна, но он знал: Старки — «особенные». В их линии шанс на появление варгов был выше. Брак одного из сыновей (возможно, Валарра или Солониса) с кем-то из Старков обеспечил бы такую возможность. Единственное, что его беспокоило — связь Старков с «коллективным разумом» Старых Богов. Он не забыл гнев Дитя Леса из-за того, что его присутствие изменило Песнь Льда и Пламени… как не забыл и контракт, которым они связали его по поводу города. В голове навязчиво крутилась мысль, что, связываясь со Старками, он играет с огнем… даже если это Старки, далекие от основной линии. Его раздумья прервало тихое хмыканье Гейль. — У нас есть время на всё это. Люди справляются со всеми делами, кроме вопросов будущего наших детей, — сказала она. Она отстранилась и посмотрела ему прямо в глаза. — И еще… ты не упомянул свои махинации в Заливе Работорговцев… то, что занимает твой разум больше всего. То, как она произнесла слово «махинации»… это было неприятно. Она совсем не одобряла его планы в отношении Залива — по крайней мере те крохи, которыми он с ней делился. Она поняла это еще раньше всех остальных, заметив участившиеся тренировки и его шаги по превращению разрозненных отрядов в регулярную профессиональную армию. Сложить одно с другим было несложно. Она была единственной, помимо Утрика и Эдвина, кто знал, против кого будет направлен следующий удар, и что он планирует перевезти её и детей в Эламаэрис до того, как отправится на войну. — В этой войне нет необходимости, Эйгон, — тихо произнесла она. — У нас и так хватает забот. Мы не можем решить все проблемы мира, какими бы ужасными они ни были. Эйгон отвел взгляд, чувствуя, как на него накатывает волна усталости. Почему она спрашивает об этом сейчас, после того как лунами не интересовалась деталями? Те немногие разы, когда они касались этой темы, они говорили «вокруг» войны — о том, что Эйгон оставит Гейль и детей в Эламаэрисе ради похода, но никогда не обсуждали истинные причины. Эйгон тряхнул головой и решил открыться. — Не ради этого я планирую войну, Гейль, — сказал он через паузу, глядя на кипы карт на столе. Одна из них — карта Залива Работорговцев с нанесенными городами, поселками и фермерскими угодьями. — У меня нет интереса уничтожать рабство как таковое, и я не льщу себе надеждой, что способен на это. — Тогда почему? — терпеливо спросила она. Её лицо оставалось мягким, взгляд — прямым; она явно не хотела усугублять тяжелое настроение, овладевшее им. — Единой причины нет, — Эйгон тяжело вздохнул. — Я мог бы сказать, что делаю это, потому что так правильно, но это было бы ложью. Нет, я планирую эту войну, потому что она дает колоссальные возможности в нескольких направлениях сразу. А то, что я уничтожу заразу худших форм рабства — лишь побочный эффект, который принесет мне огромное удовлетворение. — Возможности? — эхом отозвалась Гейль, отступая на шаг. В её глазах читался шок и немалое разочарование. — Ты сам-то себя слышишь, Эйгон? — Теперь её голос звучал тверже. — Разумеется, — спокойно ответил Эйгон, но его взгляд был суров. — Ты думаешь, я хочу снова воевать? И всё же я пойду на это, потому что наша семья и наш народ извлекут из этого выгоду. «Война, в которой я совершу полдюжины зверств, пусть даже против семей работорговцев». — У тебя нет причин для войны! — горячо возразила Гейль, указывая на карты. — У нас буквально есть дом, свободный от людей, который ждет нас, где мы можем жить в мире и покое! — В её голосе просквозило разочарование. — Именно потому, что у нас есть дом, мирный и нетронутый, я обязан пойти войной на Залив Работорговцев, Гейль, — отрезал Эйгон с непреклонным лицом. Им нужны были богатства, люди и лояльность городов Залива. Богатство, которое обеспечит их финансовую независимость… источник людей, которые помогут заселить их земли… и верность сотен тысяч, если не миллионов людей, на которых они смогут положиться как на союзников и торговых партнеров. И… на которых они смогут опереться как на инструмент перемен во всем Эссосе при грамотном управлении. — Что? — в замешательстве переспросила Гейль. Эйгон со вздохом провел рукой по лицу, подошел к столу и вытащил из-под вороха бумаг карту Эламаэриса. — Он именно такой, как я надеялся, — признал Эйгон уже мягче, его густая борода едва шевельнулась. — Он достаточно изолирован, и пройдут десятилетия, прежде чем нам будет кто-то угрожать, если это вообще случится. Мы могли бы жить там в мире, о котором всегда мечтали. — Но тебе этого явно мало, — язвительно бросила Гейль. Эйгона удивило, насколько сильно она считала его неправым. Он посмотрел на неё печально, с горькой усмешкой, затерявшейся в бороде. — Этого достаточно, Гейль. Но мир нельзя просто иметь — его нужно завоевать. Не в этом мире. — Лицо Эйгона потемнело, взгляд стал отрешенным. — То, что я сделаю в Заливе Работорговцев, купит нам мир — и, если всё пойдет по-моему, вечных союзников, — который обеспечит безопасность наших потомков на поколения вперед. — Что ты имеешь в виду? — Наш уход заметят. Это неизбежно. Я уверен, что Визерис и Вольные Города уже следят за нами. И когда откроется существование этих земель, они проявят интерес. — Кто это «они»? — Любой! — вскрикнул Эйгон в раздражении. — Каждый. — Он пристально посмотрел на неё. — Эта земля нова. Нетронута. Полна потенциала. Когда слухи достигнут их ушей, они вообразят чудеса. Золото. Серебро. Самоцветы. Земля, которую можно прибрать к рукам и приручить — в отличие от Соториоса, который пытались заселить тысячи раз и всегда тщетно. Как только мир узнает об Эламаэрисе, может начаться целая эпоха географических открытий. И если они не рискнут пойти войной на сам Эламаэрис, кто поручится, что они не станут захватывать земли поблизости? Эссос огромен, но он терзаем дотракийцами, уничтожившими десятки городов. Вольные Города держатся лишь за счет стен и откупов золотом, но и они теряют поселения по прихоти кхалов. Возможность основать колонии на девственных землях станет непреодолимым соблазном, особенно для Волантиса. Поэтому ему нужны были свободные и сильные города в Заливе Работорговцев. Их существование станет мощным отвлекающим фактором, пока Эламаэрис на Западе набирает силу. — Мы сожжем их, если они посмеют посягнуть на наши земли. А если не поможет — придем к ним с драконами, — гневно сказала Гейль, и Эйгон чуть улыбнулся. — До этого не должно дойти, — ответил он. — Не после того, как я покажу им безумие вражды с нашим Домом. Гейль немного успокоилась и спросила: — Расскажи мне. Что ты задумал? Тень сошла с лица Эйгона, но глаза остались жесткими, а голос — острым, как валирийская сталь. — Я планирую взять города Залива Работорговцев и выкорчевать их общественное устройство под корень. С Господами, знатью и теми, кто их поддерживает, будет покончено. — В его голосе зазвучали опасные нотки, и по расширившимся глазам Гейль он понял, что она осознала масштаб. На мгновение он пожалел, что открыл ей всю глубину своей жестокости, но подавил это чувство и продолжил: — Мы заберем их золото, серебро и часть их людей. А на пепле старого возникнут новые государства в руках тех, кто когда-то носил кандалы. — Те люди, что прибыли на торговых судах и сейчас учатся… ты используешь их, чтобы создать эти новые… государства, — с пониманием произнесла Гейль. — Да. Эдвин и другие ученые, помогающие мне с законами для Эламаэриса, обучают их тому, как вернуть стабильность в их города и превратить их в республики, — подтвердил Эйгон. — Но… как? Как ты вообще этого добьешься? Ты явно не хочешь разрушать города, но у нас нет людей даже для малой части того, что ты задумал. — Людей у нас нет, верно, — согласился Эйгон. — Именно поэтому мы сначала возьмем Астапор хитростью и вырастим там свою армию. Оттуда, с войском втрое большим, Юнкай, Миэрин и остальные города не составят труда взять в целости. Волантис и Триархия увидят в этом угрозу, возможно, даже экзистенциальную, но они поймут, что мы не собираемся завоевывать Залив… Эйгон подошел к столу и вытащил из потайного ящика пачку писем. — Эти письма я заставил написать Саатоса Саана. Будут и другие — переписка господ Астапора и Миэрина, которая даст нам оправдание для войны. Мы поделимся этим с Вольными Городами. В письмах будут планы по порабощению нашего народа за то, что они служат нам, последним Драконьим Властелинам. О том, как высоко эти люди будут цениться среди знати Залива. Это создаст образ возмездия, а не голой агрессии. — И в то же время покажет последствия нападения на наших людей… на нашу семью, — закончила Гейль. — Именно так. И одновременно мы сказочно обогатимся за счет казны их знати, создав союзников в лице бывших рабов, которые будут знать, что обязаны свободой мне и нашей семье. — Вольные Города этого не потерпят. Ты разрушишь всю работорговлю. Да… падение работорговли в Заливе вызовет эхо по всему Эссосу. Как прискорбно. Он наживет врагов во всем известном мире, и он был уверен, что столкнется с покушениями и во время кампании, и позже. Если его план с Железным Банком — убедить их поддержать его полностью, а не просто молчаливо содействовать — провалится, за ним могут прислать и Безликих. Именно поэтому он так настаивал на создании республик: чтобы Браавос не видел в этом обычного завоевания. — У них не будет выбора, кроме как смириться. Они получат предупреждение: не трогайте новые свободные города, иначе я сделаю с вами то же самое, что с работорговцами. А что касается разрушения торговли — что ж, хаос, который я посею, вызовет внутреннюю нестабильность у наших врагов. Гейль долго смотрела на него, прежде чем покачать головой, крепко сжимая ткань платья. — Как долго? — спросила она. Эйгон тяжело вздохнул. — После того как я покину Эламаэрис… думаю, три года. После взятия Астапора мне понадобится несколько недель на окрестные земли и фермы, а также на учреждение республики. Юнкай и Миэрин мобилизуются, но их силы ограничены. Даже если им повезет с наемниками, это не страшно — не тогда, когда у меня будет Астапор и Безупречные. На данный момент в Астапоре было тринадцать тысяч Безупречных, половина из которых — еще мальчишки. Само население Астапора состояло из рабов в пропорции пять или шесть к одному, а порой и восемь к одному. Убедить еще несколько тысяч человек пойти за ним на войну не составит труда, и его армия вырастет до тридцати тысяч, где лишь треть — его собственные люди. Если удастся склонить на свою сторону принцев Летних островов, число воинов станет еще больше. Эйгон сделал шаг вперед и взял её за руки, заставляя посмотреть ему в глаза. — Я знаю… я прошу о многом, — тихо сказал он. И это было правдой. Просить её управлять Эламаэрисом, колонией в десятки тысяч душ, даже с помощью Эдвина, Седрика и Утрика — это была огромная ноша. — Но это обеспечит безопасность нашей семьи и народа. — А если ты погибнешь на этой войне? — тихо спросила Гейль. В её глазах бушевала буря эмоций. Ей не нужно было договаривать «что тогда будет с нашим будущим». Это подразумевалось само собой. Такая вероятность была. Смерть. И если Браавос выступит против, шансы на нее резко возрастут. — Я не погибну, — пообещал Эйгон, притягивая её к себе и целуя в макушку. — Обещаю тебе, я вернусь к тебе и нашим детям, моё вечное пламя. — Он сделает всё, чтобы вернуться. Дети всё еще нуждались в нем. Он не собирался подыхать в этой проклятой пустыне. Долгие мгновения Гейль не шевелилась. Лишь когда он почувствовал, как её руки обвились вокруг него, он немного расслабился. Он знал, что не получил её полного одобрения, но это было неважно… до начала действий оставались еще годы.