Осечки Вселенной

      Стандартная прямоугольная ванна сто семьдесят на семьдесят оказывается Шепсу мала как горшок орхидеи в его офисе — наружу торчит не только кудрявая голова, но и плечи, и круглые колени согнутых ног. К вискам и лбу Олега налипают завитки волос, у него раскрасневшееся лицо и багряные сухие губы, а шею пятнают синяки вперемешку со следами зубов так, что почти совестно. Он откидывается на бортик и, кажется, что ему хорошо. В целом.       Влад блокирует экран, признавая, что не готов делить свое внимание между медиумом и делами насущными. Ещё нет, не на третьи сутки.       План выйти завтрашним утром на работу накрылся медным тазом чуть раньше, когда он решил выпереться из квартиры в магазин на цокольном этаже, а по возвращению обнаружил напряженного почти расплакавшегося Олега у входной двери. Потребность медиума безостановочно трахаться как кролик пусть и стала меньше — не сошла на нет окончательно, просто теперь он преспокойненько нежился в ванне, пока Череватый оставался в поле зрения — но ему всё равно ещё нужна была забота. Ему все ещё требовался рядом альфа, и этот период нравился Владу не меньше, чем два предыдущих дня. Просто потому, что Олег завис в пограничном состоянии, когда соображал достаточно, чтобы осознавать происходящее, но не достаточно, чтобы контролировать себя.       Ах, как он такой сводил с ума. Влад точно знал, что увяз окончательно именно в эти несколько часов. Смотрел во влажные, но чистые глаза, вбивался в растянутую теперь задницу и тонул, не желая видеть перед собой никого другого до конца жизни. — Какой красивый, — тянет абсолютно честно он, убрав телефон на стиралку, — Самый красивый.       И это магия, не иначе — вместо скукоживающей его обычно неловкости, Олежка открыто улыбается, обнажив типично мелкие для омеги клыки. Влад ползет ближе, на пол, намочив натянутые наконец-то трусы, хватается за покрывшуюся морщинами от горячей воды широкую ладонь. — У меня от сидения в четырех стенах скоро крыша поедет, — признается чернокнижник, и, заметив вспыхнувшую в чужих глазах панику, быстро добавляет, — Прогулка. Вдвоем. Ты уже сможешь.       Волнение сменяется сомнением. — От меня пахнет. Можно выпить что-нибудь уже, но… — Зачем? Через час стемнеет. Кофта с капюшоном и никто тебя не узнает. Проедемся чуть, чтобы тебе было спокойнее, и походим пешочком. В одежде, — почти что просяще тянет Череватый.       У него и правда так скоро мозги стухнут, а на пару с ними и обонятельные рецепторы — он только по возвращению из магазина понял, что квартира пропахла озоном так сильно, что в ней отчетливо слышатся хлор и что-то холодно-цветочное, как первые весенние нарциссы. — Я прослежу, чтобы всё было нормально, — обещает он.

***

      Олег будто плохо чувствует свое тело. По крайней мере, облачившись в безразмерный спортивный костюм, он сначала крайне удивленно рассматривает себя в зеркале, а потом двигается к его машине настолько осторожно, что идущий следом чернокнижник едва ли не бьет себя по губам, чтоб не ляпнуть про отказ нижних конечностей после безудержного секс-марафона.       Пристегнувшись и отодвинув пассажирское сиденье назад, медиум вдруг замирает, а затем стреляет полным подозрительности взглядом в водителя: — Здесь ездит кто-то ещё?       Затопченный только что росток врожденной мразотности снова поднимает голову, и Влад ляпает в привычной манере херню: — Да, моя ассистентка.       Он не врет — здесь и вправду часто катается его правая рука, разбирающаяся с кучей дел, с которыми самому Череватому разбираться лень. Ей в прошлом году исполнилось сорок девять, а в конце этого лета её старший сын надумал жениться.       Влад трогается с места, выезжает с парковки и только тогда понимает, что ещё немного, и Шепс либо выйдет из машины на ходу, либо зарядит ему по лицу пощечину.       Это смешно. В смысле, это просто нелепо — он пропал со всех радаров на три дня, чтобы остаться в небольшой клетушке с мало вменяемым Олежкой один на один, но тот всё равно умудряется ревновать. — Она обычная женщина климактерического периода, — от греха подальше добавляет Влад. — Здесь пахнет женскими духами.       Кажется, что больше Олега ничего не волнует, и бедная Аллочка Сергевна так и останется в его памяти коварной разлучницей, что бы чернокнижник не сказал.       «Он не в себе» — шепчет ему его же внутренний голос, побуждая сделать скидку. Шепс бы в своем обычном состоянии если б и куксился, то молчал. Неизвестно, что лучше, но так как будто нечестно, и пора бы начать позориться на пару с ним. — Ей мне нечего предложить, — жмет плечами Влад, — Никому нечего, на твоем фоне.       Это откровение — лучшее, что Влад сегодня родит, это почти признание. Он, может, отвел бы душу и на волне импульса вывалил свои далеко идущие планы насчет одного конкретного медиума, которого обхаживает вот уже несколько месяцев, более ясно, да нет в этом толку пока. Олегу сейчас что в лоб, что по лбу его планы на будущее.       Припарковавшись, он обходит машину, чтобы помочь выползти своему все ещё надувшемуся пассажиру, и не стесняется облапать его, прислонив к задней двери машины. Лезет наглыми руками за олимпийку и футболку, ведет ладонями по бокам, по широким мышцам спины до лопаток и обратно, ныряя за резинку штанов. Олег тянется вверх, не уходя от касаний и не отвечая, просто закусывает губу и жалобно сводит брови, приподнимаясь на носочках. — Люди, здесь лю… — Здесь темно хоть глаз выколи, — цокает Влад, и это не совсем правда, улица тускло освещена. Но праздно шатающихся нет, а они скрыты от мира в этих безразмерных костюмах с капюшонами, в которые постоянно рядится медиум, и чернокнижник уверен, что их никто не узнает, — Не раздувай из ничего. Меня никто не цеплял сильнее тебя.       Олег распахивает воспаленные губы и пропускает воздух между ними в тихом выдохе. На секунду его глаза становятся трезвее трезвого. — Так не должно было получиться, — из него вырывается рваный смешок, который чернокнижник крадет, быстро целуя в губы.       Идти с Шепсом по безлюдным тротуарам убогонького сквера между квартирными домами удивительно приятно. Че они так не делали? Могли бы разнообразить встречи прелюдией.       Они проходят насквозь, двигаясь уже вдоль наполовину погасших окошек очередной многоэтажки, когда Олег берется двумя пальцами за его рукав и кивает в сторону лавки.       Умостившийся на край, Череватый с интересом смотрит на попытки медиума усесться рядом — тот оперевшись на спинку скамейки медленно тянет бок к сидушке, сгибаясь из тупого угла в острый. — Я и забыл про эти ебаные спазмы, — просто говорит Олег, увидев его вопросительный взгляд, — Меня обычно скручивает похлеще раз в десять, наверное, и почти с самого начала, так что… Не делай такое лицо, ладно? Это ерунда.       С усилием Влад возвращает себе самообладание, чтобы осознать, что на его физиономии даже в полутьме легко читается сочувствие. Он даже не замечает, что Шепс вернулся из своего гормонально опосредованного помутнения достаточно, чтобы складно говорить.       С омегами так быть не должно. Не то, чтобы он был специалистом, но течки характеризуются исключительно желанием удовлетворить похоть, а не скручивающими болевыми спазмами, о которых рассказывал Олег ещё тогда, когда его состояние никаким боком Влада не касалось.       Хочется пожалеть. Пока можно, он скользит по скамейке ближе, навстречу теплому бедру под клекот отлетаемой вздыбленной за зиму краски, чтобы быть ближе. — Что-то помогало до этого?       Череватый хочет услышать про но-шпу, кеторол или даже вибратор, но медиум напоминает ему о своём тупейшем решении в жизни с таким воодушевлением, что на рожу снова налезает кислая мина: — Да, после гормонотерапии… Я катался по полу от боли всего-то пару-тройку часов два раза в год. Несложно вытерпеть, знаешь ли. А теперь каждые два, два с половиной месяца мне пиздец.       Два с половиной месяца. Норма. Как и отходить от чертовой горячки на третий день, а окончательно приходить в себя только к пятому-шестому. Пиздец Шепса — то, как должно было быть с его лет шестнадцати-семнадцати, и он бы не знал боли, если б мама с папой не постарались внушить сынишке, что он какой-то не такой.       Если бы кто-то, вроде Владика нашелся с самого начала, а такой бы точно нашелся. — Как часто ты жалеешь, что не родился нормальным? — продолжает усугублять медиум, заставив подавиться всеми словами, что так и не слетели с губ, — Тебе должно житься проще, чем мне, но всё-таки.       И это звучит так, словно они больны. И Влад готов признать, что из-за своей природы терпит множество неприятных моментов, вроде почти неконтролируемых вспышек агрессии или запретов на работу в определенных сферах, но он не убогий. Они другие, да. Но они ничем не хуже примитивных увальней, подвластных инстинктам чуть меньше. — Я хотел, чтобы окружающие были чуть менее раздражающими и чуть более понимающими. Я хотел, чтобы резьба отлетала не так стремительно, и я не делал в беспамятстве невероятную херню. Но я никогда серьезно не задумывался о том, что это со мной что-то не так.       Олег ему не верит. На его живом лице считывается весь скептицизм этого мира, который никуда не исчез даже после того, как Череватый нашел его сжатый кулак в кармане ветровки. — Ты что, забыл? Я такой один на всём белом свете. Странно было бы, если бы я хотел променять свою жизнь на что-то обыкновенное.

***

      Утро пятых суток Влад встречает с тем же чувством, с которым одна известная певичка пела о последних летних деньках — в потребности, наконец-то, двигаться и работать, крепко замешалась грусть.       Он выйдет из квартиры и вернется сюда, чтобы встретится со стенкой, наспех построенной Олегом между ними для того, чтобы пустить пыль в глаза, и заставить забыть надламывающую, почти по-животному инстинктивную искренность. Нихуя. Влад видел, он пробовал её на вкус. Он не железный, в конце-то концов, и ему надоело идти на поводу у младшего Шепса и прикидываться, что между ними двумя только ни к чему не обязывающие потрахушки.       Он всё сделал, чтобы Олег перестал ссаться от страха и позволил себе быть тем, кем родился. С него хватит.       Олег — вымытый до скрипа, с уже расплывшимися желто-коричневыми синяками вокруг ворота футболки, близкий, вкусный — выползает из душа и таращится на него настороженными глазами. Наверное, Владу и вправду стоит сделать что-то с тем, как легко читаются по его лицу мысли.       Он должен сказать про то, что им стоит попробовать. Доходчиво объяснить, что никого, кроме себя, Олег не наебывает, и ему не придется ничего больше терпеть, если он смирится с тем, что родился омегой. Это будет сделать легче, зная, что Влад подсобит. Что Влад останется рядом в любом случае.       У него все на мази, он уже открывает рот для того, чтобы выдать впечатляющую речь, но медиум снова успевает вставить свои пять копеек: — Ты можешь не приезжать. В смысле, — в серых глазах мелькает паника, что неудивительно — рубанул с плеча Олежка и впрямь чрезмерно грубо, — Сегодня. Я справлюсь, а ты можешь заниматься своими делами.       «И приехать, скажем, в пятницу», — продолжает за него мысленно Череватый, — «Купить ужин, трахнуть, а затем пропасть из поля зрения еще на пару дней, чтобы затем повторить всё заново».       Может, что Шепсу он со своими далеко идущими планами вообще не сдался, а? Может, он это всё себе придумал? И трепет, и ревность легко объясняются физиологией, а убери её и глянь правде в глаза — так Олежка чуть ли не пятится от него, надумавшего ляпнуть лишнее.       Привычно окатывает злобой, родившейся из нервозности. Владу злиться нельзя — он херни наделает и потом не исправит. — Не надо, — расстроенно качает в такт его мыслям кудрявой башкой медиум. Кажется, что он просить готов, чтоб все не обернулось разборками, а Владу хочется.       Хочется топнуть ножкой впервые, но он не будет — а то дотопается до того, что хлопнет дверью и уйдет с таким скандалом, что потом не вернешься.       Идти надо, молча съебывать. Перетерпеть-перегореть где-то в углу и попробовать заново. Приехать, привезти ужин, переспать и залезть чуть глубже под Олегову шкуру. И двинуться вперед, к прихожей, ему дается с неимоверным трудом, но лицо с субтитрами подводит его какой раз за утро, потому, что медиум устремляется за ним и лезет буквально под руку: — Подожди… Ты… Я позвоню, да?       Шепс пытается заглянуть в лицо, и эти заискивающие ноты в голосе тронули бы его в любое другое время, но сегодня только злят ещё сильнее. Олег это делает потому, что ещё не до конца отпустило — запах всё ещё в разы ощутимее, чем обычно. — Не хочешь поужинать где-нибудь? Не дома. Хоть сегодня, хоть завтра, хоть на следующей неделе, — слова напоминают пощечины, Олег вздрагивает от них, — Где угодно, выбери заведение на свой вкус.       Влад, в общем-то, и не надеялся на воодушевление в ответ на своё предложение, но всё равно выдергивает свой рукав из чужих рук, когда Олег еле заметно качает головой в отрицании и закусывает губу до побеления. — Прекрасно, — внутри уже фактически всё клокочет, — Знаешь что? Не утруждайся.       Застегнув свой порядком измявшийся пиджак, Череватый вываливается на лестничную клетку и только оттуда ставит точку в этом уебищном разговоре, сразу перед тем, как захлопнуть дверь. — Не звони. Я сам. Если мне, конечно, этого захочется.