(Не)Правильные

✘✘✘

      На протяжении столетий, вколоченная в подкорку социальными институтами и культурными кодами, в коллективном сознании укоренилась незыблемая иерархическая матрица: Альфа — это острый пик пирамиды, устремлённый в небо, символ власти и доминирования; Омега — её широкое основание, молчаливо принимающее на себя всю тяжесть конструкции. Первый традиционно воспринимается как квинтэссенция силы, несгибаемой воли и активного действия, второй — как воплощение принятия, пластичности и безропотной уступчивости.       Но если, подобно патологоанатому, препарирующему труп, мы отбросим наслоения социальных мифов и предрассудков и обнажим суть биологического предназначения, нас встретит вопиющий парадокс. Почему существо, наделённое исключительной, поистине космогонической способностью дарить жизнь, было искусственно низведено до роли «ведомого», до функции фона для чужой активности?       Человечество, пленённое линейной логикой силы, привыкло измерять доминантность исключительно в категориях подавления и прямой конфронтации. Лев, в кровавой схватке раздирающий соперника, чтобы утвердить своё право на прайд — вот эталон Альфы. Волк, железной лапой ведущий стаю сквозь пургу — тоже безусловный Альфа. Эта примитивная логика была не задумываясь экстраполирована на сложнейшее человеческое общество, где доминантность стала синонимом грубой агрессии, физического превосходства или способности перерычать остальных.       Однако дар продолжения рода — это сила принципиально иного, более высокого порядка — сила удержания и взращивания жизни. Омега носит в себе целую вселенную, пульсирующую точку бытия. Её/его тело управляет сложнейшими, филигранными процессами гомеостаза, перестраивая гормональный фон, перекраивая ресурсные потоки, жертвуя собственным здоровьем и калориями ради новой жизни. В истинно биологическом, а не социальном смысле Омега — не «слабый», а «вмещающий». Это колоссальная нагрузка, сравнимая с выковыванием галактики в тесной раковине.       И если Альфа демонстрирует власть над территорией, которую можно отвоевать и огородить, то Омега демонстрирует власть над временем и самым понятием будущего. Приравнивать сакральный акт творения к пассивной уступчивости — значит совершать фатальную логическую ошибку, путая громкость звука с весом материи.       Патриархальная культура построила пьедестал для культа «незаменимого защитника». Альфа, рискующий жизнью на охоте или в бою, производит эффектное действие. Его ценность видна невооружённым глазом, она осязаема и измерима количеством трофеев и побед. Ценность же Омеги — интимна, сокрыта в глубине тела, она подобна вызреванию жемчужины в раковине: требует времени и полного покоя для своего проявления, и не терпит суеты публичных оценок.       Запутавшись в сетях собственных интерпретаций, люди постановили: раз Омега вынашивает потомство, значит, он нуждается в тотальной опеке и контроле. Но из физической потребности в защите на ограниченном сроке беременности была насильственно выведена пожизненная психологическая модель «ведомого по умолчанию». Корень заблуждения здесь в том, что ситуативное состояние «нужды в помощи» подменили фундаментальным статусом «подчинения». Омега вполне может быть главой дома, мудрым полководцем, ведущим армии к победе, или дальновидным правителем, определяющим судьбы народов. Просто в определённый период творения ему или ей может потребоваться помощь в физической реализации задуманного — поддержка, убежище или кусок хлеба.       Ирония судьбы или жестокая шутка эволюционного переосмысления заключается в том, что в самой природе титул «Альфа» — понятие ситуативное и функциональное. В волчьей стае или стае приматов Альфа-особь часто является лишь «первым среди равных», координатором, чей статус держится на умении находить консенсус и вести группу к ресурсам, а не на тотальном терроре.       В человеческой же культуре этот термин подвергся достаточно сильной гиперболизации. Альфа превратился в символ неприступности, каменной стены, за которой нет ни сомнений, ни эмоций. И в этой новой, искажённой системе координат Омега, чья гормональная природа предрасполагает его к эмпатии и эмоциональной открытости, был ошибочно приравнен к слабому.       Но именно здесь, в точке этого заблуждения, и вступает в силу великий закон компенсации.       Лишённые грубой физической мощи или инстинкта прямого подавления, Омеги зачастую обладают обострённой чувствительностью к социуму. Их эмпатия — это не слезливая сентиментальность, а мощный инструмент сканирования реальности. Они считывают настроения, улавливают подводные течения и предвидят конфликты за милю. Эти качества делают их прирождёнными дипломатами, способными сплести самую хрупкую паутину мира там, где Альфа пустил бы в ход кулаки. Они — тонкие стратеги, видящие не только тактическую выгоду момента, но и долгосрочные перспективы отношений.       В определённом смысле, они и есть истинные духовные лидеры.       Ведь вести за собой — не всегда значит идти впереди с мечом, рассекая воздух и пространство. Иногда вести — значит чувствовать ритм группы, его сбои и ускорения, и задавать этот ритм изнутри, будучи его неотъемлемой частью. Именно Омега часто является тем самым «камертоном» отношений, по которому настраиваются все остальные инструменты оркестра. Он определяет тональность — будет ли это минор доверия или мажор сотрудничества, — в то время как Альфа, будучи голосистее, лишь выносит эту тональность вовне, транслируя её на публику.       Мы снова и снова попадаем в одну и ту же логическую ловушку: то, что Омега может продолжить род, биологически детерминирует его родовую функцию, но не его социальный ранг. Подмена понятий, ставшая фундаментом многих социальных несправедливостей, произошла ещё в тот момент, когда общество посягнуло на святая святых — оно перенесло законы сырой биологии в сферу этикета, морали и иерархии, создав из них клетку.       Если же взглянуть на этот вопрос с высоты философского абсолюта, то Омега — это и есть начало начал. Архетипическая Матрица, из которой всё произрастает. В любой здоровой, живой системе именно источник — корень дерева, уходящий вглубь, подземный родник, дающий начало реке — является определяющим, а не ветви, которые, как бы высоко они ни тянулись к солнцу, без этого источника обречены на иссушение. Мы же, ослеплённые блеском листвы, привыкли считать главой системы того, кто громче всех шелестит на ветру, с глупой забывчивостью игнорируя тот факт, что без энергии корня система мертва ещё до того, как упадёт первый лист.       Сегодня, в эпоху переоценки ценностей, мы медленно, но верно подходим к пониманию: истинная доминантность — это не черта характера, которую можно измерить тестостероном или силой хватки, а степенью принятой на себя ответственности. Если Омега, движимый волей и осознанностью, берёт на себя эту ношу — за отношения, за бизнес, за целое государство, — он становится доминантом по духу. Его физиология в этот момент — лишь сосуд. Содержание же, истинный «кто я», определяет его воля, закалённая в горниле выбора.       Омега, который управляет миром, не перестаёт быть Омегой по своей природной конституции. Он просто ломает шаблон, вгоняя в ступор приверженцев упрощённых классификаций. Он становится живым доказательством того, что мягкость и рассудительность — не синонимы уступчивости и бесхребетности, а, возможно, высший пилотаж управления искусства вести.       И тогда возникает зеркальный вопрос: а почему, собственно, Альфе нельзя побыть слабым? Почему в этой дуальной системе ему отведена роль вечного титана, несущего небо на плечах без права на усталость? Почему тот, кто создан для действия, не имеет права на принятие и покой?       Разрушение стереотипа об Омеге неизбежно влечёт за собой и освобождение Альфы. Ибо в здоровом мире каждый имеет право быть собой, не оглядываясь на навязанный архетип: Альфа может позволить себе роскошь человеческой слабости, а Омега — силу своего бесстрашного сердца.

✘✘✘

      Порой у Чонгука в голове мелькает острая, как заноза, которую невозможно вытащить, мысль, что он родился не тем, кем нужно. Что где-то во вселенной, в момент распределения судеб, произошла чудовищная ошибка, и его душа по ошибке залетела не в ту «колыбель».       Он прекрасно помнил тот день, когда ему исполнилось семь. Мать, сияя особой гордостью, с какой говорят о достижениях детей, объявила результаты теста: «Ты Альфа и теперь наш маленький защитник!». И в ту же секунду, стоило этим словам обработаться в сознании, внутри у Чонгука что-то надломилось и образовалось иное — колючее, точно семечко чертополоха, которое ветер по ошибке занёс в цветущий сад, и оно пустило корни в самую сердцевину его груди.       После этого открытия, при каждом упоминании о его вторичном поле, при каждом «ты должен вырасти сильным» или «Альфы не плачут», это семя настырно взрастало шипами. Они росли медленно, но неумолимо, неприятно царапая внутренности изнутри, впиваясь в лёгкие и оставляя после себя стойкое, вязкое чувство тошноты, которое приходилось глотать, улыбаясь в ответ.       Сколько Чонгук себя помнит — а память его цепкая, хранит даже запах бабушкиного яблочного пирога и шершавость старого дивана в гостиной, — столько и тянется это смутное, но неотступное ощущение, что он всегда вёл себя иначе. Не так, как «положено» Альфе по писаным и неписаным законам этого мира.       С самого раннего детства Чонгук органически, на уровне клеток, не выносил конфликты. Не потому что боялся — он вообще редко чего-то боялся в физическом смысле, мог бесстрашно залезть на самый высокий дуб во дворе или подойти к огромной бродячей собаке, — а потому что внутри него жил не по годам развитый, крайне настойчивый голос, который в моменты ссор звучал как шелест старого мудрого леса: «Зачем тебе тратить силы на то, чтобы поступать так, как от тебя ожидают другие, решившие, что именно так и нужно жить?».       Он искал компромиссы с упорством маленького сапёра там, где другие дети — экспрессивные, шумные и глуповатые в своей детской, незыблемой убеждённости в собственной правоте — ещё даже не знали этого скучного, взрослого термина. Они били кулаком по парте, сотрясая пеналы, — он молча протягивал раскрытую ладонь, предлагая мир. Они кидались обвинениями, как острыми камнями, — он отходил в сторону, давая граду пройти, и терпеливо ждал, когда буря утихнет, чтобы потом бережно собрать осколки и сложить из них что-то новое, целое, возможно даже более красивое, чем было.       Чонгук старался не проявлять агрессию. Он её физически не чувствовал в себе, как другие не чувствуют вкуса бумаги. Даже когда учительница, повысив голос до визгливых нот, делала ему унизительный выговор за случайно уроненный горшок с её любимой геранью. Даже когда родители, уставшие после работы, ругали его за разбитую чашку, которую он и не думал разбивать, — просто пальцы предательски дрогнули, уставшие после долгого дня.       Он не огрызался в ответ, не доказывал свою правоту с пеной у рта, не топал ногами. Он сжимал губы в тонкую бледную линию и молча кивал, принимая вину, потому что внутри него жило твёрдое убеждение: злость — это кислота, которая не решает проблемы. Она по миллиметру разъедает всё вокруг и может разрушить только то, что ему дорого — его маленький, ещё не до конца выстроенный детский мир.       И чем старше Чонгук становился, чем острее чувствовал запахи и эмоции других людей, тем отчётливее понимал: весь его характер, вся его манера говорить, двигаться, забирать брошенных котят с улицы, его привычка слушать больше, чем говорить — весь его способ существования в этом мире отчаянно, до дрожи в коленях не соответствовал тому, каким, по всеобщему мнению, должен быть настоящий Альфа.       Ему часто на это указывали. Сначала намёками, потом в лоб. Даже те, кто, по идее, должен был любить его безусловно, принимать любым. — Сынок, ты такой удивительно спокойный для Альфы, — говорила мать, улыбаясь особой, мягкой улыбкой, за которой всегда прячется что-то другое. Она поправляла ему воротник школьной формы, и пальцы её пахли выпечкой и лёгкой тревогой. — Ты себя хорошо чувствуешь? Ничего не болит? Может, показать тебя врачу?       И Чонгук, чувствуя, как шипы чертополоха в груди снова начинают шевелиться, кивал и говорил, что всё хорошо. — Ты какой-то неправильный Альфа, — бросил как-то соседский мальчишка, старше на два года, с разбитой губой и вечно грязными коленками. Они стояли у качелей, и Чонгук только что отдал ему свой леденец — не потому что испугался, а потому что мальчишка смотрел на этот леденец так, будто от него зависела его жизнь. Сосед облизал палочку и посмотрел на Чонгука как на диковинного зверя в зоопарке, которого показывают за отдельную плату. — Альфы так не делают. — Да с таким недоальфой никто встречаться не захочет, когда вырастет, — это бросила одноклассница на школьной лестнице. Фраза была пущена небрежно, через плечо, со смешком, но приклеилась к Чонгуку намертво, как смола, которой заливают трещины в асфальте. Он потом долго не мог отодрать её от себя, даже под горячей водой в душе. Она въелась в кожу, впитавшей в нутро.       Но чаще всего — так часто, что эти слова стёрлись в гладкие, обточенные временем камешки, которые море перекатывает туда-сюда без устали, — он слышал другое. Фразу, которая стала его, можно сказать, проклятьем: — Ты ведёшь себя и выглядишь, как Омега.       Как Омега.       И ведь если посмотреть правде в глаза — это было чистой воды правдой. В детстве — тонкие запястья, которые, казалось, можно обхватить двумя пальцами и сломать, как сухие веточки. Большие, влажные глаза, в которых отражалось слишком много для ребёнка: боль из-за упавшего воробья, обида заплаканной девочки, усталость прохожего. И манера слушать — чуть склонив голову к плечу, затаив дыхание, словно он жадно впитывал чужие слова не ушами, а всей поверхностью кожи.       Сейчас, когда Чонгуку двадцать три, не изменилось ровным счётом ничего. Время, которое обычно точит камни и вырубает из мальчиков мужчин, будто обошло его стороной. Черты лица не загрубели, не обросли той хищной опасностью, которая так ценится в их мире. Линия челюсти осталась мягкой, плавной, без намёка на квадратную брутальность. Изгиб губ — почти девичьим, с верхней губой, которая чуть тоньше нижней.       Чонгук никогда не стремился выглядеть как те накачанные Альфы, что нараспашку носят свою доминантность как второй скелет — так, чтобы каждый прохожий считывал сигнал, мол: «Я здесь главный, посторонитесь, а лучше вообще перейдите на другую сторону улицы». Ему было неуютно в этой роли, как в чужом пиджаке — вроде бы и дорогая вещь, а жмёт в спине и давит на плечи.       Но и хиляком, которого можно сдвинуть с места одним пальцем, его тоже нельзя было назвать. В нём чувствовалась скрытая, внутренняя сила — не та, что выпирает бицепсами и квадратной челюстью, а та, что сидит в осанке, в спокойном взгляде, в умении долго молчать и не отводить глаз. В нём была гибкая стать, как у молодого дерева, которое слегка гнётся под ветром, но не ломается.       Чонгук нашёл собственный тонкий баланс — хрупкую золотую середину, по которой он шёл всю жизнь, как канатоходец над пропастью чужого мнения. Он периодически заходил в спортивный зал, но не ради того, чтобы зеркало отражало гору мышц, не ради чужих восхищённых взглядов и не ради галочки «Альфа=внушающий страх».       Он просто помнил одну простую истину, вынесенную ещё из детства: мир не всегда безопасен. Потому что, если вдруг наступит тот момент, когда слова окажутся бессильны, когда компромисс, который он так искусно умел плести, станет невозможен, у него должны быть силы, способные защитить.       Чонгук просто поддерживал форму ровно настолько, чтобы не превратиться в боксёрскую грушу, если по какой-то причине перестать поддерживать её вовсе. Ни унции лишнего веса ради понтов, ни грамма мышц сверх необходимости. Его тело было не выставкой достижений, а удобным инструментом. Как нож, который точат ровно настолько, чтобы он резал, а не сломался при первом же соприкосновении с твёрдым предметом.       Хотя даже с учётом этого подтянутого, атлетического телосложения, что он строил годами без желания кому-то что-то доказать, а просто из уважения к собственному телу, из благодарности за то, что оно его носит, кормит, даёт чувствовать ветер и тепло чужих ладоней, — Чонгука часто принимают за Омегу.       Это случается так часто, что давно перестало удивлять, но так и не перестало царапать.       Он слышит это в шёпоте за спиной в раздевалке спортзала, где пахнет потом и железом, где Альфы меряются взглядами и раздувают ноздри, как бойцовые петухи. И смешки, которые должны остаться за спиной, но почему-то всегда долетают до ушей.       Он ловит это в заминке, когда на собеседовании протягивает паспорт, и работодатель — немолодая Омега с пронзительными глазами — на секунду задерживает взгляд на графе «вторичный пол», потом поднимает глаза на Чонгука, потом снова опускает в документ, словно сверяет фотографию с оригиналом и не может поверить написанному.       Он видит это в глазах новых знакомых — вспышку неподдельного удивления, которую они быстро прячут за вежливой улыбкой, как официант прячет чаевые в карман. «Альфа? Правда? А я думал…» — и повисает недосказанность, тяжёлая, как мокрая простыня.       Что ты думал? — иногда хочется сильно спросить Чонгуку, до зубного скрежета и с сжимающимися кулаки под столом. Что Альфа не может иметь спокойный характер? Что Альфа обязан быть шире в плечах, чем дверной проём в сталинской высотке? Что сила живёт только в габаритах и громком голосе, а не в умении держать удар и не сломаться?       Но Чонгук никогда не спрашивает, потому что уже заранее знает ответы. Потому что эти ответы — не про него. Они про картинку в их головах, которую он не собирался соответствовать ни тогда, в семь лет, ни сейчас, в двадцать три.       И вот что по-настоящему удивительно, даже для него самого: Чонгук никогда не принижал свою внешность. Ни в подростковом возрасте, когда все вокруг сходят с ума от комплексов, ни сейчас, когда мир пытается диктовать, как должен выглядеть «правильный» Альфа.       Он смотрит в зеркало — утром, когда солнце только начинает золотить шторы, и вечером, когда усталость разливается по телу тягучим мёдом, — и видит не то, чего в нём нет по чужим меркам. Он видит то, что в нём есть по меркам его собственным. Плавную линию плеч, которая нравится ему самому. Мягкий изгиб губ, который не раз ловил на себе чужие заинтересованные взгляды. И это зеркало не врёт.       Да, у него тонкая, нехарактерная для Альф талия — изгиб, который плавно переходит в бёдра, словно тело написано не анатомом, а скульптором, который любил линии больше, чем объёмы. Она настолько изящно очерчена, что даже некоторые Омеги, что помешаны на собственной внешности и вечно ищут эталоны для подражания, бросают на неё слегка завистливые взгляды в раздевалках бассейна или примерочных магазинов.       Чонгук мимолётно ловит эти взгляды краем глаза, как ловят отблеск солнца на воде, и думает: «Странно всё-таки устроены люди». Умудряются завидовать тому, что сами же вслух называют неправильным, чужеродным, не соответствующим стандарту. Зависть и презрение живут в них бок о бок, как соседи по коммуналке, которые ненавидят друг друга, но вынуждены делить одну кухню.       Да, он не такой габаритный, каким, по мнению большинства, должен быть уважающий себя Альфа. Он не занимает собой полкомнаты, когда заходит — не приходится посторониться, чтобы пропустить эту махину. Он не нависает скалой над собеседником, не давит массой, не заполняет пространство громоздкостью мышц, которая у некоторых превращается во второй скелет или в панцирь, за которым прячется неуверенность.       Да, у Чонгука миловидное лицо — это правда, от которой не убежать и которую не нужно прятать. Но в этом лице давно уже не осталось детской припухлости и трогательной округлости, за которую в школе его дразнили «пухлощёким». Время и возраст сделали своё дело: черты заострились, прорезались, обозначилась чёткая линия скул — высокая, аристократичная, готовая резать свет. Но мягкость — никуда не делась. Она осталась в подбородке, в линии губ, в том, как расслабляются мышцы лица, когда он задумывается.       Большие шоколадные глаза в обрамлении пушистых ресниц смотрят на мир открыто, без привычной для Альф высокомерности, без вечной готовности атаковать или защищаться. И кто-то — слишком часто, чтобы это было случайностью, — принимает эту открытость за уязвимость или за слабость. Чонгук не разубеждает их. Пусть думают что хотят. Он давно усвоил: люди всё равно думают только то, что хотят думать, и никакие факты не способны пробить броню их убеждений.       И да, ему нравится, как он выглядит.       Это не бравада, не попытка убедить самого себя в темноте спальни, когда накатывает тоска. Это не самовнушение перед зеркалом по утрам. Это просто факт — такой же неоспоримый, как цвет его глаз или группа крови. Он смотрит в отражение витрин, проходя мимо по вечернему городу, когда зажигаются фонари и стекло превращается в тёмное зеркало, и не отворачивается с отвращением. Он не ищет изъяны, не придирается к мелочам, не вздыхает о том, чего не изменить.       Чонгук знает свои углы и изгибы — каждый, до миллиметра. Знает, как падает свет на скулы, и как движутся мышцы под кожей, когда он тянется за чем-то на верхнюю полку в супермаркете, оголяя полоску живота. Это его тело и это единственное, что дано ему в этой жизни. Оно не идеально по меркам мира, по меркам гланцевых журналов и чужих постелей. Оно идеально по меркам его самого — потому что он в нём живёт. И жить ему в этом теле нравится.       И нет, его никогда не задевали слова о «слишком хрупкой внешности», о «неправильном Альфе», о том, что «такие долго не живут» или «таких бьют первыми».       Не задевали — потому что задевать можно только то, что болит. А Чонгук никогда не считал свою внешность дефектом и ошибкой природы, которую надо исправлять. Ему не больно от того, что он «не такой». Не больно — потому что «такой» для него самого давно уже стало словом, лишённым оценки. Он такой и точка.       Ему обидно другое.       Обидно, что чужие языки так легко касаются того, что их не касается. Влезают в чужую жизнь — как будто это общественное достояние, как будто у них есть на это право. И эта обида — единственное, что иногда заставляет Чонгука сжимать челюсть по ночам. Не за себя, а за тех, кто, в отличие от него, не умеет так же спокойно смотреть в зеркало.       Единственное, что эти слова в нём вызывали — глухое неприятие, которое невозможно было потрогать руками, но которое всегда сидело где-то под рёбрами. Внутренняя злоба — но не та, что выплёскивается наружу кипятком, срывается на крик и бьёт посуду. Другая. Та, что оседала на дне желудка свинцовым осадком, день за днём, год за годом, слой за слоем. Злоба не на себя — на чужих людей. На их уверенность в собственном праве — праве, которое они присвоили себе без спроса, без разрешения, без единого «можно». Праве обсуждать, оценивать, выносить вердикт, приклеивать ярлыки и лепить штампы на чужую кожу, как будто она — глина, а не живая плоть.       Если Чонгуку нравится то, что он видит в зеркале — значит, всё в порядке. Всё именно так, как должно быть.       Эта мантра крутится у него в голове каждый раз, когда он слышит очередное «Ты не похож на Альфу». Она всплывает из подсознания автоматически, как дыхание или сердцебиение — не спрашивая разрешения. Он повторяет её про себя, беззвучно шевеля губами, как заклинание, как оберег, как древнюю молитву, в которой он сам себе и Бог, и жрец. Как щит, который он из года в год выставлял между собой и чужим мнением, надеясь, что однажды стрелы перестанут долетать.       Но в этом щите есть тонкая, почти незаметная со стороны, трещина, что появляется на фарфоровой чашке, если ударить слишком сильно — чашка ещё держится, не рассыпавшись на осколки, но внутри неё уже поселился едва уловимый звон дефекта при каждом прикосновении.       Со стороны может показаться, что Чонгук привык. Что он смирился, принял неизбежное как данность, растворил чужое мнение в своей уверенности, как сахар в горячем чае, и вышел из этой затяжной войны если не победителем, то, по крайней мере, тем, кого война не сломала. Он улыбается в ответ на очередную колкость. Легко пожимает плечами, как будто это всё пустяки, не стоящие внимания. Профессионально переводит тему, как опытный дипломат уводит разговор от опасной темы.       Чонгук не тратит энергию на то, чтобы переубеждать людей, которые уже вынесли свой вердикт ещё до того, как увидели его.       Это выглядит как равнодушное принятие.       Но это не совсем так.       Чонгук не смирился, а просто научился не слышать.       Он старается игнорировать — старается изо всех сил, до скрежета зубов, до головной боли к вечеру. Отгораживается — плотным графиком, который не оставляет времени на рефлексию; наушниками в метро, где басы бьют прямо в перепонки, заглушая шёпот за спиной; книгой, в которую он утыкается взглядом за столиком в кофейне, делая вид, что читает, хотя на самом деле буквы расплываются перед глазами. Он выстраивает стены из дел, из мыслей, из музыки, которая играет так громко, что заглушает голоса. Из вежливых улыбок. Из фразы «всё нормально», произнесённой нужным тоном.       Он отгораживается от внешнего мира, чтобы…       …чтобы перестать считать себя ошибкой.       Чтобы хоть на минуту, хоть на секунду забыть, как это — стоять перед зеркалом в семь лет и чувствовать, что тебя засунули не в ту коробку. Чтобы не слышать по ночам тонкий, въедливый, похожий на скрип несмазанной двери, голос, шепчащий: «А вдруг они правы? Вдруг ты действительно родился не тем? Вдруг Альфа внутри тебя — просто ошибка в документах, опечатка, что не заметили?»       Глубоко внутри — под всеми слоями брони, под десятками слоёв «мне всё равно», под тоннами «это их проблемы, не мои», под улыбками, пожатиями плеч и вежливыми кивками, — ещё живёт семилетний мальчик, который впервые услышал, что он неправильный; который стоял посреди комнаты и чувствовал, как слово «неправильный» входит в грудь, точно игла, и остаётся там навсегда.       И этот мальчик — он до сих пор там. Он вырос, изменился, научился прятаться за взрослыми интонациями и уверенными жестами, но он всё ещё ждёт. Ждёт, что однажды кто-то придёт и скажет: «Всё в порядке, ты не ошибка. Ты именно такой, каким должен быть». Ждёт и до сих пор не до конца верит, что его когда-нибудь признают правильным — не в глазах общества, не в глазах тех, кто мерит всех одной линейкой, а в собственных глазах.       Чонгук не ненавидит свою внешность. Это было бы слишком просто — ненавидеть то, что можно изменить или спрятать. Нет, он гордится ею, потому что вырастил эту гордость из маленького ростка, который когда-то чуть не задавили сорняками чужих слов, и теперь это сильное, здоровое дерево.       Но иногда — очень редко. Обычно поздно ночью, когда город за окном затихает до полной, почти вакуумной тишины, когда гаснут последние огни в соседних окнах и нечем больше заглушать мысли — ни музыкой, ни сериалами, ни бессмысленным скроллингом ленты, — он ложится на спину, упирается взглядом в белый потолок, на котором играют тени от проезжающих машин, и позволяет себе страшную честность.       Ту, от которой днём хочется убежать. — А что, если они правы? — спрашивает он у темноты, которая, конечно, не отвечает. — Что, если я действительно ошибка? — Что, если правильных Альф вообще не существует в природе? Что, если есть только те, кто умеет притворяться — умеет носить маску силы, агрессии, уверенности, умеет соответствовать картинке, умеет давить массой и голосом, — а я просто не научился? Просто провалил этот экзамен? Просто оказался единственным, кто пришёл на маскарад без маски?       Эти вопросы больше не режут внутренности так остро, как в детстве. Тогда они были раскалёнными, входящими между рёбер без предупреждения, ножами. Сейчас они просто… есть. Тлеют где-то в груди, как угли в давно потухшем костре, которые никогда не гаснут до конца, даже когда сверху насыпано много слоёв «всё в порядке» и «я в порядке» и «у меня всё хорошо, правда». Они не греют. Но и не обжигают. Они просто напоминают о себе тупой, ноющей болью.       Чонгук не то чтобы смирился с этой болью. Смириться — значит принять её как данность, перестать бороться, лечь на дно и позволить течению нести себя. Нет, он не смирился. Он просто очень, до ломоты в костях, устал доказывать своё право существовать в том теле и с тем характером, которые у него есть. Устал объяснять, оправдываться, отбиваться, устал сжиматься внутри при каждом новом знакомстве, устал ждать, когда прозвучит это неизбежное «А ты не похож…».       И поэтому он отгораживается. Отгораживается от боли, которую мир иногда преподносит ему на полуразбитом блюдце с такой небрежной лёгкостью, будто это не боль вовсе, а обычная констатация очевидного факта.       Это, если называть вещи своими именами, способ сохранить себя целым, когда со всех сторон тянутся десятки, сотни рук, желающих перекроить тебя по лекалам «нормы», обстругать лишнее, добавить недостающее, превратить в удобный, понятный, предсказуемый экземпляр.       Чонгук не ошибка.       Он повторяет это себе снова и снова, пока слова не теряют смысл, превращаясь просто в набор звуков. Он просто человек, который знает себе цену — выстраданную, выстраданную годами, оплаченную слезами того семилетнего мальчика, — и не желает соответствовать стереотипам, которые слишком глубоко, слишком прочно, слишком намертво закрепились в головах людей.       Даже если он навсегда останется один из-за этого несоответствия.       Даже если ночами будет смотреть в потолок и спрашивать у тишины, почему быть собой — так чертовски сложно.       Даже если внутри него навсегда останется тот мальчик, который всё ещё ждёт, что однажды кто-то скажет: «Ты всегда был правильным. Спасибо, что ты есть».       Чонгук не ошибка.       Он просто желает иметь право дышать — так, как дышится именно ему.

✘✘✘

      В какой-то совсем неприметный момент Чонгук позволил определённой мысли обжиться в его голове. Дал пустить корни, освоиться, занять своё место где-то между надеждой и принятием. Мысль поселилась, как сосед, который однажды заезжает в квартиру напротив и неизбежно остаётся там навсегда.       Он останется один.       Не потому, что он непривлекателен. Зеркало не врёт, а чужие взгляды, задерживающиеся на нём дольше положенного, — это о многом говорит. Не потому, что с ним невозможно находиться рядом — друзья почему-то не разбегаются, знакомые тянутся, а компания Чонгука, кажется, даже ценится в узких кругах. И даже не потому, что он «неправильный Альфа» — к этому ярлыку он уже давно привык, как привыкают к неидеальной погоде за окном, к вечным пробкам на этой улице, к шуму поездов, если живёшь рядом с железной дорогой.       Ярлык есть — и пусть. Он ничего для него не определяет.       А потому, что пространство между ним и другими людьми, которое должно заполняться общим дыханием, теплом, общими ритуалами и утренним кофе на двоих, — оказалось заполнено чем-то другим. Чем-то невидимым, но плотным. Чем-то, что невозможно преодолеть в одиночку, даже если очень стараться идти до кровавых мозолей и кричать в пустоту — она не ответит, потому что пустота не умеет строить мосты. Только поглощать.       Чонгук давно, ещё на заре своей юности — в те годы, когда другие мальчишки только начинали мерить себя по линейке «настоящих Альф», а он уже знал, что линейка эта сломана, — понял одну простую вещь. Настолько простую, что её обычно не замечают, проходят мимо, как проходят мимо таблички с надписью «осторожно, ступеньки», пока однажды не споткнутся.       Ему не нравится вести.       Не нравится прокладывать путь в чистом поле, продираясь сквозь кусты и оставляя зарубки на деревьях, чтобы тот, кто идёт следом, не заблудился. Не нравится диктовать темп. Не нравится принимать решения за двоих, чувствуя на плечах груз чужой жизни, чужого комфорта, чужого «как скажешь, ты главный».       Не нравится быть тем, кто всегда должен знать, куда идти, и тащить за собой другого, если тот замешкался, споткнулся, засмотрелся по сторонам или просто устал.       В быту — он предпочитает уступать. Не потому что слабый, не потому что боится спорить, а потому что ему физически комфортнее, когда не надо держать штурвал.       В спорах — замолкать первым. Не потому, что нечего сказать, а потому что слова, брошенные в гневе, ранят больнее кулаков, и он не хочет быть тем, кто оставляет шрамы.       В постели — принимать. Отдаваться ритму, который задаёт другой. Чувствовать себя не ведущим, а ведомым — и находить в этом не унижение, а свободу. Потому что только так его тело умеет говорить на языке близости. Только так он чувствует себя в безопасности.       Эта форма существования — такая же естественная для него, как дыхание. Как-то, что сердце бьётся слева. Как-то, что зрачки сужаются на свету.       Чонгук честно пробовал иначе — да, он мог, когда требовали обстоятельства, быть ведущим, способным принимать решения. Но каждый раз, снимая эту маску — а он её обязательно снимал, как только оставался один, — Чонгук чувствовал облегчение, потому что можно снова дышать полной грудью, пополам с опустошением, потому что он снова потратил силы на то, чтобы быть кем-то другим.       «Не моё, — думал он, глядя на себя в зеркале. — Не создан я для этого».       Но мир, как назло, был создан иначе.       Мир, в котором он жил, был устроен по принципу «ведущий — ведомый», и ведущим почему-то всегда полагалось быть Альфе. Мир ждал от него шага вперёд, твёрдой руки, решений, принятых без оглядки. Мир предлагал роли, и в этом распределении Чонгуку достался сценарий, который он не умел играть без насилия над собой.       И где-то там, в этом несовпадении ритмов — его внутреннего и внешнего, — и зародилась та мысль.       Он останется один.       Потому что пространство между ним и другими людьми заполнено ожиданиями, которые он не хочет оправдывать, и правдой о себе, которую не все готовы услышать.       Омеги, которым Чонгук нравился, смотрели на него с привычным ожиданием. Оно читалось в том, как они чуть прищуривались, оценивая, в уверенной улыбке, которая будто говорила: «Ну, мы же оба знаем, как это работает. Ты же Альфа, значит, ты будешь сверху». Ты будешь решать, куда пойдут руки, в каком темпе будет двигаться тело, когда остановиться и когда продолжить. Ты будешь брать — потому что так написано в учебнике, так заложено природой, так принято.       И Чонгук смотрел в эти глаза и не мог объяснить, почему от одной этой мысли внутри сворачивается тугой, болезненный узел. Почему хочется не шагнуть вперёд, а отступить на шаг назад. Почему хочется сказать: «А можно я буду тем, кто принимает?»       Но слова застревали в горле, потому что объяснять это Омегам, которые смотрели на него с ожиданием, было всё равно что пытаться рассказать о цвете слепому. Они бы не поняли. Или, что ещё хуже, поняли бы превратно.       И Чонгук снова застывал на пороге, как вкопанный, с рукой, уже протянутой, но так и не коснувшейся. Не в силах переступить эту невидимую черту, потому что внутри отчаянно, до звона в ушах, кричало: — Почему именно я?! Почему Альфа всегда должен быть тем, кто берёт на себя этот чёртов первый шаг?! Почему не могут просто встретиться двое — без распределения ролей по факту рождения, без сценария, написанного до них, без тяжёлого груза «ты должен, потому что ты»?!       Он попробовал однажды.       Серьёзно попробовал. Собрал волю в кулак, отключил внутреннего критика и решил: будь что будет, я заслуживаю попытаться.       Дважды.       С другим альфой, думая: может, просто первый был не тот? Может, с другим получится иначе?       Третий раз.       С разными Альфами, в разных обстоятельствах — в тёплых постелях и холодных номерах отелей, после долгих разговоров и с искренним, отчасти отчаянным желанием найти то самое, о чём пишут в книгах и снимают фильмы. То, от чего внутри распускаются цветы и хочется жить вечно. Наивно, конечно, для двадцатитрёхлетнего, который уже должен был понять, что книжки врут. Но всё же — помечтать тоже хочется.       Иногда — это жизненно необходимо.       Но каждый раз оставалось одно и то же. Отчётливое, горькое, как полынь, чувство неудовлетворённости.       Не физической — нет, с этим как раз было всё в порядке. Тело умело получать удовольствие, откликаться на ласку, плавиться в чужих руках и засыпать в сытости. Но глубже — там, где живёт душа, где пульсирует самое сокровенное, — оставалась пустота, что появляется после, когда тело уже насытилось, дыхание выровнялось, а руки всё ещё тянутся к кому-то — но натыкаются только на прохладный воздух и чужую спину, повёрнутую к тебе.       Это не то, — шептало что-то внутри. — Это совсем, совсем не то.       Чонгук перестал пробовать.       Не из-за того, что разуверился в любви как таковой. Просто понял: искать её там, где тебя видят только через призму вторичного пола, — всё равно что пытаться напиться из пересохшего колодца. Можно долбить землю до кровавых мозолей, но воды не будет.       А если Альфа хочет быть принятым? По-настоящему — без игр в доминирование, без права первого шага, без этой вечной обязанности быть нападающим? Если он устал быть охотником и хочет однажды оказаться добычей? Красивой, желанной, ценной — той, за которой приходят не ради галочки в списке завоёванных, а ради неё самой? Той, которую выбирают — просто потому, что она — это она?       Где в этой жёсткой системе, как скелет доисторического ящера, есть место для него? Для Чонгука — с его тонкой талией и мягким сердцем, с его нежеланием вести и потребностью быть ведомым?       Он не знал ответа.       И пустота, в которой он задавал этот вопрос, тоже не знала.       Иногда — обычно в те редкие минуты, когда он позволял себе эту роскошь — Чонгуку казалось, что он ждёт. Ждёт кого-то, кто посмотрит на него и не скажет: «Ты не похож на Альфу, это странно. Это неправильно. Это надо исправлять». А скажет: «Ты красив именно тем, что не похож на других».       Кого-то, для кого его пассивность не станет проблемой, которую нужно срочно решать, или недостатком, который нужно великодушно терпеть, закрывая глаза и надеясь, что однажды это пройдёт. Кого-то, для кого эта пассивность окажется естественной частью пейзажа — как закат за окном, как смена времён года, как-то, что просто есть и не требует оправданий.       Кого-то, с кем можно просто быть.       Но такие люди, Чонгук знал это наверняка, не существуют в его реальности. Они — персонажи книг, которые он читает по ночам. Герои фильмов, которые идут в два часа ночи на канале, который никто не смотрит. Сплошная выдумка.       Или существуют, но не для него. Не в его вселенной, не в его городе, не в его жизни. Где-то там, параллельно, в другой реальности, у другого Чонгука есть тот самый кто-то, а у этого — нет.       Или он никогда их не встретит, потому что слишком хорошо научился отгораживаться, построив слишком высокие стены, чтобы никто не нашёл дорогу к его сердцу.       Поэтому Чонгук предпочитал не думать вовсе.       Выработал за годы рефлекс: как только эта мысль поднимает голову — переключить внимание на что угодно.       Одиночество не пугало его.       Странно, но это было правдой. Оно не вызывало у Чонгука того животного ужаса, который иногда читался в глазах знакомых, когда разговор заходил о будущем. Одиночество было не врагом, засасывающей в депрессию, как таковым.       Оно просто бесцельно сосуществовало с ним, как призрак, не тревожащий тебя каждую секунду.       И если такова цена за право быть собой — за право не ломать себя, не перекраивать, не надевать каждый день чужой пиджак с широкими плечами, — Чонгук был готов сколько потребуется её платить.       Возможно, всю жизнь.       Но всё поменялось с приходом Его.       Омега, которого на первый взгляд можно было принять за Альфу: развитая мускулатура, которую не скрывала даже чёрная футболка в обтяжку — ткань облегала рельефные плечи, играла на каждом движении, подчёркивая широту спины и мощь рук. Плечи — чуть шире, чем у Чонгука и у большинства парней в этой аудитории, и эта ширина не казалась нарочитой, выкаченной, она была естественной, как у хищника, которому не нужно доказывать свою силу. Натренированные массивные бёдра — такие, что Чонгук невольно сглотнул, поймав себя на мысли, что такими бёдрами действительно можно сломать чью-нибудь шею без особых усилий.       Омега, что одним своим присутствием мог подавить даже Альфу.       Омега, чей запах ударил в ноздри раньше, чем Чонгук успел осознать, что дышит.       Сначала — сладкая мякоть яблока, которого только что вынули из духовки: карамелизированного до золотистой, хрустящей корочки, с чуть липкой сердцевиной, которая тает на языке. Этот запах по-домашнему обволакивал.       А потом — глубокий землисто-древесный запах ветивера. Он не перебивал яблоко, а ложился под него, как тёмное дно океана под золотой рябью волн. И этот контраст говорил яснее любых слов: «Не обманывайся моей сладостью. Я не тот, кем кажусь».       Это заворожило.       Чонгук поймал себя на том, что смотрит — не может оторваться, хотя внутри всё кричит: «Отведи взгляд, это неприлично, ты пялишься, как все они». Но взгляд не слушался. Он скользил по фигуре вошедшего, по этой невероятной, невозможной для Омеги фактуре, по лицу — и не мог насытиться.       Одногруппники-Альфы, сидевшие ближе к двери, отреагировали мгновенно. Чонгук краем уха слышал, как те завздыхали. Кто-то жадно, даже неприлично принюхался, втягивая воздух широко раскрытыми ноздрями. Кто-то машинально облизнул губы — но от этого движения повеяло чем-то животным. В их глазах уже вспыхивали картинки, которые Чонгук предпочёл бы не расшифровывать. Там, в этих взглядах, новенький Омега уже был раздет, уложен и присвоен. Там уже напридумывали того, от чего Чонгуку стало не по себе.       Омеги в аудитории разделились на два лагеря. Те, что помоложе и посмелее, смотрели с восхищением — наконец-то появился кто-то, кто ломает шаблоны, кто доказывает, что Омега может быть не только нежным цветочком, но и грозой района. Те, что постарше и поопытнее, уже косились с неприязнью, чувствуя, как внимание — всё без остатка — перетекает к новенькому, оставляя их в тени. — Меня зовут Ким Тэхён, — произнёс вошедший, и его глубокий, бархатистый голос — не свойственный омежьему — обычно более высокому и текучему — разнёсся по кабинету, заполнив каждый уголок пространства. Он шёл откуда-то из глубины груди, и вибрировал в воздухе так, что по коже невольно пробегали мурашки холодными иголочками вдоль позвоночника. — Обожаю дождливую погоду, — продолжил Тэхён, обводя взглядом аудиторию, — и терпеть не могу зазнавшихся Альф, которые не понимают слова «нет».       Тут же кто-то из Альф на первом ряду поперхнулся воздухом. Кто-то из Омег прикрыл рот ладошкой, пряча улыбку. Тишина висела ровно три секунды, а потом была нарушена наигранно-громким кашлем их куратора — пожилой Альфы, которая явно не ожидала, что первый же день семестра начнётся с такого заявления. — Кхм-кхм, Мистер Ким, присаживайтесь, пожалуйста, там, где есть свободные места, — сказала она, поправляя очки и делая вид, что ничего особенного не произошло.       Эти слова подействовали на аудиторию как сигнал к бою.       Все, кто сидел не в обнимку с соседом, мгновенно подобрались, выпрямив спины, и приняли максимально гостеприимный вид. Те, у кого сосед был, но место рядом пустовало, засуетились, замахав руками, привлекая внимание. Кто-то вообще бесцеремонно толкнул своего соседа локтём в бок и прошипел: «Вали отсюда». Сосед возмущённо засопел, но под тяжёлым взглядом старшекурсника ретировался на другое место, бормоча что-то себе под нос.       Атмосфера накалилась до предела. Каждый хотел, чтобы новый необычный Омега сел именно с ним или с ней рядом.       Чонгук же тихонько сидел на самом последнем полупустом ряду, у окна, стараясь занимать как можно меньше места, не отсвечивая. Эта тактика вырабатывалась годами: когда вокруг начинается ажиотаж, лучше уйти в тень, где безопаснее и где не спросят, почему ты не такой, как все.       Он уткнулся взглядом в тетрадь с начатым конспектом лекции — хотя какая, к чёрту, лекция, когда в аудитории происходит такое? — и сделал вид, что страшно увлечён своими записями. Буквы расплывались перед глазами, строчки плыли, но он продолжал смотреть в тетрадь, надеясь, что это защитит его от случайного внимания.       А потом случилось то, чего он никак не ожидал.       Он почувствовал пронизывающий взгляд, от которого кожа начинает гореть, даже если на тебе надета тонкая майка в зимний день.       Чонгук против всех внутренних запретов, поднял голову и встретился с, нехарактерно для корейца, тёмно-зелёными глазами, чуть прищуренные, с хитринкой, которая читалась даже на расстоянии. Они смотрели прямо на него.       Альфа замер, а потом, как нашкодивший школьник, впился взглядом в свою тетрадь, будто от этого зависела его жизнь. Будто в этих каракулях можно было спрятаться от того, что только что произошло. Сердце заколотилось где-то в горле, а щёки начали адски гореть, словно к ним приложили раскалённый камень. — Привет, милашка, я сяду рядом?       Голос раздался так неожиданно близко, что Чонгук подскочил на месте, будто через него пропустили слабый разряд тока. Кристаллически чистый, с бархатистыми нотками, которые почему-то отозвались где-то в районе копчика.       Чонгук рванул голову вверх так резко, что в районе шейных позвонков предательски хрустнуло. Боль была мгновенной, но он её даже не заметил, потому что всё его внимание сконцентрировались на одном объекте.       На нём.       Новый Омега стоял рядом именно с ним. Чёрная футболка обтягивала рельефную грудь, руки были сложены на груди в расслабленно-уверенном жесте, а на лице играла улыбка — добрая, открытая, но с искоркой лукавства, пляшущий в глубине тёмно-зелёных глаз.       Чонгук смотрел на него широко раскрытыми глазами — наверное, со стороны это выглядело комично: застывший парень с тетрадкой в руках, распахнутыми глазами и приоткрытым ртом, в котором застряли все слова мира, кроме одного единственного, самого нужного.       «Да».       Но оно не вылетало. Застряло где-то в горле, споткнулось о голосовые связки и упало обратно в желудок, оставив Чонгука в состоянии полнейшего ступора.       Он абсолютно не был готов к такому повороту сюжета. Из всех сценариев, которые Чонгук прокручивал в голове за те несколько секунд, пока Тэхён шёл между рядами, этот был самым невозможным.       Это никак не укладывалось в голове.       Из лёгкого ступора его вывел чуть усилившийся, будто Тэхён специально позволил феромонам стать ярче, чтобы пробиться сквозь пелену замешательства, обволакивающий запах печёного яблока. Но он не давил, не пытался силком вырвать Чонгука из оцепенения. Он действовал иначе — мягко, как плед, накинутый на плечи в холодный вечер.       Это было странно и приятно одновременно.       И сбивало с толку ещё больше. — Так можно? — снова спросил новенький, и в его голосе не было ни капли раздражения из-за того, что ответ задерживается. Он просто терпеливо ждал, будто у него было в запасе всё время мира.       Чонгук моргнул. Раз. Другой. До него дошло, что он уже секунд пять (или пятнадцать? или целую вечность?) сидит и хлопает глазами, как сова, которую вытащили на солнечный свет. — А? — выдавил он из себя интеллектуальнейшее, что только можно выдать. — Д-да, конечно.       Голос предательски дрогнул, сорвался на середине «да» и вообще вёл себя как нашкодивший подросток, которого застукали за чем-то неприличным. Чонгук мысленно застонал, но было поздно — слова уже вылетели и спрятать этот позор обратно в рот было невозможно.       Он поспешно, даже слишком поспешно, отодвинулся в сторону, освобождая место. Движение вышло дёрганым и он чуть не задел локтём край стола. Но главное — место было свободно и теперь оно станет чужим. Или… не чужим? — Спасибки, Пуговка, — улыбчиво подмигнул Тэхён и без малейшего замедления, с грацией крупного кошачьего, опустился на освободившееся место.       Чегось?       Чонгук замер снова. Новое обращение повисло в его сознании, как мыльный пузырь, переливаясь всеми цветами недоумения. — П-пуговка? — переспросил он, ненавидя себя за то, что снова заикается. Что ж с ним сегодня такое? Обычно он собран, спокоен и уверен в себе — ну, насколько это вообще возможно для человека с его внутренними демонами. Но сейчас его штормило, как лодку в открытом море. — Ага, — Тэхён подпёр голову рукой и развернулся всем корпусом к Чонгуку, прожигая его этим своим зелёным взглядом. Хитрый прищур никуда не делся, наоборот — стал ещё заметнее и игривее. — Твой носик похож на пуговку, это мило.       Чегось?!       Чонгук почувствовал, как щёки снова начинают предательски розоветь. Его организм, видимо, решил сегодня устроить забастовку и делал всё, чтобы его хозяину стало неловко. — С-спасибо… наверно… — выдавил он, чувствуя себя самым неуклюжим существом на планете.       Вот вам и уверенный в себе Альфа.       Вот вам и человек, который знает себе цену и не собирается никому ничего доказывать.       Один хитрый взгляд и одна улыбка, что произнесла ласковое «Пуговка» — и вся его выстроенная годами броня рассыпалась в прах, оставив Чонгука беззащитным и краснеющим, как школьница на первом свидании.       Он мысленно оглянулся по сторонам в поисках своей смелости. Куда она, интересно, делась? Ещё минуту назад была здесь, сидела где-то в районе диафрагмы, напоминая, что он — это он и никакие стереотипы ему не указ. А теперь — сбежала, бессовестно оставив его одного вариться в этом странном супе, главным ингредиентом которого выступала неловкость.       И этот суп уже начинал закипать.       Потому что Тэхён всё ещё смотрел на него с этой своей полуулыбкой и с запахом печёного яблока, который теперь, когда они сидели так близко, обволакивал Чонгука полностью, не оставляя шанса на нормальное дыхание. — Пуговка, — повторил Тэхён, смакуя слово, будто пробуя его на вкус. — Тебе идёт.       Чонгук открыл рот, чтобы сказать… что-то. Что угодно и желательно — связное.       Но ничего не вышло.       Он просто сидел и смотрел, как мир переворачивается с ног на голову.       Но почему-то, вопреки всему, страшно не было. Было… волнительно. — Эй, новенький, иди лучше к нам, — раздался спереди знакомый грубовато-насмешливый голос, от которого у Чонгука внутри всё привычно сжалось в тугой, болезненный узел.       Пак Минги — местный альфонс университета, звезда этажа, гроза всех Омег, которые имели неосторожность попасться ему на глаза, и главный разносчик стереотипов о том, каким «должен быть настоящий Альфа». Тот, кто чаще всего — с особой, изощрённой жестокостью — указывал на «неполноценность» Чонгука. Тот, чьи шуточки всегда имели острые края и оставляли после себя глубокие невидимые царапины.       Сейчас Минги сидел на предпоследнем ряду, развалившись на стуле с видом хозяина жизни, и смотрел на Тэхёна с привычной самоуверенной ухмылкой. Рядом с ним, как верные псы, расположились его прихлебатели — такие же Альфы, помешанные на статусе и не понимающие, что их «крутость» держится только на количестве и громкости голосов. — А то этот, — Минги небрежно кивнул в сторону Чонгука, даже не удостоив его взглядом, — никак не сможет тебя удовлетворить.       Последнее слово он специально выделил пошлым намёком, от которой у нормальных людей должно сворачиваться всё внутри. Знаете термин «пошлость»? Так вот, Минги его опошлил, вывалял в грязи и швырнул в лицо, как комок мокрой земли.       Кто-то из его компании захихикал, предвкушая шоу. А Чонгук почувствовал, как привычная волна тошноты подкатывает к горлу.       Вот надо же было тому бросить специально двусмысленную фразочку, чтобы покрасоваться перед новеньким, показать, какой он типа крутой и остроумный.       Ага, как же. — Во-первых, я тебе не «эй», — в тоне Тэхёна, что перевёл уничтожительный взгляд на Минги, плескалось настолько чистое презрение, которое Чонгук даже не знал, как описать. — Во-вторых, я к такому, как ты, — презрительно тыкнул длинный указательным пальцем, — безмозглому Альфачу, не знающему, что такое воспитанность, — ни за что не подойду и на сантиметр. И в-третьих, — нехорошо так улыбнулся Тэхён с холодными, как лёд на зимнем озере, глазами. — Ещё раз назовёшь Пуговку «этот» — я тебе язык закатаю в трубочку и засуну в глотку так, чтобы ты корчился от нехватки кислорода.       Сказано это было таким будничным тоном, будто речь шла о погоде или планах на выходные. А угроза физической расправы была чем-то абсолютно естественным, вроде заказа кофе в автомате.       Эмоции на лице Минги сменяли друг друга с калейдоскопической быстротой — как светофор с таймером в одну секунду, переключающий цвета без остановки.       Сначала был шок.       Челюсть Минги отвисла, глаза расширились, и он выглядел так, словно ему только что сообщили, что Земля на самом деле плоская, а он всю жизнь ошибался.       Потом пришло недоумение.       Минги явно не привык к такому обращению. Его — местную звезду, перед которой заискивают и кого боятся, — только что открыто послали. И послал кто? Омега, который по всем законам его мира должен был млеть от одного его вида.       Далее — гнев.       Лицо Минги пошло красными пятнами, кулаки сжались, и Чонгук буквально физически ощутил, как тот закипает. «Как смеет этот Омежка так со мной говорить?! Да я его… Да он…»       Но гнев, как ни странно, быстро схлынул, разбившись об оценивающий взгляд Тэхёна.       Потому что Минги — при всей своей напыщенности — не был дураком. По крайней мере, в том, что касалось физической угрозы, он умел её просчитывать. А Тэхён, хоть и чуть уступал Минги в габаритах, но сидел и двигался так, что любому опытному бойцу становилось ясно: этот Омега профессионально натренирован. И если дело дойдёт до драки — больничная койка гарантирована не ему.       Поэтому финальной эмоцией стало глубоко недовольное приятие.       Минги дёрнул щекой, что-то пробурчал себе под нос и демонстративно отвернулся к окну, делая вид, что его вообще ничего не интересует. Его прихлебатели, не получив сигнала к действию, тоже притихли и уткнулись в телефоны.       Чонгук выдохнул, даже не заметив, что всё это время почти не дышал.       Атмосфера в аудитории медленно разряжалась, как воздушный шарик, из которого выпустили лишний воздух. Преподаватель — пожилой мужчина с вечно усталым лицом — наконец закончил раскладывать бумаги и начал читать монотонную лекцию, которую никто толком не слушал, потому что все были заняты своими делами.       Чонгук уже почти расслабился, когда снова почувствовал на себе взгляд.       Тэхён смотрел на него с любопытством, как на задачку, которую хочется решить. — Я тебя напрягаю? — н-дам, как говорится, не в лоб, так по носу.       Чонгук неловко дёрнулся и тут же активно, даже слишком, замахал руками изображая бурную деятельность отрицания. — Нет! Что ты! Нет-нет-нет, ты что, как ты мог такое подумать? — слова вылетали быстрее, чем он успевал их обдумывать, и от этого звучали ещё более сбивчиво.       Тэхён смотрел на эту пантомиму с явным удовольствием, и уголки его губ предательски подёргивались. — Я… — Чонгук сглотнул, понимая, что отрицать очевидное бессмысленно. — Я очень растерян и не знаю, что делать.       В этом мире, полном притворства и масок, иногда оставалась только честность. И Чонгук выбрал её, потому что врать этому человеку, смотрящему на него с такой… с такой непонятной теплотой было выше его сил.       Тэхён широко улыбнулся квадратной улыбкой, от которой у Чонгука в груди что-то, что уже давно считалось намертво заржавевшим и забытым, затрепетало. — Просто будь собой, Пуговка, — сказал Тэхён обыденно, будто это было самое простое и естественное в мире. Ведь «быть собой» — это не роскошь, не что-то, что Чонгуку всю жизнь советовали, но никто не показывал, как именно это делается.       Альфа смотрел в тёмно-зелёные глаза напротив и чувствовал, как внутри него что-то сдвигается: лёд, который он так старательно выращивал годами, трескается под лучами неожиданного тепла, а страх быть собой, живущий в нём с семи лет, вдруг кажется не таким уж всесильным.       Можно сказать, что именно эта фраза — такая простая и невозможная одновременно — и стала началом всего.       Началом того, что однажды назовут «их историей».

✘✘✘

      После того дня в жизни Чонгука появилось кое-что, точнее кое-кто, чьё присутствие стало неотъемлемой её частью. Вросло так незаметно и так естественно, что Чонгук иногда ловил себя на мысли: «А как я вообще жил без него?»       Куда бы ни сел Чонгук — в столовой ли, забитой студентами в обеденный пик, в кабинете ли на лекции по ненавистной статистике, — Тэхён тут же появлялся рядом, как по волшебству. Материализовывался из воздуха, подсаживался вплотную и заводил разговоры. Бессмысленные? Возможно. О том, почему облака сегодня похожи на взбитые сливки, и где у здания универа самое лучшее место для наблюдения за закатом, и какой вкус у радуги, если её лизнуть. Но эти «бессмысленности» почему-то оказывались самыми интересными в мире. Во всяком случае, Чонгук ловил себя на том, что слушал, раскрыв рот, и улыбался так, что скулы сводило.       Если Чонгук отлучался в туалет — Тэхён шёл с ним. Не заходил внутрь, это было бы странно. Он просто ждал снаружи, прислонившись плечом к стене и листал ленту в телефоне. И заодно отпугивал всех, кто пытался зайти следом. Одного его взгляда было достаточно, чтобы какой-нибудь второкурсник резко передумал и ретировался в противоположный конец коридора. — Чтобы всякие неандертальцы не шатались вокруг моего милашки-Альфы и не запугивали его, — пояснил Тэхён с убийственно серьёзным лицом, от которого Чонгук каждый раз давился смехом.       Потому что кто кого ещё запугивает — это был большой вопрос.       Если Чонгук засиживался в библиотеке допоздна — а он крайне любил это дело, — Омега сидел рядом. Сначала пытался читать что-то своё, потом откладывал книгу и просто смотрел, как Альфа что-то выписывает в тетради. А потом, когда усталость брала своё, Тэхён клал голову ему на плечо и тихонько засыпал, посапывая во сне, как большой, довольный кот.       Такие моменты были одними из самых любимых у Чонгука.       Потому что в эти минуты он мог вдыхать сладкое с лёгкой кислинкой карамелизированное яблоко с примесь ветивера, который совсем не портил запах, а делал его более объёмнее. Чонгук закрывал глаза и просто чувствовал, как на плече лежит тяжесть чужой головы, как тёплое дыхание касается шеи, а мир вокруг замирает, давая им это мгновение уединения.       И если Альфа заболевал — что случалось крайне редко, организм у него был крепкий, закалённый годами одиночного выживания, — Тэхён без предупреждения появлялся в его снятой квартире с пакетом, полным лекарств, с видом человека, выполняющего важнейшую миссию. — Глупенький Альфа не умеет заботиться о себе, — приговаривал он, выгружая на кухонный стол таблетки, микстуры, градусник и пластиковый контейнер с рисовой кашей. — Глупенький Альфа слишком больной, чтобы готовить самим. Глупенький Альфа сейчас будет послушно есть и выздоравливать, потому что я так сказал.       И Чонгук ел, выздоравливал и чувствовал себя самым счастливым глупеньким Альфой на свете.       И ещё много-много «если» — Чонгук изо дня в день пополнял свою мысленную шкатулку этими моментами. Каждый вечер, ложась в постель, он прокручивал их заново, как драгоценные кадры плёнки.       Всё это казалось нереальным.       Похожим на сон, который придумал уставший от долгого одиночества мозг, чтобы хоть немного скрасить существование. Чонгук так часто представлял себе кого-то рядом, что теперь, когда этот кто-то действительно появился, он боялся поверить. Боялся, что однажды проснётся — и никого не будет. Только тишина и привычная тяжесть в груди.       Но это происходило по-настоящему.       Тэхён был настоящим. Его запах — настоящим. Тепло его тела, когда они сидели в обнимку в библиотеке — самым настоящим в мире.       И Чонгук был готов отдать всё, что у него есть — квартиру, деньги, будущее, саму жизнь, — только бы продлить эти счастливые моменты. Только бы этот сон никогда не кончался.       Когда он думал, что лучше быть уже не может — что это пик предела человеческого счастья, — Тэхён выдал то, что ему и не снилось даже в самых смелых, самых запретных мечтах.       Это случилось в субботу. — Пуговка, давай встречаться?       Чонгук замер с ложкой мороженого на полпути ко рту.       Пауза затянулась. Секунда. Две. Три. — Чегось? — выдал он наконец.       Шок Чонгука был в шоке. Потому что такого поворота он действительно не ожидал. — Давай встречаться? — терпеливо повторил Тэхён, смотрел на Альфу с полной серьёзностью без намёка на шутку и искр лукавства в глазах. И от этого взгляда у Чонгука внутри всё затрепетало, как будто стая бабочек решила устроить карнавал у него в груди. — Если говорить честно, — продолжил Омега, не дожидаясь ответа, потому что ответ, кажется, был не так важен, как возможность высказаться, — то ты мне приглянулся ещё в первый день моего прихода в универ.       Чонгук глухо сглотнул. Мороженое начало подтаивать и капать на пальцы, но он этого даже не замечал. — Я когда зашёл в аудиторию, то увидел одних лишь Альфачей, у которых на уме только секс и тестостерон, бьющий через всевозможные щели и мешающий адекватно думать, — Тэхён поморщился, вспоминая, видимо, этих Альф с первого ряда, которые едва слюной не давились при его появлении.       Он сделал паузу, и его лицо смягчилось. — И среди них всех был ты.       Тэхён протянул осторожно, словно притрагиваясь к чему-то бесконечно драгоценному, что могло рассыпаться от одного резкого движения. Пальцы легли на подбородок Чонгука, который не заметил, что успел опустить глаза и уставиться в остатки мороженого, чуть приподнимая его лицо.       Парк, раскинувшийся вокруг них, был удивительно пустым для такого дня — лишь редкие прохожие мелькали где-то вдалеке, растворяясь в золотистой дымке весеннего света. Ясная погода с редкими пушистыми облаками, похожими на клочья взбитых сливок, дарила идеальный баланс: тёплые лучи солнца ласково касались кожи, а прохладный ветерок игриво гулял по волосам парней, взъерошивая их и путая.       Атмосфера, витавшая между ними, буквально кричала о том, что создана специально для романтических признаний.       И Чонгук полностью с этим солидарен.       Сердце колотилось где-то в горле, но это было чистой воды предвкушение — сладкое, как-то самое клубничное мороженое, которое он не доел. — Милый Альфа, который смотрел на меня не грязным сальным взглядом, а искренне восхищёнными и любопытными глазами цвета шоколада, — продолжил Тэхён, звуча ниже обычного, — которые поразили меня в ту же секунду, как я встретился с ними.       Он смотрел заворожённо, не отрываясь. Следил за каждым движением, особенно — за юрким язычком Чонгука, который не удержался от того, чтобы лизнуть вдруг пересохшие губы. Это произошло машинально, но в глазах Омеги вспыхнуло что-то такое, от чего воздух между ними нагрелся на пару градусов. — А стоило увидеть твой красивый носик, похожий на пуговку, то я окончательно пропал, — выдохнул Тэхён. — Я на самом деле хотел тогда тебе сразу предложить встречаться, — Тэхён театрально и так по-детски надул губы, что Чонгук не удержался от тихого хихиканья. — Но ты выглядел настолько напуганно, что я еле сдержал свой порыв.       Он приложил руку к сердцу, изображая великомученика, и Чонгук засмеялся уже громче — тем смехом, который обычно прятал от всех, потому что считал его слишком звонким и слишком неподобающим для Альфы.       Но сейчас было всё равно. — Если ты сейчас не перестанешь быть милым, — предостерёг Тэхён, и в его голосе появилась твёрдость, которая не оставляла сомнений в серьёзности намерений, — я тебя поцелую.       И тут Альфа почувствовал, как внутри него что-то развязывается тугой ком, который копился годами, и рассыпается в прах, подхваченный тёплым ветром и улетающий вместе с редкими облаками.       Чонгук улыбнулся так, как уже давно не улыбался — по-настоящему счастливо, без фальши, без оглядки на то, «как надо». Глаза заблестели, на щеках появились ямочки, и весь он вдруг стал таким открытым, таким доступным, таким своим, что у Тэхёна перехватило дыхание. — Так целуй, — тихо произнёс Чонгук.       Всего два коротких слова.       Но для Тэхёна они стали последней преградой, рухнувшей с оглушительным звоном в ушах. Будто где-то внутри лопнула натянутая струна и с грохотом упала стена, которую он так долго и осторожно обходил, боясь спугнуть.       Толчок — и мир схлопнулся до точки их соприкосновения.       Ладонь Тэхёна властно легла на поясницу Альфу, вдавливая его в себя, стирая последние миллиметры расстояния. И одновременно держал так бережно, будто тот был сделан из тончайшего фарфора.       Чонгук выдохнул — и этот выдох утонул где-то между их губами.       Тэхён почувствовал, как под тканью футболки мелко-мелко вздрагивает каждый мускул Альфы. Эта дрожь передавалась ему, проходила сквозь пальцы и отзывалась где-то глубоко внутри первобытным торжеством. Этот отчасти беззащитный и такой откровенный трепет полоснул по нервам острым наслаждением, заставив кровь быстрее побежать по венам. Чужое доверие, чужое желание, чужая готовность отдаться — всё это пьянило сильнее любого вина.       А запах…       Чонгук пах только что прошедшим дождём и мокрой хвоей под ногами, на иголках которой ещё дрожат капли. Свежий, лесной запах, в котором не было ни капли той альфей тяжести, к которой Тэхён привык. И этот запах, усиленный волнением, пробирал до костей, заставляя лёгкие работать жадно, вбирая в себя каждую молекулу.       Когда их губы наконец встретились, Тэхён не стал нежничать.       Не смог.       Он впился в мягкие губы Альфы со смаком, словно пробуя самый желанный десерт в своей жизни. Что, по правде говоря, чистой правдой и являлось.       Первое прикосновение было сухим и обжигающим — как контрастный душ или падение с высоты. Губы Чонгука оказались именно такими, какими Тэхён их представлял всё это время: мягкими, податливыми, чуть припухшими от нервного покусывания. Уже в следующую секунду он, приоткрыв рот, влажно и настойчиво лизнул нижнюю губу Чонгука, проводя по ней линией своего языка, требуя открыться.       Где-то глубоко в груди Омеги зародилась низкая, похожая на довольное мурлыканье сытого зверя, вибрация. Он и правда чуть ли не мурлыкал, чувствуя, как тает в руках этот сильный, но такой покорный Альфа, что льнёт к нему, и чьи пальцы судорожно впиваются в плечи.       Тэхён углубил поцелуй, и мир вокруг перестал существовать. Остались только сладкие губы, дрожь, передающаяся от тела к телу и два, быстро колотящихся в унисон, сердца. И тихий, почти неслышный всхлип Чонгука, когда тот отстранился ровно на миллиметр, чтобы вдохнуть, и снова ещё глубже прильнуть.       «Мой, — пульсировало в такт сердцу. — Наконец-то мой».       А Чонгук без сопротивления позволял себя целовать, впервые в жизни не думая о том, что должен контролировать весь процесс. Потому что тот, кто держал его в руках, не ждал от него ничего, кроме него самого.       Тэхён же ощущал всё до мельчайших деталей.       Как пальцы Альфы отчаянно цеплялись в ткань его рубашки на плечах, комкая дорогую материю без всякой жалости, чтобы не упасть и от этого у Тэхёна внутри всё переворачивалось.       Как его дыхание сбилось — ровное ещё минуту назад, а теперь частое, горячее, обжигающее их соединённые губы. Каждый выдох Чонгука становился вдохом Тэхёна, и этот круговорот кислорода казался чем-то интимнее самого поцелуя.       Как трепещут ресницы Чонгука — щекоча его собственную щёку, касаясь кожи, как крылья самой маленькой в мире бабочки. Тэхён чувствовал это прикосновение каждой клеточкой, и от него хотелось зажмуриться от удовольствия.       Он жадно, до самого дна лёгких, втянул в себя выдох Чонгука, смешанный со сладким привкусом клубничного мороженого, этот выдох пьянил сильнее любого алкоголя.       Тэхён почувствовал, как окончательно расслабляются мышцы под его руками, как Чонгук перестаёт сжиматься и быть тем, кем должен. Становится просто собой, позволяя Тэхёну хозяйничать у себя во рту.       И это осознание — что по сути доминантный Альфа по собственному желанию уступает ему, Омеге, контроль — било током прямо в солнечное сплетение. Разряд проходил по нервам, по позвоночнику, по самым кончикам пальцев, заставляя инстинкты ликовать, а сознанию пищать от предоставленного права быть тем, кому доверяют самое ценное.       Вторая рука Тэхёна медленно, давая Чонгуку время отказаться, если захочет, скользнула вверх. Но тот не отпрянул, а наоборот — чуть подался навстречу, прижимаясь теснее.       Тонкие пальцы зарылись в мягкие тёмно-карие пряди на затылке Чонгука, не больно, но ощутимо, сжав их в кулак и слегка оттянув его голову назад, открывая себе ещё больший доступ. Плавная линия шеи Альфы, с бьющейся жилкой под тонкой кожей, стала доступнее, и Тэхён на секунду оторвался от губ, чтобы выдохнуть куда-то в эту ямочку под челюстью. — Ты не представляешь, — прошептал он хрипло, — как долго я этого хотел.       И снова вернулся к губам.       Язык Омеги двигался неторопливо, но властно, сплетаясь с языком Чонгука в медленном, тягучем танце, где не было спешки, только бесконечное «сейчас». Он обводил контуры чужих губ, касался нёба, дразнил, заставляя того отвечать — робко, но так искренне, что у Тэхёна сердце заходилось от нежности.       Вкус Чонгука был сногсшибательным. Свежим, как утренний воздух после грозы. Чуть прохладным от усилившегося запаха дождя хвои, который Тэхён готов был безумно вдыхать вечно.       Это было лучшей наградой.       Тэхён сильнее прижал Альфу к себе, стирая последние миллиметры между их телами. Сквозь тонкую ткань футболок он чувствовал жар чужой кожи, бешеный стук сердца, который эхом отдавался в его собственной груди. Бум-бум-бум — в унисон, как ритм, заданный свыше.       Внизу живота разливалась приятная, тянущая тяжесть — отклик тела на близость желанного Альфы, на его запах, на эту проклятую клубнику, которая теперь навсегда будет ассоциироваться у Тэхёна с первым поцелуем. Проснувшиеся инстинкты требовали более интимного продолжения.       Но сейчас главным были не они.       Главным было это безумное, пьянящее чувство — смесь власти над тем, кто добровольно её отдал, и нежности к тому, кто доверился настолько, чтобы позволить себя вести.       Тэхён отстранился ровно на миллиметр.       Этого расстояния хватило, чтобы посмотреть во влажно блестящие, с расширенными зрачками, в которых утонуло всё небо, глаза Чонгука, его припухшие от поцелуев, покрасневшие губы и впитать этот образ, запечатлев на подкорке сознания навсегда.       Довольно улыбнувшись уголком губ, Тэхён снова припал к его рту. Теперь уже медленнее, смакуя каждый миг. Позволяя себе быть таким, каким не был ни с одним человеком в плане близости — нежным.       Поцелуй стал другим — в нём не осталось той первобытной жадности, с которой Тэхён набросился на Чонгука в первый момент. Теперь было время для другого — для того, чтобы показать, что этот Альфа не просто «желанная добыча».       А что он — тот, кого Омега теперь будет бережно беречь.       Губы двигались неторопливо, язык уже не атаковал, а нежно ласкал, касаясь самых чувствительных точек. Тэхён изучал Чонгука заново, как самую важную книгу в своей жизни, которую хочется читать бесконечно, возвращаясь к любимым страницам снова и снова.       Чонгук отвечал уже смелее, будто вспомнив то, что всегда знал, но забыл под грузом чужих ожиданий. Его пальцы разжались на рубашке Тэхёна и переползли выше — через шею, в волосы на затылке, зарываясь в них точно так же, как тот делал секунду назад.       Это было прекрасно.       Где-то на периферии сознания Тэхён слышал птиц, чувствовал ветер, касающийся разгорячённой кожи, осознавал, что они всё ещё на виду в парке и могут привлечь внимание. Но это не имело значения.       Весь мир мог смотреть на них — и это не имело никакого значения.       Потому что Чонгук теперь был в надёжных руках и с таким же желанием отвечал на поцелуй.       Тэхёну было этого достаточно для счастья.

✘✘✘

      Стоило людям из университета узнать о том, что они встречаются, — а эта новость разлетелась по коридорам со скоростью лесного пожара, подхваченная ветром любопытных сплетен, — в информационном поле учебного заведения произошёл чуть ли не взрыв, замешанный на удивлении, неверии и жирной, липкой примеси осуждения.       Реакции были разными, но одинаково громкими.       Одногруппники, которые ещё неделю назад равнодушно скользили по Чонгуку взглядами, теперь провожали их пару долгими, изучающими взглядами. В столовой, стоило им сесть за столик, повисала напряжённая тишина, которую тут же заполнял шёпот. — Как такой Альфа, ведущий себя и выглядящий как Омега, может встречаться с таким неординарным Омегой, со сложным характером? — шептались девицы из параллельной группы, косясь на Тэхёна с непонятной смесью восхищения и зависти. — Это же просто нонсенс. Им бы поменяться местами, и было бы нормально. — Вообще-то противоположности притягиваются, — философски замечал кто-то с дальних рядов, пожимая плечами. — В этом нет ничего удивительного. — Да бросьте, — фыркали другие, те, кто любил упрощённые схемы и готовые ответы. — Это просто от отчаяния. Он, — кивок в сторону Чонгука, — со своей неправильностью никому нормальному не нужен. А этот, — кивок в сторону Тэхёна, — слишком сложный, ни один Альфа не выдержит его характер. Вот и сошлись два одиночества. Ненадолго, конечно, месяц-два — и разбегутся, не выдержав друг друга.       А Чонгук и Тэхён просто жили.       Они слышали эти разговоры — невозможно было не услышать, когда шёпот звучал со всех сторон, как белый шум. Но они научились пропускать его мимо ушей, как пропускают шум грозы за окном, когда сидишь в тёплой комнате с чашкой какао.       У них образовался свой маленький, но уютный мир.       Мир, в который не было входа ни любопытным, ни завистливым, ни тем, кто пытался втиснуть их отношения в прокрустово ложе стереотипов. В нём существовали только они двое.       Мир, наполненный полным доверием — когда можно молчать часами, и это молчание не будет тягостным, потому что слова не нужны, когда и так всё понятно; пропитанный тёплым уютом — их личной атмосферой, где запах печёного яблока с ветивером смешивался с ароматом дождя и хвои, создавая уникальный коктейль, который никто другой не мог повторить; где жила безоговорочная любовь, что не требует доказательств, не ищет выгоды и не ставит условий. Она просто есть.       Если раньше их чаще всего видели вместе, то теперь их в принципе нельзя было увидеть поодиночке. Они стали теми «липучками», о которых говорят с умилением или с раздражением — в зависимости от степени цинизма наблюдателя.       Тэхён не мог пройти мимо Чонгука, не коснувшись любой части тела, хотя бы кончиками пальцев. Тот, в свою очередь, искал его взглядом в любой аудитории, и стоило их глазам встретиться, как на его лице расцветала та самая редкая улыбка, которую никто, кроме Омеги, не видел.       На переменах они сидели, прижавшись друг к другу так плотно, что, казалось, между ними не оставалось места даже для воздуха. На обедах Тэхён кормил Чонгука с вилки, и это выглядело так естественно, что никто даже не пытался комментировать — просто потому что комментарии застревали в горле при взгляде на эту слишком идеальную картинку.       У одних это вызывало умиление. У других — в гораздо большей степени — разъедающую, кислотную зависть.       Поэтому стало неудивительно, что в один из дней произошла не самая приятная для двух влюблённых ситуация.       Очередной учебный день тянулся как обычно — монотонно, с лекциями, которые хотелось перемотать, как надоевшее видео. Преподаватель по экономической теории — пожилой мужчина с голосом, способным усыпить даже гиперактивного ребёнка, — бубнил что-то про спрос и предложение, а за окном лениво плыли облака, такие же скучные, как и его лекция. У студентов было только одно желание: побыстрее смотаться домой, завалиться в мягкую кроватку и провалиться в сон без сновидений.       Или, как в случае Тэхёна, — уснуть на плече своего милого Альфы.       Что он в данный момент и делал.       Омега сидел, привалившись к Чонгуку всем телом, положив голову ему на плечо и сонно наблюдая за тем, как чужой аккуратный почерк выводит ровные строчки в тетради. Буквы идеально ложились одна к одной, будто напечатанные, и это размеренное движение ручки по бумаге действовало на Омегу ещё более усыпляюще, чем голос преподавателя.       Глаза жутко слипались, ресницы трепетали, то опускаясь, то снова поднимаясь, чтобы бросить очередной ленивый взгляд на профиль Чонгука. На то, как он хмурит брови, сосредоточенно записывая особо важные тезисы, как покусывает губу, когда преподаватель говорит слишком быстро и, как солнечный луч из окна играет в его волосах, делая их почти золотыми. — Ты так усердно учишься, Пуговка, — пробормотал Тэхён, скорее чтобы не заснуть окончательно, чем для поддержания разговора. Потому что если он заснёт сейчас — не проснётся ведь потом. Так и проспит всю лекцию, а потом Чонгуку придётся тащить его до дома на себе. Что, в принципе, было не самым плохим вариантом развития событий, но Тэхён решил, что сегодня можно и потерпеть. — Надо же кому-то из нас это делать, Тэ, — беззлобно фыркнул Чонгук, не отрываясь от тетради.       Тэхён, вместо того чтобы ответить, чуть сместился и — совершенно без предупреждения — слегка прикусил открытую шею Альфы. Не больно, скорее щекотно, но достаточно ощутимо, чтобы тот дёрнулся. — За что? — тихо ойкнул Чонгук, рука с ручкой дрогнула, оставляя кляксу в тетради. — Захотелось, — просто ответил довольный Омега, сильнее прижимая любимое тело к себе за талию. Его ладонь легла на изгиб чуть выше бедра — туда, где талия Чонгука становилась особенно тонкой. Пальцы собственнически сжались, чувствуя сквозь тонкую ткань футболки тепло чужой кожи. — Ты всегда так вкусно выглядишь, — продолжил Тэхён, понижая голос до интимного шёпота, предназначенного только для ушей его Альфы. — Так и хочется съесть всего.       Он выделил последние слова лёгкой хрипотцой, которая появлялась у него только в особенно откровенные моменты. И этого было достаточно, чтобы по красивой фарфоровой коже Чонгука разлился неконтролируемый нежно-розовый румянец, от которого Тэхёну каждый раз хотелось замурлыкать от удовольствия. Тот дёрнул плечом, делая вид, что пытается сбросить его руку, но на самом деле прижимался ещё теснее. — Не такой уж я и вкусный, — пробурчал он, утыкаясь носом куда-то в район ключицы Тэхёна, чтобы спрятать предательский румянец.       Омега только усмехнулся и открыл рот, чтобы начать очередное разглагольствование на тему того, что вообще-то Чонгук — самый лучший, самый прекрасный и самый лакомый кусочек во всей вселенной, и если кто-то думает иначе, то этот кто-то просто ничего не понимает в жизни, а ещё у него нет вкуса, а ещё он, наверное, пробовал только пресную еду и много-много другого.       Но он не успел.       Наглый, пронзительный звонок ворвался в пространство аудитории. Электрическая трель разнеслась под потолком, оповещая всех и каждого об окончании последней пары.       Аудитория ожила мгновенно — заскрипели стулья, захлопали закрывшееся тетрадки, зашуршали собираемые рюкзаки. Кто-то громко вздохнул с облегчением, кто-то уже обсуждал планы на вечер. Преподаватель на кафедре что-то дописывал в журнале, не обращая внимания на суету.       Чонгук отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть на Тэхёна. Его глаза — шоколадные, тёплые, с золотистыми искорками от падающего из окна света — засияли особой мягкостью, которая появлялась в них только рядом с его Омегой. — Домой? — спросил он, и в этом коротком слове уместилось столько всего, что не описать обычными словами.       Тэхён не долго думал.       Да и что тут думать? — Домой.

✘✘✘

      Коридор гудел, как встревоженные шершни. Это было единственное сравнение, которое приходило Тэхёну на ум каждый раз, когда он оказывался в этом пространстве между лекциями. Гул стоял такой, что, казалось, вибрируют стены. Толпы студентов сновали туда-сюда, сталкивались, расходились, и вновь смешивались в хаотичном броуновском движении.       Кто-то спешил на выход, мечтая поскорее оказаться на свободе. Кто-то, наоборот, прорывался к лестнице, ведущей на верхние этажи, где располагались аудитории для дополнительных занятий. Кто-то просто стоял посередине, тупя в телефон, создавая заторы и получая проклятия от проходящих мимо.       В этом людском потоке и бесконечном водовороте тел и голосов, Тэхён чувствовал себя лоцманом, ведущим свой самый ценный корабль через опасные рифы, так как знал, куда нужно свернуть, где притормозить, а где, наоборот, ускориться, чтобы не попасть в особенно плотное скопление.       Его рука собственнически лежала на талии Чонгука, прижимая его к себе так плотно, словно тот мог раствориться в толпе стоит только ослабить хватку. Каждые пару секунд Тэхён чуть смещал ладонь, слегка надавливая то вправо, то влево, направляя того, уводя от особо резвых студентов, которые вылетали из-за угла, как пушечные ядра, не глядя по сторонам.       Он кожей ощущал податливость тела Альфы. То, как Чонгук доверчиво жмётся к нему, не сопротивляясь этой опеке, не пытаясь вырваться или доказать, что сам справится. Наоборот — Чонгук сам чуть смещался в его сторону, позволяя вести себя сквозь шум и суету, позволяя позаботиться обо всём.       Это чувство наполняло Тэхёна жуткой гордостью.       Где-то глубоко внутри рокотал довольный зверь, который урчал, когда Чонгук впервые ответил на поцелуй. Сейчас он довольно потягивался, наблюдая за тем, как сильный, независимый Альфа позволяет вести себя, как самому драгоценному грузу.       Они почти дошли до лестницы, когда слева раздался знакомый голос: — Тэхён-щи!       Отклик прозвучал неожиданно, вырывая из состояния полной сосредоточенности на Чонгуке. Тэхён непроизвольно поморщился и бросил взгляд в сторону источника звука.       Знакомый сокурсник, с которым они иногда пересекались на парах по физкультуре, махал рукой, пробираясь сквозь толпу. Лицо у него было озабоченное, явно с каким-то вопросом или важной новостью. Он уже открывал рот, чтобы что-то крикнуть, но толпа пока не пускала его ближе.       Тэхён быстро перевёл взгляд на Чонгука, который уже смотрел на него с самой успокаивающей улыбкой, что всегда появлялась, когда Тэхён слишком явно проявлял свою опеку, и говорила: «Всё в порядке, иди». — Я быстро, Пуговка, не заскучай, — коротко бросил он, на секунду сжав бок Альфы, будто этим поставив невидимую метку. Тэхён нехотя убрал руку, делая шаг в сторону знакомого, который зачем-то скрылся за поворотом коридора. На прощание он обернулся, послал любимому быструю улыбку и растворился в людском потоке, уносимый течением студентов.       Чонгук остался стоять на месте, прислонившись спиной к металлическим шкафчикам, чувствуя лопатками ребристую поверхность и исходящую от них прохладу даже сквозь ткань пиджака. Расслабленный взгляд сам собой опустился в пол — на грязноватую плитку, на чужие ноги, снующие туда-сюда.       Из-за этого он и не заметил, как из-за угла, лавируя между студентами, к нему направлялась знакомая фигура. Не заметил чужой душный запах спелых груш, от которого почему-то всегда хотелось чихнуть, принадлежавший Ли Сону — парню Минги.       И именно Сону прямо сейчас шёл прямо к Чонгуку.       На его хорошеньком, но смазливом личике — с пухлыми губками, аккуратным носиком и подведёнными глазами — играла хищная улыбка, от которой у нормальных людей внутри всё сжимается в предчувствии неприятностей. — Ой, Чонгук, это ты? — голосок Сону зазвенел фальшивой сладостью, как прошлогоднее варенье, в которое насыпали слишком много сахара.       Он подплыл вплотную и вторгся в чужое личное пространство с такой наглостью, от которой у любого уважающего себя Альфы должны были бы встать дыбом инстинкты.       Чонгук вздрогнул, резво подняв голову. В его глазах мелькнуло узнавание — и сразу же вслед за ним тень тревоги. Он сжался, вжимаясь спиной в шкафчики сильнее, будто пытался просочиться сквозь металл и стать её частью. — Я… мы просто… — голос предательски дрогнул, и Чонгук ненавидел себя за эту дрожь. — Он отошёл ненадолго. Сейчас вернётся. — Ну-у надо же, — протянул Сону, и его улыбка стала маслянисто шире. Он сделал ещё шаг — и вот между ними уже не осталось вообще никакого расстояния. Только спёртый воздух, пропитанный запахом недозревших груш.       Рука Сону — тонкая, унизанная дешёвыми колечками, которые, наверное, должны были выглядеть стильно, а смотрелись просто безвкусно, — потянулась к груди Чонгука. Палец медленно провёл по лацкану его пиджака, очерчивая линию, спускаясь всё ниже. — А ты ничего такой, если присмотреться, — промурлыкал Омега, разглядывая Чонгука с ног до головы, как дорогую, но почему-то выставленную на распродажу вещь. — Минги говорил, что ты какой-то… дефективный и от тебя за версту несёт неправильностью.       Он сделал небольшую паузу, сделав вид, что о чём-то задумался. — Запах у тебя тоже приятный, — продолжил Сону, и его пальцы коснулись уже не пиджака, а шеи Чонгука, обводя линию челюсти. — Для Альфы, конечно, слабоват, но мне нравится. Такой свежий, не то что от некоторых — потом и тестостероном за версту несёт.       От его прикосновения Чонгука буквально передёрнуло.       Резкая, неконтролируемая судорога прошла по телу. Кожа в месте касания покрылась мурашками от инстинктивного отвращения. Он отдёрнулся назад, но спиной уже упёрся в холодные шкафчики — бежать было некуда. — Чего ты так дёргаешься? — Сону обиженно надул губки, изображая оскорблённую невинность. Но в самих глазах горел азартный огонёк. — Я просто хочу познакомиться поближе. Что в этом такого?       Он приблизился ещё — их разделяли считанные сантиметры. — Тэхён тебя, видимо, совсем задушил своей опекой, — продолжил он, понижая голос до соблазнительного шёпота. — Ходит за тобой хвостиком, дышать не даёт. А может, тебе нужен кто-то более нежный? Кто не будет контролировать каждый шаг?       Его лицо приблизилось к лицу Чонгука вплотную. Губы почти касались щеки, обжигая чужим, слишком сладким дыханием. — Минги, конечно, Альфа что надо, — выдохнул Омега куда-то в район уха, и от этого шёпота по чужой спине пробежал колючий холодок. — Но он такой грубый. Ему только дай — и он возьмёт, не спросит. А я умею быть ласковым.       Рука Сону скользнула ниже — с шеи на плечо, с плеча на грудь, с груди на талию. Пальцы собственнически сжались на тонком изгибе, обманчиво ласково поглаживая. — Хочешь, покажу? — прошептал он, и в этом шёпоте было столько яда, что только одним звуком травит.       Чонгук стоял, вжавшись спиной в металл шкафчиков, и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Пол уходил куда-то вниз, в пропасть, а он проваливался следом, не в силах за что-то ухватиться. Опора исчезла, мир накренился, и единственное, что оставалось реальным — это удушливый запах спелых груш, от которого першило в горле и хотелось кашлять.       Этот запах липко обволакивал, проникая в лёгкие и оседая на языке неприятным послевкусием. Чонгук пытался дышать носом, но спасало это слабо — эти груши были везде.       Грубая наглость этого Омеги, его неприятные прикосновения наряду с лживыми словами — всё это было таким неправильным и чуждым, что мозг Чонгука отказывался обрабатывать ситуацию. Сигналы поступали, но будто натыкались на стену: «Этого не может происходить. Сейчас всё прекратится».       Но ничего не прекращалось.       Где-то глубоко внутри, в самой древней части мозга, должен был взбунтоваться инстинкт. Альфа, которого зажимает чужой Омега — это противоестественно. Тело Чонгука должно было отреагировать само, на автомате: оттолкнуть, зарычать, осадить наглеца, поставить на место, в конце концов.       Но внутри образовалась лишь тошнотворная, тягучая пустота, в которой тонули любые попытки сопротивления; ползучий страх, заполняющий каждую клеточку; и беспомощная растерянность, которая накрывала в семь лет, когда мать говорила: «Ты Альфа, наш маленький защитник», а внутри всё кричало: «Но я не хочу им быть!» — Я… нет… не надо, — жалко выдохнул Чонгук, попытавшись отвести от себя руку Сону. Но движения вышли вялыми и неуверенными, будто он двигался сквозь густой кисель. Силы куда-то ушли, оставив только дрожь в мышцах.       Он не знал, как лучше поступить.       Его с детства вдалбливали, что Омеги — слабые и нуждаются в защите. Их нужно оберегать, за ними нужно ухаживать и ни в коем случае нельзя обижать.       А этот наглый Омега — был точно не тем, кого нужно защищать.       И Чонгук тонул в своём бездействии, в своей неспособности дать отпор, чувствуя себя предателем по отношению к собственной природе. Альфа, который не может защитить даже себя — какой же он после этого Альфа? — Да ладно тебе, не будь букой, — промурлыкал Сону с фальшивой лаской, похожей на подгнивший фрукт, сочящийся отравленным соком.       Вторая рука потянулась к голове Чонгука. Пальцы, унизанные дешёвыми колечками, запутались в мягких тёмно-карих прядях, накрутили прядь на палец и слегка дёрнули, будто Чонгук был игрушкой, которую можно взять с полки и поиграть. — Ты такой милый, когда теряешься, — продолжил Сону, разглядывая свою жертву с довольной улыбкой. — Мне даже Минги не нужен будет, если ты согласишься меня развлекать. Я могу променять своего Альфу на такого… — он сделал паузу, по-змеиному смакуя, — неправильного.       Чонгук сильно, до цветных кругов перед глазами, зажмурился. Если не видеть — может быть, всё происходящее исчезнет? Возможно, это просто кошмар, и он сейчас проснётся в своей постели, рядом с тёплым боком Тэхёна, и всё будет хорошо?       Но приторный запах с отвратительными прикосновеними никуда не делись. И тошнота, подкатывающая к горлу тяжёлым комом, тоже никуда не делась.       Тело била мелкая, противная дрожь, которая пробирала до костей, несмотря на то, что в коридоре было тепло. Чонгук хотел позвать Тэхёна. Имя уже было на губах, готовое сорваться криком.       Но голос предательски сорвался.       Застрял колючим, сухим комом, который невозможно было ни проглотить, ни вытолкнуть наружу, где-то в горле. Чонгук открыл рот, попытался выдохнуть, но ничего не вышло.       Ему казалось, что пространство вокруг схлопнулось, стоило услышать: — А, точно, — вдруг сказал Сону, и в его интонации появилось что-то новое — притворное удивление, смешанное с насмешкой. — Ты же любишь быть снизу.       Слова упали на пол коридора, как тяжёлый камень в стоячую воду.       Чонгук почувствовал, как внутри него что-то оборвалось.       Сначала исчезли звуки.       Гул голосов, шаги, шорох одежды, далёкий смех — всё это растворилось в нарастающем высоком тонком звоне в ушах. Звук, которого нет в природе, который рождается только в голове, когда психика не выдерживает.       Потом исчезла картинка по краям.       Периферическое зрение отключилось, сузив мир до тоннеля. В конце этого тоннеля было одно — самодовольное лицо Ли Сону с его приторной улыбочкой на слишком пухлых губках и с маслянистыми глазами, в которых горел азарт.       Исчезли бегающие туда-сюда мысли, что пытались искать выход, придумывая, как выкрутиться. Они просто… выключились, будто кто-то щёлкнул рубильником, заставив всё кануть в темноту.       Исчезло какое-никакое жалкое подобие сопротивления, которое ещё теплилось где-то в груди, но окончательно погасло.       Чонгук перестал чувствовать своё тело — всё стало чужим, ватным, не его. Чужие прикосновения больше не ощущались — просто давление где-то на периферии, не имеющее значения.       Он не то чтобы скрывал.       Нет, он просто не выставлял напоказ. То, что происходило между ним и Тэхёном наедине, когда за ними закрывалась дверь их маленькой квартиры, когда никто не видел, как по сути сильный Альфа, что должен был доминировать и вести, тает в руках своего Омеги, отдавая ему контроль и власть, позволяя быть ведомым.       Это было их личное, сакральное дело.       Но слышать это вот так от постороннего, произнесённое с таким грязным, якобы понимающим подтекстом…       Это было похоже на то, как если бы с Чонгука полосками содрали кожу и выставили голым на всеобщее обозрение — с пульсирующим мясом, с дрожащими нервами, со всем тем, что должно быть спрятано глубоко внутри. Каждое слово Сону резало скальпелем, покрытым кислотой, разъедающей последние слои защиты.       Рука Омеги, всё ещё лежащая на его талии, стала ещё более липкой, как склизкое щупальце ядовитой медузы. Чонгук чувствовал каждое прикосновение этих пальцев и от этого хотелось вывернуться наизнанку, содрать с себя кожу в том месте, где его касались, лишь бы избавиться от этого омерзительного ощущения.       Но он не мог пошевелиться.       Тело отказывалось подчиняться. Мышцы превратились в желе, кости — в вату, позвоночник — в студень. Он просто стоял, вжавшись спиной в холодные шкафчики, и чувствовал, как предательски мелко дрожат колени, готовые подогнуться в любой момент, а как горло сжимает тугой, болезненный, не позволяющий сделать нормальный вдох, спазм. Воздух проходил рывками, со свистом, оставляя чувство удушья.       Сону, заметив, что Альфа превратился в безвольную куклу, которая теперь не сопротивляется, довольно хмыкнул. Его блеснули победным огоньком. Этот Альфа — пустое место, тряпка, которую можно брать голыми руками и пользоваться так, как хочется.       И Сону подался вперёд.       Его лицо приблизилось к лицу Чонгука, губы сложились в трубочку, готовые прильнуть к этим припухшим губам, которые наверняка такие же безвольные, как и сам этот неправильный Альфа. Он уже предвкушал сладкую, пьянящую победу, над этим высокомерным Тэхёном, которого он на дух не переносит.       Но ему помешали.       Сильная рука вцепилась сзади в ворот его рубашки, которую Сону особенно любил за то, как она подчёркивала его тонкую талию, и рванула назад с такой немыслимой, нечеловеческой силой, что Омега не просто отлетел — он физически оторвался от пола, пролетел добрых полметра по воздуху и грохнулся на грязный кафель коридора, кубарем покатившись под ноги шарахнувшимся в стороны студентам.       Больно ударившись локтем — так, что искры из глаз посыпались, — и коленом, которое кажись хрустнуло, Сону взвыл скорее от унижения, чем от боли. — Какого хрена?! — взвизгнул он тонко, по-бабьи, поднимая голову и уже открывая рот, чтобы выдать порцию яда тому идиоту, который посмел к нему прикоснуться.       И осёкся.       Над ним нависал Тэхён, которого Сону всегда считал просто высокомерным красавчиком — одним из многих, кого природа наградила внешностью, но обделила чем-то важным. Омега, пусть и не совсем ординарный со сложным характером, но всё же Омега. Ничего особенного.       Только вот сейчас этот Омега выглядел как воплощение самой смерти.       Его обычно чуть насмешливые тёмно-зелёные глаза, что привлекали внимание своей необычностью, — превратились в две ледяные бездны. В них не было ни капли искры жизни, ничего, кроме абсолютного, безжалостного пламени, которое обычно зажигается в глазах хищника, выбравшего жертву и прикидывающего, с какой кости начать трапезу.       Ноздри Тэхёна раздувались, жадно втягивая воздух. Он по-звериному нюхал, сканируя запахи, отделяя чужой, грушевый, приторный запах Сону от родного, дождевого, хвойного запаха Чонгука.       И то, что он чувствовал, судя по всему, приводило его в ещё большую ярость.       Сону попытался встать. Руки упёрлись в грязный кафель, колено уже оторвалось от пола, мышцы напряглись, готовясь к рывку…       И замерли.       Потому что взгляд Тэхёна, устремлённый на него сверху вниз, был таким, что любое движение казалось самоубийством.       Это не был просто гнев. Это было нечто более древнее, более страшное. В этом взгляде читалась абсолютная, непоколебимая готовность убивать прямо здесь и сейчас. И плевать на последствия.       Сону вдруг с ужасающей ясностью осознал: если он сделает резкое движение, Тэхён действительно прикончит его. Голыми руками и без тени сомнения. И никто — ни зеваки по краям коридора, ни охрана, которая, конечно же, не появится вовремя, — никто не успеет вмешаться.       И Сону послушно застыл, не смея даже дышать полной грудью.       Тэхён же смотрел на эту жалкую, скорчившуюся у его ног фигуру — на смазливое личико, покрытое неровными пятнами тонального крема, на дрожащие губы, на глаза, в которых плескался животный ужас, — и чувствовал, как внутри закипает обжигающая лава.       Не ревность, нет, это слово было слишком ограниченным для того, что сейчас творилось у него в груди. Ревность, по его глубокому убеждению, предполагала сомнение в партнёре, неуверенность в его чувствах. У Тэхёна не было сомнений в Чонгуке. Ни капли.       Это было другое.       Чистая, первобытная, не знающая границ ярость собственника.       На его территорию вторглись. Посмели переступить черту, которую никто, ни один живой организм не имел права переступать без приглашения. Посмели тронуть то, что принадлежит только ему ещё с того момента, как Чонгук впервые посмотрел на него своими шоколадными глазами в той аудитории.       А этот ничтожный Омега со своим отвратным запахом гнилой груши, вызывающим только тошноту, посмел запустить свои липкие пальцы в его Альфу. Посмел прикоснуться к тому, что принадлежит ему. Посмел напугать его Чонгука.       Тэхён бросил быстрый взгляд в сторону — туда, где у шкафчиков всё ещё стоял Чонгук, вжавшись спиной в металл, и вид у него был такой, что у Тэхёна внутри всё переворачивалось от смеси ярости и желания защитить.       Краем глаза он видел, что коридор опустел не до конца. Несколько самых любопытных или самых безрассудных зевак замерли на почтительном расстоянии, наблюдая за разворачивающейся драмой.       Но Тэхёну было плевать.       Пусть смотрят, запоминая каждую деталь, и наглубо запечатлеют в своей памяти эту сцену, чтобы потом, при любой возможности, рассказать всем, кто хотя бы подумает приблизиться к Чонгуку.       Он медленно, с текучей грацией хищника, приблизился к Сону и навис над ним так, что тому пришлось запрокинуть голову, чтобы видеть его лицо — потому что если не видеть, то страх становится только сильнее.       Свет от ламп дневного освещения падал сверху, делая лицо Тэхёна ещё более пугающим. Резкие тени залегли под скулами, превратив их в острые лезвия. Глаза ушли в тень, оставив только два холодных огонька где-то в глубине. Губы — плотно сжатые, побелевшие от напряжения — стали одной тонкой линией. — Предупреждаю один раз, — голос Тэхёна зазвучал опасно тихо.       Каждое его последующее слово ронял отдельно, с расстановкой, давая каждому упасть в тишину, как камни в могилу: — Этот. Альфа. Мой. Ещё раз подойдёшь к нему ближе, чем на метр — я вырву твои лёгкие через рот, мелко их нарежу…       Сону сглотнул. Кадык дёрнулся, но горло было сухим, как пустыня. — …и скормлю бродячим котам.       И улыбка — тонкая, страшная, не предвещающая ничего хорошего.       Сону побледнел так, что его тональный крем, идеально маскирующий все несовершенства, проступил неровными, уродливыми пятнами. Розовато-бежевые разводы на побелевшей коже смотрелись отвратительно, делая его похожим на клоуна-неудачника.       Он попытался что-то сказать. Открыл рот, набрал воздуху… Но из горла вырвался только сдавленный, сиплый хрип. Слова умерли, так и не родившись, задохнувшись в ужасе. — А если сделаешь ему больно…       Тэхён медленно наклонился ниже, как в кошмарном сне. Вкрадчивый Шёпот зазмеился прямо в ухо смазливого Омеги, проникая в мозг, минуя все барьеры, заставляя каждую клеточку тела кричать от животного ужаса: — …я сделаю так, что тебя не опознает даже родная мать.       Он выдохнул это прямо в ухо, и от этого выдоха по спине Сону пробежал такой холод, будто его окатили жидким азотом.       Тэхён выпрямился с чувством собственного превосходства, которое невозможно было подделать. Окинул скорчившуюся у его ног фигуру брезгливым, уничтожающим взглядом, каким смотрят на прилипшую к подошве жвачку — с отвращением и лёгкой досадой, что теперь придётся отскребать. — Усёк, мразь?       Голова Сону судорожно заходила ходуном, как у китайского болванчика. Плечи тряслись мелкой противной дрожью, пальцы, унизанные дешёвыми колечками, судорожно скребли по полу в поисках опоры, которой не было.       От его былой наглости не осталось и следа.       Сейчас это был просто перепуганный Омега, который только что заглянул в бездну и увидел там своё собственное отражение. Тот, кто осознал, что игра, в которую он так лихо ввязался, могла стоить ему не просто репутации, а жизни.       Тэхён, удостоверившись, что угроза возымела действие — и этот ничтожный червяк больше не посмеет даже дышать в сторону его Альфы — резко развернулся. В два размашистых шага он преодолел расстояние, отделявшее его от Чонгука, который всё ещё стоял на месте, ни на миллиметр сдвинувшись.       Тело его сотрясала крупная, неконтролируемая дрожь такой силы, что, казалось, вибрировал сам воздух вокруг. Плечи ходили ходуном, руки безвольно висели вдоль тела, пальцы мелко подрагивали.       Глаза были так широко раскрыты, что радужка казалась окружённой белым со всех сторон. Но взгляд был направлен куда-то вглубь себя, в ту чёрную пустоту, которая образовалась там после слов Сону. Взгляд человека, который ушёл в себя и не может найти дорогу обратно.       Тэхёну показалось, что его сердце разрывают на части. — Чонгук-а, — его голос изменился мгновенно, став мягким и настойчиво нежным, которая не терпит возражений, но при этом не давит.       Он осторожно, почти благоговейно взял лицо своего Альфы в ладони. Пальцы легли на бледные, холодные, как у покойника, скулы. Большие пальцы осторожно провели по выступающим косточкам, заставляя Чонгука медленно, с трудом фокусировать взгляд. — Смотри на меня, — Тэхён говорил тихо, чтобы не спугнуть. — Только на меня.       Он чуть надавил пальцами, фиксируя взгляд. — Ты в безопасности. Слышишь? Я здесь — рядом. И никому — слышишь, никому — не дам тебя обидеть.       Большие пальцы ритмично продолжали гладить бледные скулы, стирая невидимые, но такие реальные следы чужих прикосновений, маслянистый взгляд и грязные слова. Тэхён чувствовал, как под его ладонями крупная, сотрясающая всё тело вибрация сменяется более мелкой, и возвращается фокус в любимые шоколадные глаза. Сначала зрачки дёрнулись, пытаясь поймать точку опоры. Потом медленно, как в тумане, сфокусировались на лице Тэхёна. И в этом взгляде появилось что-то, чего не было минуту назад — узнавание. — Тэ… — выдохнул он одними губами, без звука.       Тэхён, повинуясь древнему, как мир, зову, который был сильнее любых рациональных доводов, мягко, но настойчиво притянул Чонгука к себе. Одна рука легла на затылок, пальцы зарылись в мягкие, тёмно-карие пряди, прижимая и не давая отстраниться. Другая рука обвилась вокруг тонкой талии, вжимая Альфу в себя так плотно, что между их телами не осталось ни миллиметра воздуха.       И бережно уткнул лицо Чонгука в изгиб своей шеи. Туда, где под тонкой, нежной кожей билась жилка запаховой железы — самый интимный, самый уязвимый участок тела Омеги, доступ к которому открыт только самому близкому человеку.       Тэхён открылся перед Чонгуком полностью. — Дыши, — прошептал он, гладя того по волосам длинными, успокаивающими движениями. — Просто дыши. Я буду рядом и никуда не уйду.       И Чонгук вдохнул.       Сначала судорожно, рвано, как человек, которого только что вытащили из воды. Воздух ворвался в лёгкие, но вместе с ним пришёл пряный аромат печёного яблока — такой домашний и уютный, что на миг Чонгуку показалось, будто он снова стал ребёнком, который спрятался от грозы в объятиях самого родного человека. Карамельная корочка, сладкая мякоть, что-то до боли знакомое, напоминающее о безопасности.       Но к яблочной сладости примешивалась нота ветивера — запах корней старого дерева, уходящих глубоко в почву, цепляющихся за скальные породы, дающих опору и защиту. Запах того, кто никогда не отступит и не предаст.       Вместе они создавали кокон — невидимую, но абсолютно реальную защиту, которая окутывала Чонгука со всех сторон. Просачивалась сквозь поры, проникала в кровь, текла по венам вместе с каждым ударом сердца, успокаивая разбушевавшиеся нервы и вытесняя омерзение от чужих прикосновений.       Феромоны Тэхёна работали безотказно, потому что Чонгук чувствовал, как дрожь постепенно отпускает тело, мышцы перестаёт сводить судорогой, дыхание выравнивается, становясь ровным. Он прижимался всё сильнее и вдыхал всё глубже, позволял этому запаху стать единственной реальностью в образовавшемся внутреннем хаосе.       Руки Чонгука, до этого безвольно висевшие вдоль тела, медленно поднялись и вцепились в футболку Омеги на спине. Комкая ткань, сжимая пальцы до побелевших костяшек, он держался за него, как за единственный якорь в штормовом море.       Толпа зевак, собравшаяся поглазеть на разворачивающуюся драму, всё ещё топталась неподалёку. Они стояли на почтительном расстоянии — достаточно далеко, чтобы не попасть под горячую руку, но достаточно близко, чтобы не пропустить ни одной детали. Человек десять-пятнадцать, раскрывших рты в беззвучном «вау», вытягивающих шеи, как гуси, переминающихся с ноги на ногу в нетерпеливом ожидании продолжения спектакля. Кто-то уже держал телефон наготове, надеясь заснять что-то по-настоящему скандальное. Кто-то перешёптывался, прикрывая рот ладошкой, но шёпот был таким громким, что долетал до ушей Тэхёна отдельными словами: «…с ума сошёл?», «…Омега, а ведёт себя…», «…вызвать охрану?», «…ни за что…».       Тэхён медленно, не убирая лица Чонгука от своей шеи — не разрывая этот спасительный контакт, — поднял голову и обвёл толпу тяжёлым взглядом с таким концентрированным презрением, что, казалось, температура воздуха в коридоре упала на пару градусов. В нём адским огнём пылало недвусмысленное предупреждение, которое читалось без слов, на уровне инстинктов:       «А ну убрались отсюда по-хорошему, пока я не занялся и вами тоже».       Ему не нужно было ничего говорить вслух, так как в этом не было необходимости. Эффект был мгновенным.       Люди засуетились, как муравьи, в чей муравейник сунули палку, и врассыпную начали рассасываться буквально на глазах, как тараканы от внезапно вспыхнувшего света. Один нырнул в лестничный проём, громко топая по ступенькам. Другой припустил к выходу из коридора, делая вид, что катастрофически спешит на пару, хотя до следующей лекции было ещё полчаса. Третий просто развернулся и быстро зашагал прочь, вжимая голову в плечи.       Ли Сону, всё ещё бледный и трясущийся, подхватился с пола с грацией подстреленного зайца. Его колени дрожали, руки тряслись, тональный крем на лице окончательно растёкся некрасивыми пятнами. Он не смел поднять глаза — боялся снова встретиться с этим взглядом и страшась, что Тэхён передумает и всё-таки решит довести угрозу до конца. Спотыкаясь на ровном месте, едва не роняя свою деревянную, плохо слушающуюся тушку, он бросился прочь, врезался плечом в угол, взвизгнул и скрылся за поворотом, оставив после себя только приторный шлейф грушевого запаха.       Коридор, наконец-то, опустел.       Тэхён коротко выдохнул, позволяя себе наконец расслабиться. Напряжение, державшее его мышцы в стальном корсете последние несколько минут, начало понемногу отпускать. Плечи опустились, челюсть разжалась, складка между бровей разгладилась.       Он крепче обнял Чонгука, прижал к себе ещё теснее — если это вообще было возможно, — чувствуя, как под его руками постепенно перестаёт дрожать родное тело, а мышцы, сведённые судорогой, начинают расслабляться, доверчиво отдаваясь в его руки.       Чонгук просто обмяк, как тряпичная кукла, перестал держать себя, позволил всей тяжести своего тела лечь на Омегу, позволил себе быть уязвимым. — Всё хорошо, — шептал Тэхён, и его голос звучал как самая красивая музыка в мире. Пальцы нежно поглаживали длинными, успокаивающими движениями, от макушки к затылку, от затылка обратно к макушке, тёмно-карие волосы. Они путались в мягких, шелковистых прядях, массировали кожу головы, спускались ниже, к шее, и снова поднимались. — Я никуда не уйду, — продолжал он, как клятву. — Я всегда рядом. Слышишь?       Он почувствовал, как Чонгук едва заметно, скорее угадываемым, чем реальным, движением, носом потираясь о его шею, глубоко вздыхая. — Никто тебя больше не тронет. Я не позволю. Теперь ты в полной безопасности, мой хороший, — слова лились рекой, не прекращаясь. Тэхён говорил и говорил, потому что знал: сейчас Чонгуку нужно, чтобы кто-то заполнял тишину, не давая мыслям снова уйти в чёрную пустоту. — Мой любимый, — шептал он, касаясь губами виска. — Мой Альфа. Самый лучший, самый красивый, самый мой.       Чонгук неконтролируемо вздрогнул при слове «Альфа», но Тэхён тут же погладил его по голове сильнее, переключая внимание. — Ты в полной безопасности, Пуговка, — повторил он, и в этом обращении было столько тепла и всепоглощающей любви, что любое другое слово показалось бы лишним.       Он продолжал говорить всё, что приходило в голову — ласковые прозвища, бессвязные признания, просто звуки, которые должны были утешить, дать понять, что кошмар закончился и можно выдохнуть, ничего не боясь.       Они стояли так, наверное, целую вечность. Или всего несколько минут.       Время потеряло значение. Оно текло где-то там, за пределами их маленького пузыря, подчиняясь своим законам, но внутри этого пузыря существовала только вечность и они двое в пустом коридоре, соединённые надёжным объятием и умиротворяющим запахом печёного яблока с ветивером.       Лампы гудели ровно, заливая пространство мягким, ненавязчивым светом. Где-то далеко хлопнула дверь, прозвучал приглушённый смех, прошуршали шаги — обычная университетская жизнь продолжалась, но здесь, в этом углу, время застыло.       Наконец Чонгук шевельнулся.       Движение было едва заметным — сначала дрогнули пальцы, всё ещё вцепившиеся в рубашку Тэхёна на спине. Они чуть ослабили хватку, позволяя ткани расправиться. Потом Чонгук так глубоко вздохнул, будто пытался наполниться Тэхёном до самого дна, в последний раз вобрать в себя этот спасительный, успокаивающий аромат. И медленно, очень медленно, отстранился ровно настолько, чтобы поднять голову и посмотреть Омеге в глаза.       Тэхён замер, поймав этот взгляд.       Глаза Чонгука были красными и влажными — слёзы, которые он даже не заметил, когда они текли. Ресницы слиплись, под глазами залегли тёмные тени. Но главное — взгляд стал осмысленным. В них вернулся свет.       На бледных щеках — влажные дорожки, которые Тэхёну захотелось стереть и убрать все следы этой боли. Покрасневшие, искусанные до крови в попытке сдержать рвущиеся наружу эмоции, губы. Нижняя особенно пострадала — видимо, Альфа впивался в неё зубами, пытаясь не закричать и не показать свою слабость. — Прости… — выдохнул Чонгук, и его голос сел, прозвучав так жалко и надломленно, что у Омеги внутри всё перевернулось. — Прости меня.       Тэхён не понимал.       За что простить?       Он ожидал чего угодно. Внутренне готовился к разным вариантам развития событий, прокручивал в голове возможные сценарии.       Слёзы — да, они уже были, и это нормально, что порой их нужно выпустить, даже самым сильным людям. Благодарность — тоже возможный вариант, хотя Тэхён считал, что благодарить не за что, это его естественное состояние — защищать своего Альфу. Истерику — нервный срыв, крик, даже агрессию, направленную на себя или на него. Тело после такого стресса могло выдать любую реакцию.       Но извинения… — Прости, — снова выдохнул Чонгук дрожаще, разбиваясь на осколки, как тонкое стекло, упавшее на каменный пол. Его глаза, и без того красные и влажные, наполнились новой порцией слёз, которые он отчаянно пытался сдержать, но они всё равно скатывались по бледным щекам, оставляя мокрые дорожки. — Я… я должен был… — он судорожно сглотнул, пытаясь протолкнуть проклятый ком дальше, чтобы продолжить говорить. — Я Альфа, я должен был дать отпор, оттолкнуть его, заставить убраться, вмазать ему, в конце концов, чтобы неповадно было, а я просто…       Руки Чонгука, всё ещё сжимающие рубашку Тэхёна, задрожали с новой силой. Пальцы побелели от напряжения, впиваясь в ткань, как в спасательный круг. — Я просто стоял, — выдохнул он, и в этом выдохе было столько отвращения к себе, столько презрения, что Тэхёну физически стало больно это слышать. — Как бестолковый истукан, которому как будто… как будто мне это нравилось…       Последние слова он выдавил с таким отчаянным ужасом от одной только мысли, что тот мог так подумать, что сердце самого Омеги сжалось в тугой, болезненный узел. Глаза Чонгука расширились ещё больше, в них плескалась настоящая паника от того, что его любимый мог неправильно истолковать его оцепенение. — Мне не нравилось! — чуть ли не выкрикнул он, хватая Тэхёна за рукав с такой силой, будто от этого зависела его жизнь. — Пожалуйста, не думай так! Мне было противно, мерзко и тошно от него, от его запаха, рук, слов, но я не мог… я не смог…       Голос сорвался на жалкий всхлип, полный такой беспомощности, что у Тэхёна внутри в который раз всё перевернулось. — Прости меня, — Чонгук уже не пытался сдерживать слёзы, они текли ручьём, заливая щеки, капая на рубашку, образовывая мокрые пятна, на которые никто не обращал внимания. — Прости, что я такой слабый Альфа, который не может защитить даже себя. Что тебе приходится… что ты должен меня защищать, как будто я беззащитная принцесса из дурацких сказок. Прости, что я сломанный, что во мне нет ничего от нормального Альфы, что я просто… — Чонгук.       Всего одно слово. Но в нём было столько силы вперемешку с непоколебимой уверенности, что Чонгук замер на полуслове, подняв на него мокрые, виноватые, полные такой боли глаза, что у Тэхёна внутри всё закипело от желания разорвать обидчика голыми руками.       В огромных, шоколадные, сейчас распухших от слёз, с покрасневшими белками, с тёмными кругами от усталости и пережитого стресса, глазах плескалось столько самоуничижения, столько неверия в собственную ценность, что это было физически невыносимо видеть. — Ещё хоть раз скажешь про себя что-то плохое, — Тэхён говорил медленно, чеканя каждое слово, глядя прямо в эти несчастные, но любимые глаза, — я очень обижусь.       И прежде чем на лице Чонгука отразилось новое, ещё более глубокое чувство вины от того, что он разозлил своего возлюбленного своей слабостью, прежде чем он успел открыть рот для очередных извинений, — Тэхён притянул его к себе и поцеловал.       Это был поцелуй-немедленно-выбей-весь-этот-бред-из-своей-прекрасной-головушки.       Тэхён впивался в губы Чонгука с таким напором, что у того действительно перехватило дыхание. Никакой нежности и прелюдий — сразу на полную мощность с требованием полной капитуляции. Он целовал жёстко, требовательно, так, чтобы отключить мозг и, выбив все ненужные мысли, подчистую уничтожить весь этот ядовитый поток самобичевания, который лился из Чонгука последние несколько минут.       Губы Омеги вдавливались в губы Чонгука с такой силой, что было почти больно — но это была та боль, которая лечит, которая вырывает из омута, которая возвращает к реальности. Нижняя губа Чонгука, и без того искусанная, оказалась не больно, но ощутимо зажата между зубами Тэхёна.       Его язык властно раздвинул губы Альфы, вторгаясь внутрь без спроса просто беря то, что принадлежит ему по праву. Он заполнял собой рот Чонгука, хозяйничал, перекрывал доступ к любым другим ощущениям, кроме него самого. Альфа ахнул прямо в поцелуй, но звук утонул, не успев родиться. Растворился где-то между их губами, превратившись в тихий, беспомощный стон, который полоснул острым удовольствием по нервам Тэхёна, проглотившего его, как самый драгоценный нектар.       Руки Чонгука, всё ещё судорожно сжимавшие рукав Тэхёна, медленно ослабли. Пальцы, минуту назад впивавшиеся в ткань с силой утопающего, безвольно повисли вдоль тела. Чонгук больше не мог держаться.       Колени подогнулись, как будто кости в ногах вдруг превратились в кисель. Если бы Тэхён стальной хваткой не держал его так крепко за талию, то он бы сполз по стене шкафчиков на грязный кафельный пол и растёкся бы лужицей у ног своего Омеги, и это было бы… правильно. Именно так, как должно быть.       Омега целовал его яростно, словно разожглась целая война с демонами в голове Чонгука, с его неуверенностью во главе с проклятым комплексом «неправильного Альфы». Тэхён вкладывал в поцелуй всю свою любовь и непоколебимую веру в этого человека.       Язык двигался властно, выметая из головы Чонгука всю дурь, все эти идиотские, навязанные обществом мысли о том, что он недостаточно хорош, недостаточно «Альфа». Выметал их, как метла выметает мусор из чистого дома, без сомнений. Губы выжигали своим напором липкое чувство вины. Оно таяло, превращаясь в ничто под этим натиском. Сомнения рассыпались в прах, не выдерживая атаки. Самобичевание, которое минуту назад разъедало душу Альфы, как кислота, было вышвырнуто вон, без права на возвращение.       И Чонгук впервые за последние, казалось, бесконечные минуты перестал корить себя за то, в чём не был виноват.       Мозг отключился. Все «должен» и «обязан» — всё исчезло, смытое мощным потоком ощущений. Осталось только тепло любимого тела, искренние чувства и он — Тэхён.       Почувствовав, что Альфа окончательно обмяк в его руках, Тэхён сменил тактику.       Напор ушёл так же внезапно, как и появился, сменившись чем-то совершенно иным. Чем-то глубоким и тягучим, как тёплый мёд, который льётся медленно, смакуя каждый миллиметр пути. Теперь его губы двигались медленно. Они больше не атаковали, а ласково смаковали каждый миллиметр чужих губ, со всеми складочками и трещинками.       Тэхён отпустил рот Чонгука ровно настолько, чтобы они оба могли перевести дыхание, и тут же вернулся, не давая паузе затянуться, а мыслям снова заползти в голову Альфы. Провёл языком по нижней беззащитной губе, чуть прикусив её, и тут же зализал место укуса, извиняясь.       Каждым движением губ он говорил:       Ты мой.       Губы собственнически накрывают губы.       Только мой.       Язык касается нёба, оставляя невидимую метку.       Всегда будешь моим.       Руки сжимаются крепче, стирая последние крупицы сомнения.       И всё, что произошло, ничего не значит.       Поцелуй становится глубже, вытесняя последние воспоминания о чужих прикосновениях.       Ты понял?       Чонгук понял.       Он выдохнул в губы Тэхёна долгий, судорожный выдох — такой глубокий, что, казалось, из лёгких вышли не только остатки воздуха, но и все остатки страха, все крохи стыда и все ошмётки вины, которые копились там годами. Этот выдох утонул где-то между ними, растворился, унося с собой всю ту черноту, что поселилась в душе Чонгука после слов и прикосновений Сону.       Его руки, что минуту назад безвольно висели вдоль тела, как плети, наконец ожили. Неуверенно, с заминками, будто заново учились двигаться, потянулись вверх, к единственному источнику тепла и света в этом коридоре.       Они обвили шею Тэхёна. Пальцы зарылись в мягкие, чуть влажные от пота волосы на затылке. Чонгук чувствовал каждую прядь движение собственных пальцев, и это ощущение возвращало его к реальности лучше любых слов.       Он робко ответил на поцелуй. Язык Альфы несмело коснулся языка Тэхёна, сплетаясь с ним в тягучем танце, который могли исполнить только они вдвоём. Губы задвигались в унисон, повторяя ритм, заданный Омегой. Дыхание снова сбилось, но теперь не от страха, а от желания ответить на чувства.       Когда они оторвались друг от друга, чтобы сделать необходимый глоток воздуха, без которого тело отказывается существовать дальше, Чонгук посмотрел на Тэхёна совершенно другими глазами. Красными — да, следы слёз ещё не сошли, белки всё ещё были воспалены. Припухшими — веки опухли, ресницы слиплись, под глазами залегли тени. Но ясными. В них не было той ужасной, гложущей тени вины, что была минуту назад. Не было самобичевания. Не было «я недостаточно хорош». Были только эмоциональное истощение и безграничное доверие к человеку напротив. — Я… — начал было Чонгук, и в этом одном звуке уже слышалось начало очередного «прости», готового сорваться с губ.       Но Тэхён не дал продолжить, приложив палец к его ещё больше распухшим губам, не давая вырваться наружу очередному потоку извинений. — Если ты сейчас снова скажешь «прости», — мягко начал Тэхён, но с серьёзными нотками. В его глазах плясали тёплые искорки, которые появлялись только когда он смотрел на Чонгука и говорили только бесконечное «Какой же ты у меня дурашка, но я тебя люблю именно таким». — Я разозлюсь, — продолжил Тэхён, и палец на губах чуть надавил для убедительности. — Очень. И тебе это не понравится. Я буду долго и нудно объяснять тебе, какой ты замечательный, перечисляя все твои достоинства по порядку.       Чонгук моргнул. Раз. Другой. Третий.       Информация поступала в мозг, обрабатывалась и кое-как переваривалась. И вдруг — неожиданно даже для самого себя, — уголки его губ неуверенно дрогнули, словно пробуя, разрешено ли ему вообще сейчас улыбаться, Чонгук улыбнулся. Едва заметно, но это была самая живая улыбка из всех, что Омега видел за последние полчаса.       Тэхён выдохнул с таким облегчением, будто с его плеч сняли бетонную плиту. Улыбка Чонгука была для него дороже любых слов благодарности. Потому что она значила, что его Альфа возвращается и что всё будет хорошо. — Вот так-то лучше, Пуговка, — прошептал он, чувствуя, как собственное сердце наконец перестаёт колотиться как бешеное и входит в нормальный ритм. Он наклонился и благоговейно, как касаются святыни, коснулся губами лба Чонгука. — А теперь пошли домой, — сказал он, отстраняясь ровно настолько, чтобы видеть глаза Альфы. — С меня — твой любимый рамён. С двойной порцией креветок, как ты любишь. И тот сериал, про который ты говорил на прошлой неделе — про детектива и его напарника, помнишь? Я даже нашёл время скачать все серии.       Его слова сопроводились квадратной улыбкой, от которой у Чонгука внутри всегда всё таяло. — С тебя — обещание больше никогда не извиняться за то, в чём ты не виноват. Идёт?       Чонгук смотрел на него — на это лицо, такое любимое и родное. На тёмно-зелёные глаза, в которых плескалась вся вселенная. На квадратную улыбку, способную растопить любой лёд. На руки, которые держали его так крепко и так нежно одновременно.       И кивнул, прижимаясь щекой к груди Тэхёна, слушая ровное, убаюкивающее биение любимого сердца — тук-тук, тук-тук, тук-тук, — он чувствовал, как внутри разливается тепло, а мир снова обретает краски. — Идёт.

✘✘✘

      Рамен и сериал отменились в ту же секунду, как только за парнями захлопнулась дверь их общей квартиры.       Щелчок замка, поворот ключа, лёгкий скрежет задвижки — прозвучали в тишине прихожей как выстрел стартового пистолета, давшего сигнал к началу чего-то гораздо более важного, чем ужин и экранное время.       Как только последняя обувь коснулась пола, Тэхён резко развернул Чонгука к себе лицом, не оставляя пространства для манёвра. Одним движением он прижал его спиной к твёрдой стене прихожей. Руки легли по обе стороны от головы Чонгука, замыкая в кольцо, не давая возможности отстраниться, и впился в его губы с голодом, который копил весь этот долгий, мучительный день.       Этот голод зрел в нём с того самого момента, как он увидел своего побелевшего Альфу с отсутствующим взглядом, направленный в никуда, вжавшегося спиной в металлические шкафчики в коридоре университета.       Он хотел стереть с него до единого чужие прикосновения. Заменить их своими и показать самым прямым и самым честным способом, что Чонгук имеет право быть любым.       Даже тем, кто принимает, а не даёт.       Особенно таким.       И сейчас Тэхён собирался доказать, что это доверие оправдано. Что его Альфа сделал правильный выбор.       Чонгук ахнул от неожиданности, когда его спины коснулась прохладная стена. Но короткий, удивлённый «ах» тут же был проглочен жадным ртом Тэхёна. Звук умер, не успев родиться, растворился где-то между их губами, превратился в тихий, сдавленный выдох, который Омега втянул в себя, как самый драгоценный ресурс.       Его язык ворвался в рот Чонгука без предупреждения, сразу начав хозяйничать. Он исследовал каждый уголок, касался нёба, дразнил чужой язык, заставляя его отвечать, вовлекая в эту игру без правил. Он пробовал своего Альфу на вкус — и находил его всё таким же родным, несмотря на привкус засохших слёз.       Потребовалась всего короткая секунда, чтобы Чонгук осознал: это Тэхён.       Не чужой человек, что дарит липкие, омерзительные ощущения, от которых хочется вымыться до скрипа. Не Сону со своим приторным грушевым запахом и маслянистыми глазами.       Это его Тэхён. Его прекрасный, сильный, невероятный Омега. Тот, чей запах стал для него синонимом дома, безопасности и любви. Тот, кому можно позволить всё.       И тело Чонгука расслабилось мгновенно. Мышцы, ещё минуту назад напряжённые до состояния каменных, повинуясь глубинному инстинкту, размякли. С ним можно быть даже таким — тем, кто подчиняется и, не стесняясь своей податливости, не обязан быть сильным каждую секунду, имея право на слабость.       Глаза Чонгука прикрылись, как шторы, опускающиеся на сцену после долгого спектакля. Длинные, пушистые ресницы, которым завидовали Омеги в университете, опустились на бледные щеки, отбрасывая на них крошечные, трепещущие тени. Он перестал думать, вырубив бесконечный внутренний монолог и заткнув противного внутреннего критика, вечно шептавшего: «Ты недостаточно хорош», «Ты неправильный», «Ты должен быть другим».       Остались только ощущения, идущие от каждой клеточки тела. Только Тэхён — его запах, его вкус, его тепло.       Руки сами собой поднялись и легли на сильную, горячую шею Омеги. Пальцы, ещё несколько минут назад не знающие, что делать, теперь обрели цель — они зарылись в короткие чернильные волосы на затылке Тэхёна, сжимая пряди, притягивая ближе, хотя ближе уже было некуда.       Чонгук подался вперёд насколько позволяло пространство между ними — а его почти не осталось, только тонкая прослойка воздуха, нагретого их дыханием. Он вжался в более сильное, горячее тело Омеги, и по позвоночнику пробежала сладкая, тягучая дрожь. От копчика до самого затылка, разрядами, заставляющими каждую мышцу на миг расслабиться, а потом сжаться с новой силой.       Они были такими разными.       Эта мысль промелькнула где-то на периферии сознания, но не вызвала обычного смущения или желания спрятаться. Наоборот — она согревала, как бы подтверждая: всё правильно, всё именно так, как должно быть. Их различия в телосложении, которые порой немного смущали Чонгука на людях, здесь, в интимной темноте прихожей, становились источником острого, почти запретного наслаждения.       Потому что здесь не было «неправильно». Здесь было только идеально.       Идеально — чувствовать себя маленьким в чужих руках.       Идеально — быть тем, кого надёжно обнимают, а не тем, кто обнимает.       Идеально — принимать, а не давать.       Тэхён почувствовал, как напряжение, державшее Чонгука в стальном корсете последние часы, наконец отпустило, и мышцы обмякли, превратившись в податливый, тёплый воск. Как его Альфа отвечает на поцелуй — уже не робко, а жадно, отдаваясь процессу без остатка.       И одобрительно вибрирующий, почти звериный звук, который не контролировался сознанием, рык родился где-то глубоко в груди Тэхёна. Он прошёлся по губам вибрацией и передался Чонгуку через поцелуй.       Этот звук сказал всё.       Хороший мальчик.       Ты всё делаешь правильно.       Я так горжусь тобой.       Чонгук, услышав это сообщение каждой клеточкой своего тела, отозвался более глубоким стоном, который Тэхён проглотил с жадностью умирающего от жажды.       Ни на миг разрывая поцелуя, Тэхён скользнул руками вниз по изгибу талии, ниже, к аппетитным бёдрам Альфы. Он чувствовал каждый мускул под тонкой тканью футболки, каждую линию и каждую впадинку. Ладони идеально легли на мягкие округлости, будто всю жизнь только и делали, что лежали именно здесь, и пальцы собственнически впились в мягкую плоть, оставляя невидимые метки. И в следующее мгновение Тэхён резко, без видимых усилий, подхватил Чонгука под бёдра, оторвав от пола.       Движение было таким плавным, что Чонгук даже не сразу понял, что произошло. Просто вдруг оказалось, что его ноги больше не касаются земли, а он сам парит в воздухе, прижатый к стене сильным, горячим телом Омеги. — Ой! — вырвался у него неожиданно высокий, совсем не мужской, писк, прозвучавший так по-щенячьи, что Чонгук даже успел удивиться: «Откуда он взялся?»       Но удивление тут же утонуло в новой волне ощущений.       Тэхён ловко завёл ноги своего Альфы себе за талию, фиксируя его в этом положении. Ноги Чонгука послушно обхватили мощный торс, лодыжки скрестились где-то за спиной Омеги, и внезапно вся поза стала такой естественной.       Чонгук оказался выше теперь — смотреть приходилось сверху вниз, но это абсолютно ничего не меняло в расстановке сил. Он всё ещё был тем, кого держат, и чьё тело обмякло в чужих руках, полностью доверившись. Он даже чувствовал себя ещё более… принимающим.       И это было охренеть как хорошо.       Чонгук чувствовал, как мышцы спины Омеги перекатываются под его икрами при каждом движении. Руки крепче обвили шею, пальцы зарылись в короткие чернильные волосы на затылке, сжимая пряди в кулаках, будто боясь, что если отпустит — упадёт, разобьётся, потеряется в этом океане ощущений.       В таком положении он был полностью в чужой власти.       Тэхён держал его и решал, когда двигаться, остановиться, углубить поцелуй и когда отстраниться. Чонгук мог только принимать. И это добровольное, осознанное отсутствие контроля оказалось самым пьянящим, самым освобождающим чувством в мире.       Тэхён, довольно хмыкнув прямо в поцелуй, прислонил Альфу спиной к стене поудобнее. Холодная поверхность прижалась к лопаткам, контрастируя с жаром, исходящим от тела Омеги, и от этого контраста по коже Чонгука пробежали мурашки.       Тэхён чувствовал, как дрожит его Альфа от предвкушения, и снова углубил поцелуй. Его язык двигался уверенно, смакуя каждый миллиметр чужого рта, как самый изысканный десерт, — и Чонгук без тени стеснения отвечал ему тем же. Его язык смело сплетался с омежьим в медленном, влажном танце, где не было ведущих и ведомых, где двое двигались в идеальном унисоне, подчиняясь только одному ритму.       Из груди Альфы вырвался грудной, вибрирующий — совсем не похожий на тот удивлённый писк минуту назад — стон. Чонгук не сдерживался, так как не видел смысла. Да и не хотел. С Тэхёном можно было быть настоящим — любым. Отзывчивым, когда хотелось отдаваться каждому прикосновению. Пищащим и стонущим одновременно — и это не вызывало ничего, кроме одобрения и желания в глазах Омеги.       Тэхён оторвался от его губ ровно на секунду, чтобы посмотреть, запечатлев открывшуюся картину в памяти навсегда.       Затуманенные глаза Чонгука, в которых зрачки расширились настолько, что почти полностью заполнили шоколадную радужку, оставив только тонкий тёмный ободок по краю. В этих глазах плескалось столько желания и столько абсолютной, безоговорочной любви, что у Тэхёна перехватило дыхание. Припухшие, влажные губы — такие манящие, что оторваться от них казалось настоящим грехом, святотатством и преступлением против вселенной. Алый румянец, заливающий острые скулы — нежный, персиковый оттенок, от которого кожа Чонгука казалась светящейся изнутри. — Вот теперь ты чувствуешь? — выдохнул Тэхён хриплым голосом, севшим от желания. — Ты имеешь право быть таким со мной. Иметь право быть любым. Слышишь? Я приму тебя любого.       И снова припал к его рту, не давая возможности ответить словами. Потому что ответы сейчас были не нужны. Чонгук отвечал телом: пальцами, сжимали волосы Тэхёна, притягивая ближе, грудью, в котором быстро-быстро стучало влюблённое сердце, бёдрами, что инстинктивно двигались в поисках трения.       Тэхён, не размыкая поцелуя, двинулся в сторону и понёс Чонгука по направлению к спальне так легко, будто тот ничего не весил и был самым лёгким грузом в мире. Его губы продолжали жадно исследовать рот Альфы, не давая ни секунды передышки, и Чонгук отвечал с той же отчаянной страстью, задыхаясь и не желая останавливаться.       По пути в спальню они теряли одежду. Куртка Чонгука упала первой — Тэхён стянул её одним ловким движением, даже не глядя, как делал это сотню раз. Ткань бесшумно осела на пол где-то в коридоре, присоединившись к брошенным кроссовкам. Через пару шагов очередь дошла до его собственной рубашки. Пуговицы жалобно звякнули о паркет, разлетаясь в разные стороны, но Тэхёну было плевать. Рубашка — это просто ткань. А Чонгук — это всё. Потом футболка Чонгука, задравшаяся от его движений, полетела следом. Тэхён стянул её через голову одним рывком, и она присоединилась к остальным вещам на полу, открывая взгляду бледную, фарфоровую кожу живота и груди.       К тому моменту, когда они добрались до спальни, оба были уже полураздеты, тяжело дышащие и возбуждённые до мелкой, неконтролируемой дрожи в кончиках пальцев.       Тэхён аккуратно бережно опустил Чонгука на широкую кровать, как опускают на воду только что построенный кораблик или возвращают на место самую драгоценную реликвию. Его руки задержались на долю секунды дольше необходимого, пальцы скользнули по разгорячённой коже, прежде чем отпустить.       Чонгук тут же утонул в мягкости одеяла. Перина приняла его в свои объятия — прохладная ткань контрастировала с пылающим телом, заставляя мышцы сокращаться от щекочущего ощущения. Он раскинул руки в стороны, словно расправляя крылья, позволяя себе полностью раствориться в этой невесомости. Грудь вздымалась часто-часто, с каждым вдохом поднимаясь всё выше, и тонкая испарина покрывала кожу, заставляя её блестеть в лучах заходящего солнца.       На шее, чуть ниже уха, билась жилка — пульсировала в бешеном ритме, выдавая учащённое сердцебиение. Кадык двигался вверх-вниз, когда Чонгук сглатывал, пытаясь справиться с пересохшим горлом. Глаза — затуманенные, с расширенными до предела зрачками — доверчиво смотрели прямо на Омегу.       А Тэхён замер, нависая сверху. Он опирался на руки по обе стороны от головы своего Альфы, и это положение позволяло ему смотреть сверху вниз. Мышцы плеч и рук были напряжены, выступая под кожей чёткими рельефами, но он не замечал дискомфорта. Не замечал ничего, кроме того, кто лежал под ним.       Он просто смотрел, не в силах оторваться и даже моргнуть, боясь упустить хоть одну деталь на любимом лице.       Закатные лучи солнца пробивались сквозь приоткрытое окно, окрашивая комнату в тёплые золотисто-оранжевые тона. Свет струился внутрь, как жидкое золото, растекаясь по полу, забираясь на кровать, касаясь разбросанных подушек и смятых простыней. Он превращал спальню в подводное царство, отрезанное от остального мира. Лёгкий ветерок шевелил тюль, а вместе с ветром в комнату вплывали звуки засыпающего города: далёкие гудки машин, редкие голоса прохожих, пение птиц, укладывающихся спать на ветвях деревьев за окном.       Но Тэхён ничего этого не слышал. Для него сейчас существовал только один звук — дыхание Чонгука. Только одно зрелище — Чонгук, растянувшийся на кровати в лучах закатного солнца. Только одно ощущение — жар, исходящий от его тела, даже на расстоянии.       Солнечный свет падал на тёмно-карие, пушистые волосы Чонгука — такие родные, что пальцы помнили их текстуру даже на расстоянии. Лучи зажигали в каждой прядке золотые искры, превращая простые волосы в корону из расплавленного металла. Отблески танцевали на макушке, на висках и затылке, делая Чонгука похожим на какое-то мифическое существо — эльфа, духа леса, воплощение самой красоты.       Тени от длинных ресниц ложились на острые скулы — густые, трепещущие, они подчёркивали линии лица, делая их ещё более выразительными. Каждый раз, когда Чонгук моргал, тени вздрагивали, и Тэхён готов был смотреть на это бесконечно.       Глаза Альфы — два бездонных омута, в которых сейчас плескалось столько всего, что можно было утонуть и не жалеть об этом: горячее желание, такой же острый, как у самого Тэхёна, голод и нетерпение, что выдавалось лёгким подрагиванием пальцев, сжимающих одеяло.       И над всем этим, как самый драгоценный камень в короне, как последний мазок кисти гениального художника — искренняя, безоговорочная любовь к нему — Тэхёну. Этот взгляд выбивал почву из-под ног каждый грёбаный раз, сколько бы они ни были вместе. Каждое утро, просыпаясь рядом. Каждый вечер, засыпая в обнимку. Каждый раз, когда Чонгук смотрел на него вот так — с таким доверием, с такой отдачей и абсолютной верой в то, что Тэхён никогда не сделает ему больно.       Его вздымающаяся грудь притягивала взгляд, как магнит. Плоская, мускулистая, но без той излишней рельефности, которой кичились другие Альфы. Бледная, почти фарфоровая, с едва заметными голубыми прожилками, просвечивающими там, где она была особенно тонкой, кожа. Тонкая испарина покрывала грудь, заставляя её блестеть в лучах заката, и каждый вздох Чонгука поднимал эту грудь всё выше.       Длинная, изящная шея с плавным изгибом, который так и просился, чтобы к нему прикоснулись. Бьющаяся жилка чуть ниже уха пульсировала в бешеном ритме — тук-тук-тук, тук-тук-тук, — отсчитывая удары сердца. Выступающий кадык двигался вверх-вниз каждый раз, когда Чонгук сглатывал, и это движение было таким завораживающим, что Тэхён уже мысленно видел, как оставляет там следы, которые будут цвести несколько дней — напоминание Чонгуку каждое утро, когда он будет смотреться в зеркало, что он занят.       И всем, кто увидит — в университете, на улице, в магазине, — эти следы будут кричать: «Он уже кому-то принадлежит».       Чистый запах дождя и хвои, который Тэхён полюбил с первой секунды их встречи, смешался с тонкой, но пьянящей ноткой возбуждения. Этот запах ударял в голову сильнее любого вина и сильнодействующего наркотика, сильнее всего, что Тэхён когда-либо пробовал в этой жизни.       Он сводил с ума, лишая способности мыслить рационально и оставляя только неприкрытые инстинкты.       У Тэхёна буквально текли слюнки. Он облизнулся, чувствуя, как во рту пересыхает от желания. Язык прошёлся по пересохшим губам, но это не помогло. Жажда была не той, что утоляется водой. Это была жажда по Чонгуку.       Его хотелось всего сразу.       Хотелось залюбить Чонгука до беспамятства.       До того состояния, когда он перестанет соображать, где находится, какой сегодня день, как его зовут. До потери пульса — но не в прямом смысле, а до того, когда сердце бьётся только в одном ритме, заданном Омегой. До момента, когда он сможет только сбивчиво выдыхать его имя и дрожать в его руках мелкой дрожью наслаждения. — Красивый, — выдохнул Тэхён сокрушённо, и это слово прозвучало как молитва.       Он медленно, почти невесомо, провёл пальцем по скуле Чонгука. Кожа под подушечкой была горячей, бархатистой, чуть влажной от испарины. Палец спустился к подбородку, очертил линию челюсти, задержался на ямочке под нижней губой.       Потом ниже.       К открытой, беззащитной шее. Палец скользнул по бьющейся жилке, чувствуя, как под кожей пульсирует сердцебиение — тук-тук-тук, тук-тук-тук. Этот ритм отдавался в кончике пальца Тэхёна, чьё собственное сердце подстроилось и забилось в унисон. — Самый красивый, — пророкотал он, нажимая чуть сильнее на пульсирующую точку. — И главное — мой.       Чонгук под его пальцами вздрогнул всем телом — от макушки до пяток, — коротко выдыхая и подаваясь навстречу этому прикосновению. Бёдра чуть приподнялись, инстинктивно ища контакта, и снова опустились на простыни. Грудь вздымалась чаще, дыхание участилось, срываясь на короткие вздохи. — Тэ… — прошептал он, и в этом одном слоге, в этом коротком звуке было столько, что хватило бы на целую поэму.       Пожалуйста, не мучай меня, сделай что-нибудь.       Я весь твой, делай что хочешь.       Я люблю тебя так сильно, что это физически больно.       Быстрее, ну же, я не выдержу больше ни секунды.       Тэхён услышал всё это и улыбнулся предвкушающей улыбкой, от которой у Чонгука внутри всегда всё переворачивалось. — Что, Пуговка? — дразняще поинтересовался он, наклонившись так низко, что их губы почти соприкоснулись. — Так не терпится принять меня в себя?       Вместо ответа Чонгук сам потянулся вверх, насколько позволяло положение, пытаясь поймать этот дразнящий рот, сократить мучительное расстояние, получить то, что ему было нужно.       Но Тэхён отстранился ровно настолько, чтобы губы Альфы встретили только воздух. — Не-а, — игриво протянул он, наслаждаясь властью, которую Чонгук добровольно ему отдавал. Этим ощущением, что весь Альфа — целиком, без остатка, каждой клеточкой — принадлежит ему. Этим правом дразнить, мучить, доводить до исступления — и знать, что тот позволит ему всё.       Тэхён невесомо коснулся губами уголка губ Чонгука, провёл по горячей коже, чувствуя, как под губами пульсирует кровь на шее, задержался на выступающей косточке, чуть прикусив. — Теперь я буду долго, — прошептал он, перемежая слова с поцелуями. — Очень долго любить тебя всего. С головы до пят, пока ты не взмолишься о пощаде.       Новая дорожка поцелуев — от виска к уху, от уха к шее, от шеи к ключице. — И даже после этого не остановлюсь.       Он провёл носом по шее Чонгука — от самого уха до яремной ямки, — глубоко вдыхая, вбирая в себя этот пьянящий древесно-дождевой, с примесью возбуждения, самый лучший запах в мире. Из груди Тэхёна вырвался низкий, вибрирующий звук, похожее на кошачье мурлыканье. Он чувствовал, как под ним выгибается Чонгук, как его пальцы впиваются в плечи, оставляя следы, как дрожит каждая мышца этого прекрасного тела. — Ты хотел показать мне, — выдохнул Чонгук, с трудом ворочая языком, слова давались с усилием, продираясь сквозь пелену желания, — что я имею право быть таким?       Пауза, сопровождающаяся тяжёлым дыханием. — Так показывай.       Взгляд — прямо в глаза Тэхёну, в котором не осталось ничего, кроме абсолютной, безоговорочной отдачи. — Не томи.       Тэхён довольно хмыкнул и, наконец, накрыл его губы своими. Это был поцелуй скрепления обещания, данного секунду назад — обещания залюбить этого прекрасного Альфу до полного, абсолютного, всепоглощающего счастья. С головы до пят и от макушки до кончиков пальцев.       Губы Тэхёна двигались размеренно, вдавливаясь в мягкую плоть с чувственной настойчивостью. Язык скользнул по нижней губе Чонгука, очерчивая её контур, дразня. И тот отвечал — жадно, отчаянно, вкладывая в этот поцелуй всю свою благодарность, всю свою любовь, всё своё «Да, сделай это, сделай со мной что угодно, только не останавливайся».       Когда Тэхён оторвался от его губ — ровно настолько, чтобы начать путешествие по телу Чонгука, как искусный исследователь, впервые открывающий неизведанные земли. Но он знал эту территорию вдоль и поперёк. Знал каждую родинку, каждый шрамик, каждое место, где кожа особенно чувствительна. Знал, какие прикосновения заставляют его задерживать дыхание, а какие — выдыхать с тихим стоном.       Но каждый раз он находил её заново. С тем же трепетом, с каким впервые прикоснулся к этому телу. С жадностью, с какой впервые пробовал его на вкус. И с благодарностью, с какой впервые осознал, что это тело — полностью отдано ему.       Губы Омеги припали к ключице, где кость встречается с плечом, а пульс бьётся совсем близко к поверхности. Тэхён втянул её со вкусом, чувствуя, как под губами набухает капилляр, как кровь приливает к месту соприкосновения.       Вот и первый алый след.       Прерывистый вздох Чонгука вырвался неконтролируемо и для Тэхёна он стал лучшей музыкой в мире, что когда-либо создавало человечество.       Он двинулся дальше. В ложбинку между ключицами — любимою впадинку, куда так удобно ложиться головой, когда они засыпают вместе. Провёл языком по нежной коже, чувствуя солоноватый привкус пота и приятный аромат своего Альфы. В центр грудины, где грудная клетка расходится в стороны, защищая сердце. Здесь кожа чуть грубее, но не менее чувствительная.       И снова впился губами. На этот раз сильнее, с таким напором, чтобы след получился ярче, чтобы дольше держался, чтобы Чонгук ещё несколько дней смотрел на это пятно в зеркале и вспоминал этот вечер. — Тэ… — выдохнул Чонгук, когда тёплые губы коснулись чувствительной кожи. — М-м? — отозвался Тэхён между делом, не отрываясь от процесса.       Звук получился смазанный и приглушённый, потому что говорить, когда твои губы заняты телом любимого человека, довольно сложно. Омега поднял голову ровно настолько, чтобы полюбоваться делом рук (вернее, губ) своих.       На бледной, почти фарфоровой коже уже распускался первый яркий бутон насыщенного розового цвета, с лёгким фиолетовым отливом по краям. Он выделялся на белизне кожи, как редкий цветок на снегу.       Тэхён довольно улыбнулся, как объевшийся сметаной кот. — Красиво, — констатировал он, любуясь своей работой. — Хочешь ещё?       Ответом ему был нетерпеливый кивок. Чонгук даже не пытался скрыть своё желание. Зачем? С Тэхёном можно было быть честным до конца. Можно было хотеть — и не стыдиться этого хотения.       Его руки, до этого сжимавшие одеяло, поднялись и зарылись в волосы Омеги. Пальцы перебирали короткие чёрные прядки, мягко подталкивая и уговаривая: «Продолжай, не останавливайся, сделай ещё».       И Тэхён с великим удовольствием продолжил. Он методично оставлял засосы там и тут.       На плечах, где кожа особенно нежная, прямо над выступающей косточкой. Чонгук вздрогнул и тихо охнул. На груди — чуть ниже соска, но сам сосок Тэхён пока не трогал, дразня, откладывая одно из самых вкусных на потом. Чуть ниже ключиц, где начинается рёберная дуга, где каждый вдох Чонгука становится особенно слышным. На изгибе шеи с другой стороны — симметрично первому, чтобы было красиво и соблюдался баланс.       Каждый поцелуй был влажным, с лёгким прикусыванием в конце. Тэхён знал: если чуть сжать кожу зубами, а потом сразу втянуть её, цвет получится ярче, насыщеннее, а след продержится дольше. И он делал это — снова и снова, с каждым разом закрепляя свои права на это тело.       Чонгук под ним вздрагивал и, выгибаясь навстречу, тихо постанывал — эти звуки срывались с губ почти беззвучно, но Тэхён слышал и впитывал каждый.       Особое внимание он уделил месту, где билась тонкая жилка на шее. Там, чуть ниже уха, где кожа тоньше всего, а пульс чувствуется особенно отчётливо и находится запаховая железа Альфы. Самое уязвимое место на его теле, доступ к которому есть только у Тэхёна, обожающего вдыхать любимый запах в самом концентрированном виде.       Омега с чувством припал к этому месту губами, как припадают к святыне. Втянул нежную кожу — и мир вокруг словно взорвался красками.       Запах Чонгука всегда сводил Тэхёна с ума. С самого первого дня, когда он вошёл в душную аудиторию и среди десятков чужих, навязчивых ароматов вдруг уловил этот — непохожий ни на что другое. Он стал преследовал его в снах, манил и дразнил, обещая что-то такое, о чём Тэхён даже боялся мечтать.       Сейчас этот запах ударил в голову, как самый изысканный наркотик.       Свежесть дождя, только что пролившегося над хвойным лесом, который застал врасплох посреди соснового бора, когда земля жадно впитывает влагу, а воздух становится таким плотным, что его можно пить. Чистый, чуть терпкий, с лёгкой горчинкой — пахло мокрой хвоей, прилипшей к коре, влажной древесиной, нагретой солнцем и остывшей под струями воды, и далёкой грозой, которая уже ушла, но оставила после себя напряжение в воздухе.       Этот запах проникал в лёгкие, в кровь, в каждую клеточку тела и Тэхён чувствовал его не только носом. Он оседал на нёбе, смешивался со слюной, делал каждый вдох маленьким праздником.       И в этот запах вплетался его собственный.       Тёплое печёное яблоко — карамелизированное, с золотистой корочкой, со сладостью, от которой у Чонгука каждый раз загорались глаза. И дымок ветивера — землистый, глубокий, который не перебивал яблочную сладость, а ложился под неё прочным фундаментом.       Они смешивались, проникая друг в друга, и создавали уникальную композицию, которая не принадлежала никому другому в этом мире. Которая была только их личным парфюмом.       Это было интимнее любого прикосновения. Потому что запах нельзя контролировать. Он идёт из того места, где живёт душа. И сейчас их души соприкасались, переплетались и становились одним целым.       Тэхён утробно застонал прямо в кожу Чонгука, прижимаясь к пульсирующей жилке на его шее. Губы всасывали нежную кожу сильнее, настойчивее, с каким-то первобытным голодом. Он чувствовал, как под губами пульсирует жилка и выделяются феромоны, делая запах ещё насыщеннее, опьяняя не хуже высокосортного вина.       Омега хотел, чтобы этот запах дождевой хвои въелся в него и засел в самой душе навечно. Хотел, чтобы даже когда Чонгука не было рядом, он мог закрыть глаза, вдохнуть собственное запястье — и оказаться снова здесь, в этом моменте близости.       Чонгук выгнулся под ним всем телом, запрокидывая голову, открывая шею ещё больше, подставляясь под губы Тэхёна с какой-то отчаянной щедростью. Словно говорил: «Бери, это всё твоё. Бери сколько хочешь, мне не жалко».       И стон, сорвавшийся с его губ, был такой откровенный, что у Омеги ещё больше намок, от выделяющейся смазки, зад в штанах. — Да… — выдохнул Чонгук, сжимая пальцами крепкие плечи Омеги, оставляя следы. — Пожалуйста… ещё…       Тэхён и не думал останавливаться, чувствуя, как Альфа под ним плавится. Он знал, что тот сейчас ничего не соображает, купаясь в приятных ощущениях, которые может дарить только он.       И это знание заводило ещё сильнее.       Наконец, когда шея Альфы превратилась в настоящее поле, усеянное алыми цветами, Тэхён оторвался от неё с явным сожалением, словно отрывали от самого вкусного блюда в мире. Подняв голову и опираясь на локти, он замер, любуясь своей работой.       Великолепно.       На бледной коже цвели всевозможных форм засосы — от маленьких, едва заметных, до крупных, насыщенно-бордовых. Они располагались хаотично, но создавали удивительную гармонию — как звёзды на ночном небе или цветы в летнем саду. Особенно выделялось место на шее, чуть ниже уха — самый яркий, и крупный бутон, переливаясь от розового к фиолетовому по краям. — Идеально, — прошептал Тэхён, касаясь губами мочки уха Чонгука, потом едва скользнули по нежной коже, обжигая дыханием, заставляя того вздрагивать от этой лёгкой ласки. Язык на мгновение коснулся мочки, пробуя на вкус. — Но я только начал.       И он опустился ниже. Губы скользили по щеке, по линии челюсти, по шее — туда, где ещё не остыли алые следы от засосов. Тэхён целовал каждый бутон, словно здороваясь с ними, признавая их право на существование на этом прекрасном теле.       Ниже.       Проведя языком дорожки, от одной ключицы до другой.       По яремной ямке, куда Тэхён ткнулся носом, вдыхая концентрированный запах.       Ещё ниже к конкретной цели — к чувствительным соскам, что уже затвердели от возбуждения, походя на маленьких розовых бутона, так и манящих, чтобы к ним прикоснулись. Они выделялись на бледной коже груди, притягивая взгляд, как маяки и самые важные точки на карте этого тела.       Тэхён смотрел на них и чувствовал, как рот вновь наполняется слюной. Язык сам собой провёл по пересохшим губам, смачивая их, готовя к новой миссии.       Эти маленькие розовые бутончики всегда были его слабостью.       Тэхён мучительно медленно, давая Чонгуку время сходить с ума от ожидания, приближался к левому соску — сантиметр за сантиметром, миллиметр за миллиметром.       И наконец — коснулись, дразняще проведя языком по влажной подушечкой по самому кончику, по напряжённой вершинке, и сразу отстранился.       Чонгук рвано дёрнулся всем телом, будто через него пропустили разряд тока. Со свистом выдохнул. Ео пальцы, до этого сжимавшие простыни, взлетели и вцепились в волосы Омеги так, что стало чуть больно — но это была приятная боль. Пальцы сжимали короткие тёмные пряди, и Тэхён не мог понять, отталкивают они его или прижимают ближе. Наверное, и то и другое одновременно. — Не дразни, — прошептал Чонгук с отчаянной мольбой и требованием перейти к интенсивным действиям. — Я? — притворно удивился Тэхён, поднимая голову ровно настолько, чтобы Чонгук увидел его невинное выражение лица: глаза сияли лукавством, губы скривились в улыбке, и во всём облике читалось: «Да, я дразнюсь, и что ты мне сделаешь?». — Я никогда не дразнюсь, — продолжил он, снова наклоняясь. — Я просто, м-м, уделяю внимание особым частям твоего великолепного тела.       И снова лизнул, но уже чуть настойчивее. Язык обвёл вокруг напряжённую вершинки, почувствовав, как она твердеет ещё сильнее, а Чонгук задерживает дыхание в ожидании.       А потом Тэхён припал к нему ртом, сильно втягивая. Губы сомкнулись вокруг соска, язык методично обводил, дразнил и надавливал на него. Тэхён посасывал его, как самый изысканный леденец, наслаждаясь каждым звуком, который издавал Чонгук, выгнувшийся всем телом отрываясь от кровати и выкрикивая что-то нечленораздельное, бессвязное, состоящее из гласных и хрипа.       Потому что это было слишком хорошо.       Тэхён знал любимое тело лучше, чем своё собственное. Он чередовал нежные поцелуи с лёгкими укусами, смыкающимися на чувствительной плоти. Обводил языком влажные круги вокруг соска, от которых по телу Чонгука бегали мурашки. Дул на разгорячённую кожу холодным воздухом, заставляя того вздрагивать и сжиматься.       Другая рука Тэхёна тем временем добралась до правого соска, пальцами не больно, но ощутимо сомкнувшись на нём, и сжали, чуть потянув. Ритм задавался идеальный — в унисон с движениями губ слева.       Чонгук метался по подушке. Голова ходила из стороны в сторону, волосы разметались по белой наволочке, создавая контраст. Губы, припухшие от поцелуев, были приоткрыты, и из них вырывались звуки, которые сам Чонгук, наверное, и не узнал бы в другой обстановке. Бёдра сжимались в поисках хоть какого-то трения. Они двигались сами по себе, инстинктивно, ища то, чего им не хватало. Простыни под Чонгуком сбились в комок, мялись, намокая от пота. — Тэ! — выкрикнул Чонгук, когда Омега особенно сильно прикусил набухшую горошину.       Имя прозвучало как молитва и как единственное слово, которое вообще имело смысл в этот момент. — Пожалуйста!       Голос сорвался, ушёл в беззвучный хрип.       Тэхён оторвался от своей цели ровно на секунду, подняв голову и встречаясь взглядом с затуманенными, влажными глазами Чонгука. Губы его блестели, искусанные собственными зубами в моменты особого наслаждения. Дыхание сбилось, грудь прерывисто вздымалась, а во взгляде горел прекрасный огонь, который Тэхён так любил зажигать. — Что «пожалуйста»? — спросил он с нотками стали, спрятанной под бархатом. — Скажи, что тебе нужно, Пуговка, и я это сделаю.       Чонгук закусил губу, борясь с желанием просто застонать в голос и потребовать, чтобы Тэхён делал что хочет, только не останавливался. Но Омега ждал конкретного ответа — он всегда хотел слышать, что именно нужно его Альфе. — Ещё, — выдохнул Чонгук. — Пожалуйста, ещё. И… и другой тоже. Не забывай про другой. — Не забуду, — довольно пообещал Тэхён и вернулся к левому соску, чтобы довести его до пика чувствительности, а затем переключился на правый, уделяя ему не меньше внимания.       Чонгук под ним таял, стонал, выгибался и сжимал простыни, и Тэхён ловил каждый звук и движение, впитывая, как губка. Он оторвался от искусанных, набухших сосков только тогда, когда они приобрели насыщенный тёмно-розовый оттенок, а грудь Чонгука дрожала от каждого вдоха. Он довольно облизнулся, чувствуя на губах вкус кожи Альфы — чуть солоноватый и безумно вкусный. — Пуговка, — голос его сел до глубины Марианской впадины, — приподними бёдра.       Чонгук, всё ещё плавающий в тумане наслаждения, не сразу понял, что от него хотят. Но когда до него дошёл смысл просьбы, он послушно приподнял таз, позволяя Тэхёну стащить с себя остатки одежды. Брюки полетели на пол, присоединяясь к разбросанной по всей квартире одежде, и вот Чонгук остался полностью обнажённым.       Тэхэн в который раз застыл.       Он смотрел на распростёртое перед ним на смятых простынях тело и чувствовал, как внутри всё сжимается от острого, почти болезненного желания, сдавившего горло спазмом. Чонгук лежал на спине, тяжело и прерывисто дыша, раскинув руки в стороны, словно принося себя в дар — весь, от влажных, прилипших ко лбу прядей до кончиков расслабленных пальцев ног, — такой открытый, сногсшибательно красивый в свете угасающего дня. Закатные лучи, проникающие сквозь неплотно задёрнутые шторы, золотили его гладкую кожу, делая её похожей на тягучий лесной воск, прогретый солнцем. Широкая грудь мерно вздымалась, на шее и выступающих ключицах алыми пятнами горели свежие засосы. Потемневшие соски, как две маленькие тёмные горошины, приковывали к себе жадный взгляд, а член, уже давно напряжённый до предела, тяжело упирался в низ живота, оставляя на порозовевшей коже влажный блестящий след.       У Тэхёна мгновенно пересохло во рту, а язык будто прилип к нёбу.       Он хотел его так сильно, что голова шла кругом, а мысли путались, уступая место чистому инстинкту. В паху пульсировало тяжёлым, требовательным жаром, а из заднего прохода уже выходил чуть ли не ручей смазки, пропитывая бельё и делая движения липкими и влажными. Он еле удерживался, чтобы не кончить прямо сейчас, не коснувшись — только от одного вида своего Альфы, такого прекрасного в своей беззащитности, такого безраздельно его. — Перевернись на живот, — выдохнул он хрипло.       Чонгук моргнул, с трудом фокусируя затуманенный негой взгляд на лице Тэхёна, и послушно начал переворачиваться, сминая простыни в кулаках. Но тот не стал ждать этой тягучей медлительности — он сам перевернул его, сильными, уверенными пальцами впиваясь в бока, разворачивая Альфу спиной к себе, и в следующее мгновение, без лишних церемоний, поставил его в коленно-локтевую позу, заставляя прогнуться в пояснице. — Тэ? — удивлённый, слегка осипший голос Чонгука прозвучал глухо — он уткнулся лицом в подушку, инстинктивно сжимая её руками, не понимая, что происходит. — Что ты…       Договорить он не успел, потому что настойчивый, влажный язык Тэхёна без предупреждения скользнул между его разведённых ягодиц, коснувшись самого сокровенного и чувствительного места.       Чонгука словно пронзило высоковольтным током. Он выгнулся дугой, вскрикнув от шока и нахлынувшего острым, обжигающим потоком удовольствия. Он вот совсем, ни капельки этого не ожидал. Тэхён обычно готовил его долго — сначала пальцами, щедро смазанными лубрикантом, осторожно растягивая и подготавливая, прежде чем переходить к самому главному. А тут — сразу, без предупреждения, горячим, влажным языком туда, где никто и никогда…       Кроме Тэхёна.       Только Тэхён. — Тэ-э! — выдохнул он в подушку протяжно, сжимая пальцами комки простыней до побелевших костяшек. Голос сорвался, превратившись в сдавленный стон, когда язык Омеги совершил новое движение — смакующее, проникающее внутрь этого жаркого, пульсирующего отверстия.       Тэхён не отвечал. Он был занят очень важным делом — богослужением.       Он шире развёл ягодицы Альфы пальцами, до боли впиваясь в упругую плоть, открывая себе идеальный доступ, и водил языком по нежной, дрожащей, сморщенной дырочке, которая послушно сжималась и пульсировала в такт сердцебиению от каждого проникновения. Вкус Чонгука здесь был особенным — более терпким, дурманяще возбуждающим, с чуть уловимой сладковатой ноткой, от которой у Тэхёна подкашивались локти. И запах — свежести дождя и терпкой хвои, смешанный с его собственным, яблочным ароматом, — здесь чувствовался особенно остро, концентрированно, ударяя прямо в мозг, затуманивая последние остатки рассудка и оставляя место только чистому, животному желанию обладать, пробовать, впитывать.       Чонгук стонал в подушку, не в силах сдерживаться, вдавливая лицо в мягкую ткань, чтобы заглушить рвущиеся наружу звуки. Его локти подламывались, дрожа от напряжения, ноги предательски тряслись, колени разъезжались на гладкой простыне, а внутри разгорался самый настоящий пожар, с каждой секундой становясь всё нестерпимее. Язык Тэхёна проникал в него — сначала чуть-чуть, дразня, разведывая, мягко касаясь чувствительного входа, потом глубже и настойчивее, заставляя Альфу выгибаться и невольно толкаться бёдрами назад, навстречу этому безумно постыдному ощущению. — О боже… Тэ… — бормотал Чонгук вперемешку со стонами, слюна капала на подушку, дыхание сбилось. — Я… не могу… это слишком…       Но Тэхён знал — может. Ещё как может. Он ускорил движения языка, проникая глубже, обводя влажным кончиком чувствительные края пульсирующей дырочки, и одновременно одной рукой потянулся к члену Чонгука, обхватывая его у основания горячей, уверенной ладонью. — Ах! — вскрикнул Чонгук, дёрнувшись всем телом, и если бы Тэхён не держал его за бёдра мёртвой хваткой, точно рухнул бы весь вниз, зарывшись в подушки. — Ты… ты меня убьёшь… — выдохнул он с надрывом, чувствуя, как сознание плавится от двойной стимуляции.       Тэхён оторвался от своего занятия ровно на секунду, чтобы почти рычаще выдохнуть, обжигая дыханием влажную кожу: — Ты же знаешь — я никогда не сделаю тебе больно. Только хорошо.       И снова вернулся к делу, с удвоенной энергией подтверждая свои слова действиями. Язык проникал в Чонгука ритмично, имитируя толчки, а рука двигалась по члену в том же темпе — от основания к головке, сжимаясь и поворачиваясь, доводя Альфу до самого настоящего исступления. Чонгук уже не контролировал свои стоны — они вырывались громко, заполняя спальню звуками чистого, неприкрытого наслаждения, смешиваясь с влажными хлюпающими звуками с той стороны, откуда его сейчас безжалостно и сладко мучили.       Он чувствовал, как приближается разрядка, как напряжение в низу живота нарастает до предела, сжимаясь в тугую, готовую лопнуть пружину, как всё тело вибрирует от предвкушения, мышцы сводит судорогой. Ещё немного, ещё чуть-чуть — и он…       Тэхён убрал руку и язык одновременно.       Чонгук разочарованно застонал, чуть ли не со слезами, обернувшись через плечо с диким, умоляющим взглядом, в котором смешались неверие и мольба продолжить. Глаза блестели влагой, рот был приоткрыт, грудь вздымалась так часто, словно он только что пробежал марафон.       Тэхён смотрел на него — раскрасневшегося, дрожащего мелкой дрожью, мокрого от пота, с разъехавшимися ногами, с глазами, полными отчаянной мольбы и невероятной похоти, — и довольно улыбался, облизывая влажные от смазки губы. Его собственный член пульсировал в такт сердцебиению, требуя немедленного продолжения. — Не спеши, Пуговка, — прошептал он, наклоняясь, чтобы поцеловать поясницу, покрывая влажными, неторопливыми поцелуями разгорячённую кожу, заставляя Чонгука вздрагивать от каждого прикосновения губ к чувствительным местам. Он целовал соблазнительные ямочки над ягодицами, выступающий позвоночник, ведя дорожку из поцелуев вверх, к лопаткам. — Я же обещал любить тебя долго.       И, не давая Чонгуку и рта раскрыть для возмущения, снова припал языком к его дырочке, продолжая эту сладкую, изощрённую пытку — доводить до грани и отступать, снова доводить и снова отступать, растягивая удовольствие до бесконечности.       Омега оторвался от своего занятия только тогда, когда почувствовал — достаточно. Чонгук под ним дрожал мелкой, неконтролируемой дрожью, его дырочка была расслабленной, влажной, опухшей от долгих ласк и идеально готовой принять гораздо большее, чем просто язык. Ещё немного — и Альфа просто кончит от одних только этих ласк, даже не успев почувствовать главного, а Тэхёну сейчас хотелось совсем другого финала. Он хотел чувствовать себя внутри Чонгука, видеть его глаза в момент наивысшего наслаждения и чтобы этот вечер запомнился им обоим.       Он нехотя отстранился, смакуя последнее прикосновение языка к чувствительной плоти, и когда его губы наконец покинули разгорячённое тело, по спальне раздался откровенный, влажный, неприличный хлюп. Чонгук дёрнулся от этого звука всем телом и зарылся лицом в подушку ещё глубже, пряча пылающие алым щёки, уши и шею от этого бесстыдства.       Тэхён же, не торопясь, со вкусом облизал губы, чувствуя на них тонкий привкус своего Альфы. У Альф смазка вырабатывалась в микроскопических количествах, совсем не так, как у Омег, у которых она текла обильно и заметно, особенно в сильном возбуждении, пропитывая всё вокруг. Но, совсем чуть-чуть (к сожалению), она была. Терпкая и чуть сладковатая одновременно, с отчётливой ноткой дождя и хвои, от которой у Тэхёна каждый раз подкашивались колени и мурашки бежали по коже. — А говорил, что не вкусный, — пророкотал он довольно, довольно усмехаясь собственным мыслям.       Чонгук в ответ лишь сильнее зарылся лицом в подушку, пряча смущённую мордашку, делая вид, что его здесь нет, что это не он только что стонал на весь дом, умоляя о продолжении. Омега видел только затылок с влажными, прилипшими прядями, уши, пылающие алым пожаром, и шею, густо покрытую его засосами — бледно-фиолетовыми и алыми следами его собственнических ласк.       И-де-аль-но.       Беззлобно хмыкнув, Тэхён выпрямился во весь рост и наконец занялся собой, стягивая мешающую одежду быстрыми, нетерпеливыми движениями. Брюки, уже давно насквозь пропитанные его собственной смазкой — она текла обильно, как и положено Омеге в таком возбуждённом состоянии, — полетели куда-то назад, присоединяясь к общему беспорядку сброшенных ранее вещей. Он даже не посмотрел, куда именно они упали, полностью сосредоточившись на главном — на Альфе, распластанном перед ним в такой умопомрачительно соблазнительной позе.       Потянувшись к прикроватной тумбочке, он выдвинул ящик и, не глядя, нащупал знакомую коробочку на ощупь. Пару секунд — и в пальцах блеснул фольгированный пакетик. Тэхён привычно, одним отточенным движением разорвал его зубами и ловко вытащил плотно скрученный презерватив.       Его член — большой, тяжёлый, совсем не по-омежьи крупный, почти такой же внушительный, как у некоторых Альф, — нетерпеливо подёргивался в ожидании, упираясь головкой в низ живота. Тэхён быстро, со сноровкой, раскатал латекс по всей длине, от головки до самого основания, проверяя, чтобы сидел плотно и нигде не пережимал, и удовлетворённо хмыкнул — готово.       Но вместо того чтобы потянуться за обычной, покупной смазкой из тюбика, которую используют многие другие пары, он опустил руку ниже, между своих разгорячённых бёдер.       Смазки там было более чем достаточно.       Она текла горячо, заливая всё внутри, пропитывая кожу, и когда Тэхён провёл пальцами по своей пульсирующей, влажной дырочке, собирая её, рука сразу стала липкой и скользкой, блестящей в тусклом свете спальни. Он щедро нанёс её на презерватив, распределяя по всей длине члена густым слоем, втирая в латекс, и довольно, по-кошачьи довольно улыбнулся собственному плану.       Чонгук буквально пропахнет им с головы до ног. Каждой клеточкой своего тела. Этот запах — тёплое печёное яблоко с дымным, терпким ветивером — въестся в него так глубоко, что не выветрится минимум неделю. Чтобы даже если какой-то идиот, какой-нибудь наглый Альфа или Омега с плохими намерениями, снова подойдут ближе чем надо, они сразу поймут, уловив носом — этот Альфа занят. Занят конкретным, очень ревнивым Омегой, который не шутит, когда говорит, что выпотрошит любого, кто посмеет тронуть его Альфу. — Пуговка, — ласково и мурлыкающе позвал Тэхён, — готов?       Ответом ему был приглушённый подушкой звук, который можно было интерпретировать и как утвердительное «ага», и как согласное «угу», и как нетерпеливое мычание, и тут же последовало лёгкое, красноречивое, приглашающее движение бёдрами назад. Ягодицы Чонгука качнулись, призывно раздвигаясь, предлагая себя, дырочка, влажная и разогретая, на мгновение показалась из тени, приглашая войти.       Тэхён усмехнулся собственным мыслям, чувствуя, как участился пульс. Его Альфа хотел его не меньше — это читалось в каждом напряжённом мускуле спины, в том, как дрожали бёдра, в этой приглашающей подаче назад.       Он приблизился вплотную, чувствуя жар, исходящий от разгорячённого тела Чонгука, положил ладони на его бёдра, собственнически сжимая пальцами упругую плоть, и развёл их чуть шире, открывая себе идеальный доступ. Головка его члена, блестящая от смазки, коснулась расслабленного, влажного входа. На секунду Тэхён замер, затаив дыхание, наслаждаясь этим моментом чистого предвкушения, чувствуя, как дырочка Альфы мелко пульсирует в нетерпении, как она буквально притягивает его к себе, сжимаясь и разжимаясь вхолостую, словно умоляя войти. — Сейчас, — выдохнул он скорее для себя, чем для Чонгука, шёпотом, срывающимся от сдерживаемого желания. — Сейчас…       И толкнулся внутрь одним плавным, но уверенным движением, заполняя Альфу до самого основания.       Они застонали одновременно, и этот дуэт низких, сдавленных голосов наполнил спальню лучшей музыкой.       Чонгук — от ощущения абсолютной, космической заполненности, от того, как член Тэхёна растягивает его изнутри, раздвигая тугие стенки, заполняя до самого предела то самое сокровенное место, которое только и ждало этого момента. Казалось, тот достаёт до той самой сокровенной точки, от которой рассыпаются искры перед глазами и темнеет в сознании.       Тэхён же — от обжигающей, сводящей с ума узости своего Альфы. Боже, какой же он горячий, сжимающийся вокруг него так плотно, что хочется просто замереть и не дышать, чтобы не кончить раньше времени и продлить это блаженство хотя бы на несколько мгновений. Чонгук всегда был таким — узким, тугим, принимающим его с трудом, но с таким безграничным доверием и готовностью, что у Тэхёна каждый раз сносило крышу напрочь.       Пару долгих, тягучих секунд они стояли неподвижно — Тэхён замер статуей, до побелевших костяшек вжимаясь пальцами в аппетитные бёдра Альфы, Чонгук же уткнулся лицом в подушку и пытался выровнять сбившееся дыхание, крупно вздрагивая всем телом. Нужно было дать друг другу привыкнуть. Нужно было перевести дух, успокоить бешено колотящиеся сердца. Нужно было… — Тэ… — моляще выдохнул Чонгук в подушку, говоря тем самым: «Пожалуйста, двигайся, не мучай меня, я умоляю», что Тэхён сдался.       Он начал плавно — насколько это вообще возможно в такой глубокой, проникающей позе, когда каждое движение отдаётся дрожью в коленях — двигаться. Он выходил почти полностью, оставляя внутри лишь самую головку, и снова входил, растягивая удовольствие до бесконечности, чувствуя, как Чонгук дрожит под ним крупной, неконтролируемой дрожью, как его внутренние мышцы сжимаются вокруг него в такт движениям, умоляя не останавливаться.       Комната наполнилась всевозможными звуками.       Влажное, пошлое хлюпанье от омежьей смазки, которой Тэхён щедро смазал себя, смешивалась с естественной влажностью Чонгука, с его потом и возбуждением, делая каждое движение скользким и безумно, до одурения приятным. Мокрые шлепки кожи о кожу — бёдра Тэхёна с силой ударялись о тугие ягодицы Альфы, оставляя на них розовеющие следы от каждого соприкосновения. И рваное, сбивчивое дыхание, переходящее в стоны, всхлипы, приглушённые подушкой вскрики — Чонгук даже не пытался их сдерживать, да и не мог физически. Каждый толчок выбивал из него новые громкие, откровенные звуки, заполняющие спальню до краёв, смешиваясь с тяжёлым дыханием самого Тэхёна.       Чонгук вцепился побелевшими пальцами в скомканную простынь, влажную от пота и смазки, комкая её в кулаках, и ловил ртом воздух, пытаясь не захлебнуться собственными стонами. Перед глазами плыли разноцветные круги, звёзды вспыхивали и гасли в такт размеренным, глубоким движениям Тэхёна. Ему было так хорошо, так невероятно, что слова казались абсолютно лишними. Каждый толчок — и внутри разгорался новый пожар, раздуваемый до немыслимых пределов. Каждое движение — и тело откликалось приятной, разливающейся по венам дрожью.       Это ощущалось таким невероятно, до слёз правильным, что сжималось сердце в груди.       Чонгук чувствовал, как член Тэхёна двигается внутри него, как он заполняет его целиком, до самого предела, как горячая смазка смешивается с их общим потом, делая кожу скользкой и влажной. Запах — дождя с хвоей и печёного яблока с дымным ветивером — заполнял комнату до отказа, смешивался в пьянящий коктейль, проникал в лёгкие с каждым судорожным вздохом.       Как же он обожает своего Омегу.       Как же он любит этого человека, который сейчас брал его так уверенно и с такой нечеловеческой страстью, но одновременно — так бережно и трепетно. Несмотря на всю силу, на всю животную мощь, Тэхён никогда, ни разу не делал ему больно. Всегда следил за его реакциями, ловил каждый вздох, всегда подстраивался под его ритм, всегда заботился, даже в самом исступлении страсти. Даже сейчас, в этом безумном темпе, он двигался именно так, чтобы Альфе было хорошо, чтобы каждый толчок приносил наслаждение, а не дискомфорт.       Чонгук любил его. Любил до дрожи в коленях, до крика, срывающегося с губ, до потери пульса и помутнения рассудка.       И вдруг Тэхён остановился и вышел из него, оставляя внутри пустоту.       Чонгук жалобно, почти обиженно застонал от потери, не понимая, что случилось и почему прекратилось это блаженное движение. Он уже готов был взмолиться, уже открыл рот, чтобы попросить вернуться, но Тэхён лёгким, уверенным движением сильных рук перевернул Альфу на спину, разворачивая лицом к себе, одним плавным движением выдёргивая из-под него подушку и заставляя смотреть вверх. — Хочу видеть тебя, — хрипло пояснил он, нависая сверху, нависая всей своей мощью, закрывая собой свет, заслоняя весь мир. — Хочу видеть твоё лицо, когда ты кончишь.       И прежде чем Чонгук успел хоть что-то сказать или моргнуть, Омега снова вошёл в него одним плавным, глубоким движением, на всю длину и до самого упора, заставляя Альфу почувствовать каждое миллиметр этой наполненности. — Ах! — Чонгук выгнулся дугой, запрокидывая голову назад, вжимаясь затылком в подушку, громко вскрикнув, потому что в этой позе, лёжа на спине с запрокинутыми на плечи Тэхёна ногами, член Омеги доставал до какой-то особенно сокровенной точки глубоко внутри. — Смотри на меня, — приказал Тэхён низким и властным голосом, но в котором сквозило бесконечное обожание, начиная двигаться, быстрее вбиваясь в податливое тело с новой силой. — Не отводи взгляд. Хочу видеть твои глаза.       И Чонгук смотрел в эти любимые глаза, такие тёмные и такие бездонные сейчас, чувствуя, как каждый толчок приближает его к краю, подводит к той самой пропасти, за которой только чистый экстаз. Как внутри нарастает невыносимое, сладкое напряжение, а тело начинает дрожать мелкой, неконтролируемой дрожью в преддверии разрядки. Тэхён дышит, тяжело и рвано, его мышцы перекатываются под влажной, блестящей кожей, выглядя при этом невероятно, до рези в глазах, красиво. — Тэ… — сорванно выдохнул Чонгук. — Я… я сейчас… я больше не могу… — Я знаю, — отозвался тот, ускоряясь до максимума, вбиваясь в него с силой и страстью, от которой сносило крышу. — Кончай, Пуговка.       И Чонгук кончил — с громким, сорванным криком, с дрожью, пронзившей всё тело от макушки до пяток, выгибаясь под Омегой, чувствуя, как мир взрывается миллионом ослепительных осколков, как его тело сотрясают мощные, неконтролируемые спазмы оргазма, как Тэхён продолжает двигаться в нём, продлевая удовольствие, растягивая момент, заставляя кончать снова и снова — короткими, острыми вспышками, — пока не становится слишком: слишком хорошо, слишком много, слишком невыносимо, слишком…       А потом Тэхён замер, глубоко войдя в него, прижавшись максимально близко, и Чонгук почувствовал, как член Омеги пульсирует внутри, наполняя презерватив горячим, густым семенем, толчок за толчком. Тэхён низко и довольно застонал, утыкаясь лицом в изгиб его шеи, прямо в пульсирующую запаховую железу, вдыхая полной грудью, смешивая их запахи в один, неразрывный.       Они лежали так несколько долгих минут, тяжело дыша, мокрые от пота, покрытые смазкой и липкими следами друг друга. Тэхён всё ещё был внутри, не хотел выходить, не хотел разрывать этот приятный контакт. — Люблю тебя, — горячо выдохнул он куда-то в шею Чонгука, едва шевеля губами, прижимаясь теснее. — До смерти безумно. До конца вселенной и обратно.       Чонгук устало и блаженно улыбнулся, проведя расслабленной рукой по влажным, спутанным волосам своего Омеги, перебирая пряди пальцами. — Я тоже, — прошептал он в ответ, чувствуя, как глаза слипаются от послеоргазменной неги. — Больше жизни и сильнее всего на свете.       Тот, кто утверждает, что Омега не может быть главным в отношениях и тем более в интимной близости, — круглый и недалёкий идиот, раз добровольно отказывается от такого сногсшибательного, всепоглощающего наслаждения и абсолютной гармонии.       Чонгук вот совсем, ни секунды, ни на йоту не жалеет о том, что встретил именно такого Омегу.       Своего Тэхёна.