За грохотом фейерверков

— Мама говорит, ты съезжаешь. Севериан не дёргает ухом в замешательстве только потому, что служебная выправка вшита ему под кожу. Так оно и есть: на груди — блестящий значок комиссара, которым он поначалу страшно гордился, в груди же… помимо выправки, к изнанке кожи льнёт кое-что ещё, и оно отнюдь не блестящее. Отнюдь не то, чем стоило бы гордиться. Чего даже мысленно касаться — табу. Над головой вспыхивают оранжевые и золотые фейерверки, рассыпаются искристым по задымленному полотну неба. А гражданские, встречающие праздник Золотой морковки, зажигают бенгальские огни и радостно кричат. Они прыгают и размахивают флажками, сувенирными морковками на длинных деревянных палочках и теми же бенгальскими огнями — от запаха жжения нос против воли хочется наморщить. Перед глазами пляшут яркие огни, в ушах — забивающий шум, как перед обмороком. Севериан Лоуэлл не любит громкие празднества: и из-за рода службы, и сам по себе — не его это, так бывает. А вот Сету очень нравится. Сейчас они не с ними, не с празднующими. Таятся на отдалении, в тени у здания АИК на площади Люмины, и Севериан старается не разглядывать пушистые кончики ушей Сета, подкрашенные медными отсветами. Он не меняет позы, даже руки в карманы брюк не прячет, хотя очень хочется — и смотрит поверх макушки брата. По касательной задевает взглядом кисточки его ушей и всё-таки не выдерживает, теряет лицо и коротко, отрывисто вздыхает. С каждым годом задирать взгляд приходится всё выше: мальчишка вытягивается, однажды он точно его перерастёт, вот будет умора. Умора… С некоторых пор смеяться Севериану совсем не хочется. Даже над собой. Особенно над собой. — Скажешь что-нибудь? — обиженно шипит Сет, и кончик его хвоста нервно плещется, обвивает то одну лодыжку, то вторую. Форма отдела угрозыска хорошо на нём смотрится. И плотный, удачно подогнанный жилет с высоким воротом, удивительным образом подчёркивающий лиловый оттенок глаз, и узкие брюки, и прорезиненная защита голеней, вздыбленная мятыми складками у лодыжек… Да, Севериану есть что сказать, это правда. Но он лишь поджимает губы, мимолётно скользит взглядом и здесь; и здесь — по касательной, потому что не стоит задерживаться на крепких голенях и острых коленях. Нехотя Севериан смотрит брату в глаза. Уверенно лжёт: — Да. Подыскиваю квартиру поближе к участку, сам знаешь, какие по утрам… — О, да что ты! — зло обнажает зубы Сет, тот самый Сет, самый добрый и безобидный человек из всех, кого Севериан когда-либо встречал за свою жизнь. — Ничего правдоподобнее придумать не мог? — Ты поэтому оставил свой пост? — обезличивает голос Севериан и руки в карманы всё-таки прячет. — Такая мелочь, мог бы подождать и спросить дома. — Да когда?! — продолжает сердиться Сет, и лучше бы ему и правда вернуться к Чжу Юань: набережная длинная, едва ли возможно патрулировать её в одиночку. — Ты и домой-то возвращаешься чуть ли не под утро, я совсем перестал тебя видеть! Даже на звонки отвечаешь через раз! На это возразить нечем. С тех пор, как поздним вечером перешагнул порог и встретил Сета, только-только вышедшего из ванной комнаты: в футболке, приставшей к шее мокрым воротником, в коротких домашних шортах, с растрепущими волосами и таким же хвостом, — Севериан сделал шаг назад, круто развернулся и ушёл не проронив ни слова. Ночевал он в участке, но сомкнуть глаз до рассвета так и не смог. Что-то чёрное разливалось в нём, било толчками, с бурлением, словно родник, и напластывалось под кожей тяжестью, а возвращаться мысленно к увиденному — как влить в себя стопку горячительного. И затянуться крепкой сигаретой после. Светлая шерсть ещё могла скрыть эту черноту, но Севериану казалось, ещё немного — и она, чернота, промочит её, сделает его снаружи таким же грязным, каким он ощущал себя внутри. Съехать стоило давно. Он всё никак не решался, Сет же так просил его почаще бывать дома и проводить время с семьёй… Его семья стала для него проклятием. Или же он для неё? Мама расстроится, если узнает. Отец — не переживёт. — Ты вообще слушаешь меня?! — Ладонь настойчиво машет перед его лицом, и Севериан — будь проклята всё та же служебная выправка! — рефлекторно хватает её, заученным движением заламывает руку и прижимает вскрикнувшего от удивления Сета к своей груди. Вторая ладонь ложится на его горло. Под пальцами часто бьётся нить пульса. Значок комиссара врезается в лопатку Сету, и тот ёрзает, поясницей трётся о пряжку ремня; серая дымка его хвоста взволнованно стелет по лодыжкам Севериана, и родной запах окутывает облаком, как если бы содержимое перцового баллончика в лицо распылили — эффект он оказывает тот же. Севериана стремительно настигает осознание. Не настигает — прошибает насквозь, как меткий выстрел. Сета от себя он чуть ли не отталкивает. А тот взъерошенный, раскрасневшийся и ещё более взвинченный — таким красивым Севериан видел его только один раз, тогда, в коридоре у ванной комнаты. Сказать в оправдание он ничего не успевает. — Моя сумочка! Собез! Звоните в Собез! — внезапно раздаётся крик из толпы, перекрывает грохот фейерверков, и Севериан срывается с места. Это не уровень комиссара: ловить мелких сошек на улицах, — и начищенные кожаные туфли для бега едва ли годятся, но Севериан успешно загоняет преступника в переулок. И вдруг понимает, что у него при себе даже наручников нет. Его задание на сегодня: отслеживать рекламные щиты и баннеры — не явит ли себя Ёкай — и при возникновении ЧП тотчас же докладывать прокси и руководству. К поимке обычного преступника он не готов. Но это всё ещё лучше, чем… — А ну-ка выворачивай карманы, ты! — быстро справляется с испугом грабитель. Парень молодой, со смышлёным лицом, ему бы жить и жить, а не проблем на свою голову искать. Но он видит, что преследователь не вооружён, и это знание, очевидно, придаёт ему решимости. Хотя колени так и трясутся. Севериану его не жаль. Из-за таких, как он, такие, как Сет, месяцами отлёживаются в больнице. — Вы арестованы, — сухо роняет он. И тотчас же бросается на грабителя, ребром ладони бьёт его под носом и делает подсечку. После короткой стремительной борьбы грабитель валится на плитку, болезненно воет; из его ладони выскальзывает небольшой складной нож. Сумочка отлетает к стене и обиженно взмахивает длинным красным ремешком. — Брат! А вот и Сет нагнал его. Проигнорировав стонущего преступника, он подбегает к Севериану и вдруг бесцеремонно расстёгивает его пиджак, ладонью ощупывает грудь под значком. — Вот чёрт, — в ужасе округляет он глаза и прижимает уши к затылку. «Вот чёрт», — машинально шевелит губами Севериан, но вслух не произносит. Потому что в кожу словно бы с сотню игл вонзается, а где-то в основании хвоста простреливает сладкой ломотой. Потому что во влажных испуганных глазах Сета — точечные взрывы, отблески праздничного салюта, как две вселенные, запаянные в аметистах. Своё отражение в аметистах, как в зеркале, Севериан замечает — и он тоже запаян внутри. Не выбраться. Сколько бы он ни пытался, никогда не выбраться. В смятении он моргает и только теперь замечает длинный узкий порез на рубашке, вымоченные кровью края. Боль, царапающая, подёргивающая, словно застрявшая в коже металлическая струна, присоединяется запоздало. Как и характерный запах. — Всё хорошо, — бесцветно улыбается Севериан и ладонью накрывает костяшки пальцев Сета на своей груди. Жаль, они оба в перчатках, и не ощутить прикосновения кожа к коже. Севериан отнимает руку и плавно ведёт пальцами по щеке брата; мажет своей кровью, и кажется — не красным, а чёрным, грязью из-под сердца. И тотчас же роняет руку. — Я в порядке, рана поверхностная. Лучше займись преступником. Дома поговорим. — Но!.. — Это приказ, рядовой Лоуэлл. — Есть, комиссар, — ударяет в лицо, как пощёчиной, с нескрываемой обидой. Застегнув пиджак и спрятав порез, Севериан решительно обходит Сета и покидает переулок, углубляется в толпу празднующих. Грохот фейерверков заглушается собственным отчаянным сердцебиением. Кровь на рубашке остывает, но её прохлады Севериан не чувствует — только остаточное тепло ладоней Сета. Домой возвращаться сегодня он не планирует.