Баллада о поющих змеях

Мысль о полете на спине фестрала привычно переполнила Тейрис радостью. Когда зверь вздохнул, его кожистые крылья чуть приподнялись и Тейрис заметила, как между перепонками натянулся воздух. Подтянувшись и перекинув ногу, она ухватилась за жёсткую щетину на холке. Спина под ней была костистой и круп фестрала жёстко упирался в бёдра. Поэтому Тейрис приходилось иногда искать такое положение, в котором боль понемногу стихала. Зверь дёрнулся и переступил с ноги на ногу. Тейрис резко наклонилась вперёд, вцепилась крепче и прижалась грудью к холке. У неё было такое ощущение: поначалу земля словно бы поднялась навстречу ей, а потом снова опустилась и оказалась уже далеко внизу. Живот сжался, как перед прыжком в воду. Ветер мгновенно начал обтекать лицо, забираться под воротник, холодить шею, трепать волосы, выбивая пряди из хвоста. Они хлестали по щекам, а после лезли в рот, и Тейрис то и дело приходилось аккуратно убирать их с губ. Временами порывы ветра приносили горьковатый дым из Хогсмида или сладковатый запах весенних цветов. Уже прошло несколько солнечных и иногда дождливых недель. Природа дышала совсем по-новому — снег сошёл, лужи высохли, и даже Запретный лес сменил серую хмарь на робкую зелень. Тейрис улыбнулась и посмотрела вниз, на замок и озеро. Отсюда, с высоты, они казались ещё более величественными и волшебными, чем с земли. Она повернулась к другому всаднику, подмигнула и вдруг резко направила фестрала вниз. Зверь послушно сложил крылья, и они камнем полетели к озеру. Тейрис зажмурилась от скорости, а когда открыла глаза — копыто фестрала уже рассекало гладкую воду, поднимая веер сверкающих брызг. Она не удержалась, чтобы не улыбнуться Тому, смотревшему на неё. Тейрис чувствовала, что он прекрасно понял её состояние. Слегка покраснев, Тейрис указала рукой на выступ на краю леса. Реддл уставился на протянутую руку и отрицательно затряс головой. — Давай на поляну! — голос Тома был еле слышен из-за порывов ветра. Тейрис закатила глаза, но послушно кивнула и развернула животное.

***

— Не хватает Вальбурги, если честно, — Тейрис ловко слезла с фестрала и бросила ему под ноги кусок мяса. — Им всем не стоило вчера бесить Вилкост. У неё и так от старости мозги не на месте, — следом спешился Том, слегка встряхивая руками. Тейрис искренне улыбнулась, вспоминая вчерашний день и то, как компания однокурсников умудрилась применить опасные невербальные заклинания прямо на уроке. Теперь Вальбурга, Омфрий и Абраксас отрабатывали наказание у лесника — пололи сорняки на его огороде. Тейрис с Томом, естественно, избежали такой участи, показав отличные результаты по предмету, поэтому могли позволить себе провести этот вечер куда интереснее. Тейрис всё ещё не знала, догадывается ли Реддл о том, что ей известно про Миртл и Хагрида, но отчётливо понимала: рассказывать об этом она никому не будет. Конечно, правильнее было бы пойти к Дамблдору. Ситуация была скользкой, и Том, как никто другой, оказался замешан в этой истории с самой неприглядной стороны. Но Тейрис держала слова при себе, потому что они наделяли ее силой, сохраняя непорочность внутри нее. Ведь после проведенных месяцев за изучением их родословной, она искренне верила, что они должны держаться вместе. И несомненно Тейя чувствовала свою исключительность, но не настолько безумную как Том. Иногда она ловила себя на том, что подсаживается на совместные разговоры, как на зелье, и бесконтрольно думает о том, чтобы повторить тот поцелуй на вечеринке Слизнорта. Тоже самое она чувствовала от него. Правда чувствовала. И не хотела думать о том, что он мог врать ей. Она всё ещё не доверяла ему. А главное — теперь она не доверяла себе. — Надеюсь, здесь нет ядовитых жуков, — Тейрис подвернула под себя юбку и села на позеленевшую от молодой травы землю. — Жучков боишься? — усмехнулся Том и лёг рядом, опираясь на локти. — Не хочется, чтобы они залезли куда-нибудь, — она лихорадочно оглядела полянку и достала из маленькой сумки корзинку с едой. — Никуда они не залезут, — Реддл приподнялся и заглянул в корзину. — Опять фрукты. — Это полезно, Том! От жирного и мучного у волшебников начинаются проблемы с желудком, а ещё появляются прыщи. — Ты серьёзно сейчас? — он поджал губы. Выглядел Том сейчас совсем иначе — волнистые волосы растрепались, из одежды на нём была только белая рубашка, расстёгнутая у ворота. — Для этого существуют зелья и твоя палочка. Ты думаешь как грязнокровка. Тейрис вздёрнула брови, поражённая его внезапной вспышкой. Порой Том напоминал осьминога, сжимавшего в каждом щупальце по острому лезвию. Нет, она не будет перед ним выбирать выражения и лебезить. — Не разговаривай со мной так, Том, — серьёзно проговорила она. — Я взяла то, что ем сама. Если тебе не нравится, можешь сам брать свои закуски в следующий раз. — Ты права, я сгрубил, — отозвался Том и взял кусок дыни. — Молодец, что заботишься о своем здоровье. — Спасибо, всегда бы так, — усмехнулась Тейрис доставая из его сумки свой пергамент исписанный лекциями по прорицанию. Том достал учебник по истории магии и лег на спину. Они не часто на таких прогулках оставались вдвоем, поэтому предпочитали большую часть внимания уделять учебе, ведь много разговаривать сейчас пока никто не хотел. Несмотря на неоднозначное отношение остальных однокурсников к прорицаниям, Тейрис верила: судьба предначертана, но именно твои поступки ведут к её итогу. Чаша её собственных весов склонилась под тяжестью прошлых ошибок совсем не в сторону света — она это знала. Наверняка судьба готовит ей великое испытание и, может быть, раздавит её в своих когтях. Картинки, которые она видела на уроках, были изменчивы, словно облака на закате: складывались то в одну фигуру, то в другую — то темнее и тяжелее, то залитую светом. В них не было определённости. А ей так хотелось иногда снять с себя оковы ответственности за собственную жизнь и передать их прозрачному шару на столе профессора. Но с другой стороны — разве её жизнь и судьба могут зависеть от какого-то стеклянного шара? Тейрис не знала, чего стоит её жизнь. За всё время она не сделала ничего по-настоящему стоящего. Конечно, она делала правильные вещи — помогала слабым, слушала, давала советы, лечила животных, была благодарной. Но этого было недостаточно. Ей нужно было что-то большее. У неё несколько раз были заседания в Визенгамоте, где она отстаивала позиции молодых студентов. Один раз был мальчишка пятнадцати лет, которого обвиняли в соучастии Гриндевальду только за то, что он переписывался с двоюродным братом из Франции. Брат оказался среди сторонников Тёмного мага — мальчик не знал. Тейрис по указанию Дамболдора выступала в роли защиты: — Последнее письмо, которое он отправил, датировано месяцем раньше, чем его брат вступил в организацию. Если мы осудим его сегодня, мы не сделаем безопаснее ни одного волшебника в Британии. Мы не остановим Гриндевальда. Мы просто сломаем жизнь пятнадцатилетнему мальчишке, который единственная надежда своей больной матери. И создадим прецедент, по которому завтра могут осудить любого, кто когда-либо получил письмо из-за границы. Это было делом, которое позволило Тейрис показать, на что она способна — насколько сильно может быть умной и сострадательной. Мальчика тогда отпустили, конечно, не только благодаря её словам и защите, но и потому что профессор Дамблдор тоже встал на его сторону. Тейрис знала это. Но всё равно в глубине души теплилась мысль: если она добьётся успеха, её семья и друзья взорвутся от гордости. Волшебному миру нужна была Тейрис Добринг. И, как ни странно, она чувствовала, что и Том Реддл был ему очень нужен. Она вернула мысли назад, пока они не забежали слишком далеко в будущее. В конце концов, она могла и не справиться с таким количеством задач. Всё всегда могло обернуться неожиданно. И если быть честной с самой собой — она даже иногда надеялась, что так оно и будет. Если Тейрис проиграет, то сможет остаться собой. Сотни глаз не будут следить за каждым её шагом, не будут ждать, что она оступится. Быть избранной в политику — могло бы сделать её счастливой, но это счастье всегда будет связано с чем-то другим. Ей вдруг привиделась картинка из недалёкого детства. Пернелла вместе с ней пропалывала клумбы и огород. Тейрис тогда настояла, чтобы разбить грядки, и летом большую часть работы делала сама — уверенная, что добытую пищу можно будет отдать тем, кто больше всего в ней нуждается. Даже в том возрасте она была силой, с которой тётушкам приходилось считаться. И в глубине души она знала: несмотря ни на что, она хороший человек. — Ты веришь в пророчества? — спросила она спустя полчаса тишины. Том отложил учебник, положив его открытыми страницами вниз рядом с собой. — Скорее нет, чем да. Ни разу пророчества не сказали мне ничего стоящего. — Например? — Было там что-то про запертую комнату, — нехотя ответил он, отводя взгляд на опушку, где играли тени от молодой листвы. — Это можно по-разному понять, — Тейрис повернулась к нему всем корпусом. — Дай мне свою руку. — Хочешь заняться хиромантией? — усмехнулся Том, проводя рукой по волосам, отбрасывая назад упавшую на лоб прядь. — Мне нужно попрактиковаться, — беспечно улыбнулась Тейрис, разворачивая пергамент с записями о гадании по руке. Реддл послушно протянул ей ладонь. Тейрис наклонилась ближе, и её волосы густой волной скользнули вдоль левого плеча, почти касаясь его руки. Она осторожно взяла его прохладную ладонь с длинными пальцами — и начала водить подушечкой своего пальца по гладкой коже. Линия жизни начиналась глубоко у запястья. Но ближе к середине ладони она заметно истончалась. Тейрис проследила взглядом дальше. Линия ума была прямой и чёткой, длиннее, чем у любого, кого она встречала и уходила далеко к краю ладони. Такая бывает у тех, кто просчитывает всё на десять шагов вперёд, у кого сердце подчинено разуму, а разум — жажде контроля. Тейрис даже не удивилась. Она заглянула в свои записи, сверяя символы, потом снова склонилась над его рукой. Линия жизни была странной — в некоторых местах обрывочной, словно судьба несколько раз будет давать ему шанс свернуть, но он каждый раз возвращается на одну и ту же тропу. Линия счастья оказалась совсем короткой, будто её обрезали ножом, и в одном месте она пересекалась с линией ума и линией смерти — там, где расчёт и конец встречались в одной точке. А вот то, что она искала больше всего, было спрятано глубоко. Линия любви лежала под линиями счастья и страдания, перекрытая ими, будто нарочно скрытая от глаз. Тейрис провела пальцем по этому месту, чувствуя, как под кожей бьётся его пульс. — У тебя очень… интересная рука, — пробормотала она, чуть нахмурившись. — Что там? — в его голосе скользнуло любопытство, хотя он старательно пытался сохранять невозмутимость. Она сопоставила значения линий, подумав пару минут. — Тут сказано, что если всё, что ты натворил по своей слабости и неразумию, обернётся против тебя, ты станешь самым несчастным из живущих, — проговорила Тейрис, пробежав глазами по своим записям, сделанные во время лекций. — Вечно ищущим и вечно теряющим. Том напрягся. Он не сказал ни слова, но сам того не желая, выдал заметное удивление. Тейрис почувствовала это кожей. Реддл посмотрел на неё так странно, что улыбка застыла у неё на губах. Казалось, всё вокруг перестало существовать — только его глаза, изучающие каждую чёрточку её лица. Тейрис смутилась. Никогда ещё он не смотрел на неё так пристально, словно видел впервые и пытался разгадать какую-то загадку, спрятанную глубоко внутри. Наконец брови его дрогнули. Он отдёрнул руку будто обжёгшись, и перевёл взгляд в сторону, туда, где у края поляны росли кусты шалфея. Тейрис понимала чувства Тома, никому не нравится слышать плохие предсказания и пророчества. Самое ведь трагичное было в том, что некоторые люди не понимают, что когда ты хочешь его изменить, то неизбежно придешь к сути пророчества. Ей стало любопытно о чём он сейчас думает и над чем размышляет. Невзирая на их редкие откровенные разговоры, он всё ещё оставался загадочным и таинственным. Она пару минут подумала и наклонилась к его сумке доставая ещё один свой пергамент в который был вложен небольшой листок. На нем были начертаны разные символы и зарисовки. Сидя на истории магии она часто задумывалась над связанностью их судеб. В их жилах текла кровь великого волшебника и несомненно её душа переполнялась, когда она мечтала о своей возможно благой участи. — Что рисуешь? — спросил Реддл, разрезая повисшее между ними напряжение. — Символы или…не знаю, — пробормотала Тейрис вводя грифелем новые линии на змее. — Все-таки Слизерин мне нравится больше Пуффендуя. Том привстал и наклонился к ней. На бумажке были нарисованы птицы в паутине, бабочки вылетающие из клеток и змеи выползающие из черепа. — Жутковато выглядит, я знаю, — Тейрис усмехнулась и, когда Том протянул руку, передала ему листок. — Но на уроках Бинса ничего другого в голову не лезет. — С черепом мне нравится, — кивнул Том, разглядывая рисунки. — О чём они? — Так тебе всё и расскажи! — хохотнула Тейрис, забирая пергамент обратно и убирая в сумку. — Почему ты не ешь нормальную еду? — резко спросил он, сверкнув карими глазами. — Что? Тейрис так крепко сжала кулаки, что почувствовала боль. — Почему ты не ешь сладкое, например? Она схватилась за ткань платья и принялась теребить её. — Это… сейчас вообще к чему? — она запнулась, часто моргая. — Я каждый раз замечаю, как Слизнорт передаёт тебе в тарелку сладости. И каждый раз они остаются нетронутыми. Тейрис почувствовала, как лицо заливается краской. Ей показалось, будто невидимые руки рванулись к горлу и принялись выдавливать из неё жизнь. Том сцепил пальцы и улыбнулся кривоватой улыбкой, которая должна была изображать сочувствие. Больше этот фарс она терпеть не будет. — Почему ты убил Миртл Уоррен? — прошептала Тейрис, и в её глазах зажёгся огонёк безумия. Она ликовала внутри себя от вида ошарашенного Тома. Его скулы обозначились резче, будто кожа натянулась сильнее, обостряя черты. Жевательные мышцы под висками дрогнули — один раз, второй. Она видела, как его ноздри чуть расширились. Воздух входил и выходил с лёгким свистом, будто ему было трудно сдерживать то, что поднималось внутри. Вся фигура старосты напряглась, замерла в неестественной неподвижности. Он даже не моргал. Она рискнула, осторожно заводя руку за спину. — Ты ведь убил её и свалил всё на Хагрида? Не так ли, Том? Повисла напряженная тишина. Они оба знали правду: у каждого по несколько козырей в рукавах. — Ты хоть понимаешь, что только что сделала? — спросил он тихо. — Задала вопрос, — ответила Тейрис, стараясь, чтобы голос не дрожал. — На который ты, кажется, не знаешь ответа. Медленно поднялся, отряхнул брюки и посмотрел на неё сверху вниз. — Я знаю ответ на любой вопрос, Тейрис. Вопрос в том, готова ли ты его услышать. Он будто вошёл в её сердце и охватил её щемящим чувством холода, но ум еще жил, и Тейрис могла мыслить. — Так скажи. Том наклонился к ней и посмотрел на неё взглядом полным интереса и…довольства? — Я не убивал Миртл Уоррен, — произнёс он раздельно, чеканя каждое слово. — Но даже если бы убил, ты бы никогда не смогла этого доказать. И знаешь почему? Она молчала, но смотрела на него многообещающе. — Потому что ты — единственная, кто знает обо мне достаточно, чтобы хотеть моей смерти. И единственная, кто никогда не сможет этого сделать. — Уверен? Он протянул ей руку. — Как в самом себе, — ответил Том и подтянул Тейрис с земли.

***

31 декабря 1941 года

Балкон, на который она вышла, казался скорее бойницей, чем местом для прогулок. Узкий, длиной метров пять, не больше, он выступал из массивной стены чёрного камня. Перила — низкие, по пояс, из того же тёмного гранита, покрытого инеем, который искрился в скудном свете, пробивающемся из-за туч. Кое-где лёд нарос такими толстыми наплывами, что казалось, будто камень плачет замёрзшими слезами. Он был грубо обработан, кое-где торчали острые сколы, в которых скапливался снег, превращаясь в твёрдые наледи. Внизу, насколько хватало глаз, простиралось озеро. Но оно замёрзло так давно, что снег сравнял лёд с берегами, и теперь невозможно было понять, где кончается суша и начинается вода. Она знала, что он будет здесь. Долохов несколько раз говорил об этом месте, где можно было спокойно практиковаться. А значит, его приятель тоже должен был его знать. Илья Раданов был одним из тех ублюдков, что позволяли себе самые непотребные вещи. Насилие было его стихией. Чудовище заставило третьекурсницу стоять на коленях в снегу всю ночь. А сам стоял рядом и курил, глядя, как синеет её кожа, как трясутся плечи, как губы становятся фиолетовыми. Когда девочка попыталась встать, он просто положил руку ей на плечо и надавил. Она рухнула обратно. А он стряхнул пепел и сказал: «Ещё час. Терпи». Эту девочку звали Санда. Она была одной из немногих, с кем Тейрис дружила в Дурмстранге. Она подговорила Долохова и свою соседку передать Раданову, что Тейрис Добринг будет ждать его в тайном месте и что она сгорает от желания оказаться с ним наедине. — Птичка в клетке? — раздалось сзади. Тейрис обернулась. Он улыбнулся и на секунду казалось что нижняя половина лица исчезает, растворяется в этой улыбке, оставляя только зубы и много зубов, больше, чем должно быть у нормальных людей. Проглатывая чувство отвращения она с улыбкой подошла к нему. — Нам нужно поговорить, — прошептала она. — Да, я тоже хочу с тобой поговорить. Мне нравится слушать твой голос, — он облизнул губы. С садистами нужно быть осторожной. Эти петухи обращают внимание на детали куда больше, чем следует. Ох, как жаль бедного мальчика. Наверное, он очень сильно расстроится!