Баллада о поющих змеях

1968 год

Ноябрь

Сириусу Блэку исполнилось девять лет. В эти осенние дни его родители и младший брат, как всегда, устраивали так называемые «недельные каникулы». Ему это нравилось — довольно мрачный дом на Гриммо, 12, превращался в хоть какое-то подобие весёлого праздника. Регулус играл с деревянными летающими драконами и каждые двадцать минут звал Сириуса, но у того были дела поважнее. Он хотел помочь родителям и Кикимеру с подготовкой праздника — ведь братья родились в один месяц, и торжество готовили для них обоих, хотя младшему уделяли чуть больше внимания. Когда Сириус вошёл в гостиную, из парящего в воздухе синего граммофона лился знакомый с младенчества мотив весёлой песенки. Мальчик повернул голову и увидел, как мать указывает Кикимеру на фарфоровую посуду, которая тоже была знакома Сириусу с детства. Ему стало жаль эльфа — в такие хлопотные дни худощавый Кикимер становился ещё более раздражительным и суетливым. — Да, госпожа. Кикимер всё сделает для благородных Блэков, — пробормотал эльф хрипло и взмахом руки поменял синие блюдца на голубые. — Сириус! Где твой брат? — вдруг вскрикнула мать, но тут же осеклась и быстро просеменила к старшему сыну. — Одерни рукава! Ты же не какой-нибудь грязнокровный волшебник! — Регулус в комнате, я сейчас его приведу, — ответил Сириус. Ему нравилось, что мама доверяла ему некоторые взрослые обязанности, например, следить за младшим братом. …и ты же здесь не ничья. Встретишь равного — и в тот же час Бессмертным станешь в последний раз! Строчки песни эхом разнеслись под длинным потолком как раз в тот момент, когда Сириус выбежал из гостиной и, перепрыгивая через ступеньку, помчался наверх. Он влетел в спальню и застал брата сидящим на ковре. Тот сосредоточенно пытался завести заводного дракона, но тот упрямо дёргался и не взлетал. — Рег, идём вниз. Мама уже злится, — сказал Сириус, протягивая руку. Сириусу нравилось, что брат его слушался. Мать всегда твердила им: самые близкие люди в жизни — это мать с отцом, а также они друг у друга. Мальчики всегда соглашались с матерью, потому что она была умной и доброй, а ещё иногда давала им перед сном несколько конфет. Сириусу она даже разрешила поменять тёмные обои на что-то более жизнерадостное, чтобы любимый сын не боялся спать один. Ты не плохой, запомни, нет — ничуть. Мы очень хорошие, просто жизни жестокой суть… В последнее время Сириус замечал: родители всё больше нервничали. Он не испытывал перед ними страха, но чувствовал какую-то излишнюю осторожность — словно они боялись за себя и за детей, когда те выходили на улицу. И в подтверждение своим мыслям в столовой раздался приглушённый голос отца: — Это был Абраксас. Он убил министра полукровку Нобби Лича, я уверен. — Когда они начнут действовать открыто? — обеспокоенно спросила мать. — Не знаю. Тёмный Лорд не посылал никаких известий Роули? — Нет. Но я уверена, что нас ждёт ещё одна война. Том никогда не отступит от своих принципов, я знаю. — Не смей его так называть! — воскликнул отец. Сириус с Регулусом отступили дальше за дверь, чтобы отец не заметил их в дверном проёме. — Вальбурга, мы уже… мы столько раз разговаривали насчёт этих пластинок! А если он заявится сюда или кто-то из его пожирателей? Если он увидит, чьи песни ты постоянно слушаешь? — Я согласна с его целями и идеями, но лишать себя одного из немногих удовольствий не стану! Слышишь? Я здесь. Нет больше вины. Та любовь, что в каждом живёт, За руку поведёт. Отец помолчал несколько минут, потом подошёл ближе и слегка взял мать за плечи. — Ты понимаешь, что наши дети, скорее всего, будут служить ему? Он сильный волшебник, ты мне сама говорила. А если они проболтаются? Что он с ними сделает? Или с тобой? — Ты не думаешь, что мы выбрали не ту сторону? — ещё тише спросила мать. — Я думаю, что нам нужно быть осторожнее. Вальбурга, я понимаю, насколько тебе важны те воспоминания, и я вижу — даже не только я, но и наши мальчики, — что ты грустишь. Очень часто, между прочим. Прошлого не вернуть. Избавься от всех фотографий и пластинок, обезопась свою семью.

1944

Октябрь

Прошло несколько месяцев, и Тейрис чувствовала себя как никогда счастливой. Несмотря на то, что седьмой курс предвещал экзамены ЖАБА, она была уверена в своих силах и в том, что выбрала правильную карьеру. Поэтому тратить лишнее время на переживания о будущем она наконец-то перестала. И каким же великим счастьем это было! Ведь ей всего семнадцать, и она ещё многого не понимает в политике — по крайней мере, так ей казалось, но какие-то успехи уже делала. С её помощью в Косом переулке открылась площадка для музыкантов, где по совместительству выступала и она сама. Соленн присылала ей специальные сценические наряды, чтобы Тейрис чувствовала себя идеально. Но самой Тейрис идеальность была уже не так интересна — она могла не поправить волосы, и те разлетались веером, пока она кружилась на сцене. Ей нравилось это чувство свободы и неконтролируемого счастья. Тейрис не знала, с чем или с кем это было связано, но ясно понимала: она влюблена в свою жизнь и в людей, которые её окружают. — Сегодня ты снова будешь выступать? — спросил Рениум, когда Тейрис отвлеклась от заполнения документов. — Думаю, да. Но следующие месяцы проведу за учёбой. Мне кажется, уже непозволительно пользоваться помощью Слизнорта, — проговорила Тейрис с надеждой в голосе. Директор отпускал её иногда в министерство и на концерты по документам как по вызову, а Слизнорт помогал потом с учёбой. — Ну тогда жди меня снова в первых рядах, Тейрис, — сказал мужчина, и она почувствовала, как он поднял на неё взгляд. — Спасибо, надеюсь, я не разочарую, — ответила девушка, продолжая смотреть в документы. С Рениумом они сблизились, даже иногда ходили вместе на выступления и вообще по большей части держались вместе. Тейрис, конечно, понимала, чем обоснована такая забота коллеги, но говорить о таких вещах вслух не стала бы. Её сердце всё же принадлежало совсем другому волшебнику — тому, кто, напротив, отказывался от работы в Министерстве, хотя Тейрис уже несколько раз предлагала ему пересмотреть взгляды на такую деятельность. Впрочем, если в семье будет только один политик, то это даже к лучшему. В последний месяц она всё чаще задумывалась о будущей семье, которую, как ни странно, видела только с Томом. Как они будут жить где-нибудь не слишком далеко от Англии, и белый домик будет блестеть на солнце. Они заведут детей и будут счастливо проживать отпущенные им дни. Да, если бы в прошлом году ей сказали, что Тейрис Добринг будет грезить о домике и детях вместе с Томом Реддлом, она наверняка дала бы этому человеку пощёчину. А потом, когда легла бы в постель, молилась бы, чтобы этот человек оказался прав. В школе Тейрис и Том вели себя как обычно, чтобы держать свои чувства в тайне. Но до сих пор она не знала, какой между ними статус: друзья они, пара или просто любовники. Этот факт огорчал её, но выказывать своё недовольство она не хотела. В этом году на Тома свалилось ещё больше ответственности: теперь он был не только старостой Слизерина, но и старостой школы, и выполнял намного больше обязанностей. Однако он никогда не упускал момента слегка улыбнуться Тейрис, когда та проходила мимо. Правда, для неё этого было недостаточно. Тейрис замечала его волосы, даже когда он находился в толпе других парней на втором этаже, хотела, чтобы он чаще подходил к ней, чтобы они каждый день могли выбираться на башню и просто разговаривать… Улица изгибалась, как змея, мощенная брусчаткой. Лужи стояли в выбоинах, в которых плавали обрывки неба и редкие, золотые листья, упавшие с единственного дерева, что росло у входа в «Горбин и Бёркс». Витрины магазинов светились маслянистым светом свечей и магических ламп. «Флориш и Блоттс» стоял на своём обычном месте. В запылённых витринах, громоздились стопки книг в кожаных переплётах, и корешки их были всех цветов, какие только можно представить: бордовые, изумрудные, синие, и золотые, как монеты. Одна книга, прижатая носом к стеклу, была раскрыта на середине, и её страницы шевелились сами собой, перелистываясь туда-сюда, будто не могли выбрать, на чём остановиться. Паб назывался «Волшебная флейта». Он примостился в конце Косого переулка, где улица делала плавный поворот и шум главной магистрали стихал. Внутри царил полумрак. Свет давали настенные бра в виде кованых листьев и несколько масляных ламп, подвешенных к низкому потолку. В дальнем конце зала, чуть на возвышении, была устроена сцена. Небольшая, всего в несколько квадратных футов. За сценой висел старый бархатный занавес бордового цвета, подхваченный золотыми кистями. По вечерам, особенно по пятницам и субботам, здесь собирались волшебники всех возрастов. — Я буду здесь, — Рениум указал на небольшой столик возле сцены. — Ты мне потом честно скажи, хорошо работает акустика или нет, — серьёзно проговорила Тейрис, наблюдая, как владелец паба машет ей рукой и настойчиво просит зайти за сцену. — Не дрейфь, иди уже, — сказал Рениум и кивнул. Тейрис быстро улыбнулась и направилась к владельцу. Тот был человеком добродушным, но очень ответственным и требовательным. Не без участия Тейрис, в магической Британии приняли закон о легализации музыки, и старый волшебник был ей безмерно благодарен — особенно за то, что она сама изъявила желание выступать в его пабе. Однако отступать от правил и устоев он не мог. Тейрис понимала: так правильно. Ведь без порядка и контроля всё разрушится — даже этот небольшой паб. Она вышла на сцену. Платье, которое прислала Соленн, состояло из трёх частей: белой жатой блузы с открытыми плечами, плотного корсета с золотой вышивкой и многослойной юбки. Юбка переливалась сиреневыми и персиковыми вставками, а по краям шла золотая отделка. Сценические наряды всегда напоминали Тейрис нечто восточное, смешанное с английской модой. Интересно, откуда Соленн черпает такие идеи? — Ну что, готовы, друзья? — произнесла Тейрис в микрофон, и из полного зала раздался гул одобрения. — Кстати, наш замечательный владелец сегодня разрешает вам вставать со своих мест и двигаться в такт музыке! Перед сценой организована небольшая площадка — чтобы вы могли хорошенько отдохнуть! Ты в ночь споткнёшься — я зажгу звезду Тейрис начала негромко, наблюдая за реакцией людей. Сердце найдёт к тебе дорогу. Я приду. А днём, когда сотворишь глупость вдруг, Скажу: «Всё в порядке. Я рядом, мой друг». Она не плясала, лишь только слегка покачивалась в такт мелодии, и юбка послушно следовала за ней, то взлетая, то опадая, открывая тонкие щиколотки в босоножках на низком каблуке. Место перед сценой постепенно пустело от стульев — их отставляли к стенам, освобождая дощатый пол, присыпанный древесными опилками, чтобы ноги не скользили. И начинались танцы. Не бойся, оступись — Всё прощу! Пусть голос мой тих, Но я рядом. Пущу Твой страх в пустоту. Растворю стены (Все стены) Слышишь? Я здесь. Нет больше вины. Та любовь, что в каждом живёт, За руку поведёт. Если бы здесь был Том, то сразу бы понял, что это песня посвящена ему. Наверное, Тейрис слишком много уделяла внимания этому волшебнику, но как быть, когда в сердце и вправду горит этот самый небесный свет. Не важно, что ты натворил с собой — Даже в хаосе буду с тобой. Мой тихий взгляд скажет «Верю я» И вернётся то, Что хранило, любя. Ты не плохой, запомни, нет — ничуть. Мы очень хорошие, просто жизни жестокой суть Обрушила столько бед на наши плечи! Но это не делает нас злыми — мы стали лишь крепче. Несколько одиноких волшебников, тех, кто пришёл без пары, пристраивались к общим кругам или просто стояли у стены, притопывая ногой и изредка кивая соседям. Тейрис нравилась эта, как она сама себе внушала, «светлая власть» — способность зажигать в людях внутренний огонь, несмотря на бушующую магловскую и волшебную войну. Когда она приходила к Хагриду, то несколько раз заставала там Дамблдора. Профессор как-то признался ей, что очень любит музыку и то, как она положительно действует на людей. Тому это не нравилось. Он несколько раз даже грозился обездвижить её и запереть в каком-нибудь чулане, лишь бы она не вела долгих бесед с «этим тупоголовым великаном». Она несколько раз глубоко подышала и завела новую песню: Что ж, в жизни есть и тёмная черта, Но есть и светлая, как солнце, сторона. Хоть встречаем мы и мрак, и боль, Светлая сторона видна нам порой! Держись светлой стороны, всегда светлой стороны, Держись светлой стороны в жизни всей! Нам поможет она каждый день, разгонит тень, Если держимся светлой стороны мы всей душой. Через Рениума ей передавали письма с угрозами, приходившие в отдел Министерства. Авторы возмущались: как смеет полукровка иметь такое влияние на искусство, которое, по их мнению, было создано исключительно для чистокровных волшебников? Тейрис старалась не обращать внимания, но осадок оставался. Безусловно, она боялась Гриндевальда. Ей вовсе не улыбалось получить однажды убивающее заклинание от Тёмного мага. Но иногда, в минуты откровенности с собой, она допускала и другой вариант: а что, если Гриндевальд, узнав, что она училась в Дурмстранге, не станет её убивать, а, наоборот, захочет завербовать? Эта мысль пугала её ещё больше. О, буря и гнев обрушились вдруг, Сокрушили надежды, что были нам так дороги. Но тучи и шторм уйдут, как недуг, О, солнце снова засияет в чистоте дороги. Вдобавок мир не разделён на злых и добрых, нет В каждом из нас живёт и тень, и небесный свет. Но главное — какую сторону ты выбрал сам. Она определит всё по твоим же следам! Группа молодых волшебников, только что обсуждавшая что-то за дальним столиком, вдруг сорвалась с мест и гурьбой выбежала на площадку. Взявшись за руки, они образовали цепочку, и начали двигаться по кругу, сбиваясь с шага. Девушка в синем платье, оказавшись в центре, закружилась с закрытыми глазами, и её юбка взметнулась колоколом, открывая кружевные края нижней сорочки. Давайте каждый день встречать с надеждой песней, Пусть будут дни пасмурны иль ясны. Будем верить в завтрашний день, как в песне, Чтобы держал он всех нас под защитой своей, — давай! Музыка ускорялась, замедлялась, снова взлетала, и танцующие послушно следовали за ней.

***

В воскресенье Министерство отправило Тейрис в Хогвартс, где её радушно встретил Гораций Слизнорт. Он очень долго расспрашивал её о положении дел в политике — вероятно, не до конца понимая, что она занимает не настолько высокую должность, чтобы знать всю подноготную. Декан был человеком странным, и Тейрис не слишком ему доверяла — чувствовала, что он скользкий тип. Она догадывалась о слишком тесной связи между Слизнортом и Томом Реддлом. Профессор заменил Тому семью: всегда рядом, всегда заботлив, всегда готов дать совет и оказать помощь. Сочувствующий, понимающий слушатель, без всяких условий, с любовью и дружбой принимающий Тома таким, какой он есть. Так с ним не поступал никто — даже Дамблдор. Слизнорту, казалось, можно было рассказать то, чем нельзя поделиться даже с ней, Тейрис. И она это прекрасно понимала. Но при этом сам Том запрещал ей раскрываться перед профессором слишком сильно: «Никто не знает, на чьей он стороне будет в будущем». Последние слова о будущем и разговоры о политике с Томом беспокоили её. Она до конца не понимала, что на самом деле задумал Реддл, но чувствовала: он жаждет не обычной должности в каком-нибудь магазинчике, а чего-то гораздо большего. Чего именно — она не могла догадаться. Тейрис была не такой умной, как он. Но из-за своей верности и любви к нему закрывала глаза на его особенности. Что, наверное, было неправильно. — Твои слова в песнях, — начал Том, когда Тейрис вошла в библиотеку. — Ты не думаешь, что в нынешних условиях петь такие вещи небезопасно? — Ты про какие именно слова? — «Следуй за светом» и всё такое, — Том закрыл книгу и серьёзно посмотрел на неё. — А если Гриндевальд решит, что твоя музыкальная пропаганда ему надоела? — Тут нет пропаганды. Есть надежда, которая помогает справиться с тёмными временами. — Надежда лжёт, как и страх, — Том приподнял голову, и на Тейрис уставились две пары тёмных глаз, отчётливо выделяющихся на светлой коже. — Я лишь хочу защитить тебя. — Ты думаешь, я могу умереть? — прямо спросила Тейрис и на секунду заметила, как его глаза забегали, но в то же мгновение успокоились. — Ты не умрёшь. Я лишь не хочу, чтобы ты выбрала неправильную сторону. Вот он опять говорит загадками. Как же Тейрис это надоело! — Знаешь, я много думала о наших родителях и о тебе, — воодушевленно кивнула Тейрис, украдкой оглядываясь по сторонам. — Мне кажется, что они хотели бы, чтобы мы не боялись жизни, а дружили с ней.