Баллада о поющих змеях

— Сегодня Кеттлберн ещё больше не в себе, чем на прошлом уроке, — недовольно выпалила Лейла, доедая рис с жареной курицей. — Ему давно пора в отставку, непонятно, почему Диппет его держит, — ответила в тон Блэк. Сегодня она выглядела иначе, чем всегда: распущенные волосы без единой заколки и лишь маленькие серёжки в ушах, которые в копне густых волос не были видны. Наверняка дело в Мальсибере, ведь не просто так подруга начала вести себя по-другому. Более романтично, что ли. — Мне кажется, они просто не могут найти ему замену, — сказала Тейрис и сунула в рот эклер с посыпкой, который теперь ела почти на каждом обеде. — Да в магическом мире куча волшебников, увлекающихся животными! Что будет, когда он обе руки потеряет? — усмехнулась Лейла, и остальные девушки тоже заметно хохотнули. Да, на сегодняшнем уроке снова произошёл конфуз, подтвердивший в глазах учеников его чокнутый нрав. Кеттлберн не предупредил об осторожности одну из их соседок по комнате — толстая пурпурная жаба прыгнула девушке на руки, а потом, из-за того, что он помогал себе крюком вместо руки, перепугалась и запрыгнула той на лицо. Как только урок закончился, несчастная покрылась ужасными бородавками. Честно говоря, сдержать смех было трудно — особенно когда у неё на носу вылез бугорок, формой напоминающий пятую точку. «Да, наверное, Джейкоб очень часто держит в руках толстых жаб», — подумала Тейрис и усмехнулась собственной шутке, которая каким-то образом привела её к мысли о Джейкобе. Примечательно, что Том и Мальсибер мгновенно притянули девушек к себе, отодвигая их от земноводного. Тейрис чувствовала себя самым защищённым существом — особенно когда он коснулся её руки. — С кем вы пойдёте на выпускной бал? — спросила Вальбурга, красноречиво посмотрев на Лейлу. — Мне, скорее всего, придётся там выступать, так что нет смысла идти с кем-то, — Тейрис отхлебнула чёрный чай и, с трудом сдерживая улыбку, взглянула на Роули. — Чего вы нахохлились, как куропатки? — возмущённо проговорила Лейла. — Я с ним не пойду! Хватит! — Признай, что он тебе нравится… — Вальбурга специально протянула последнее слово и засмеялась, когда Лейла стала красной, как помидор, лежавший на её тарелке. — Давайте я тоже про вас шутить начну! — А нам вроде нечего скрывать, поэтому будет не очень смешно, а вот с тобой… Тейрис не успела договорить, как Лейла шлёпнула её по плечу и случайно перевернула свою тарелку. Помидоры, словно маленькие мячики, покатились по полу. Девушки уже не скрывали искреннего смеха.

***

Тейрис не радовала перспектива, что на выпускном балу ей придётся развлекать толпу студентов. Но Слизнорт, дёргая своей пшеничной головой вместе с Дамблдором, высказал желание видеть её в музыкальной программе праздника. Конечно, она не собиралась всё время плясать с гитарой и петь тогда, когда её заставляют, а не когда она хочет. Тейрис надеялась, что сможет и сама отдохнуть, и повеселиться с подругами. Они ещё не говорили с Томом о бале — он, скорее всего, тоже не пойдёт, так как будет занят организацией торжества. К сожалению, с Омфрием они почти перестали общаться. Тейрис догадывалась, что на него влиял Том, и это почему-то возбуждало в ней чувство важности и нужности. Но Омфрий — волшебник хорошего толка и отличный дуэлянт. Именно он научил её паре трюков, которым даже в Дурмстранге не учили. А зря — может, это Тейрис тогда не слишком старалась, как она теперь понимает. В ней тогда росло чувство справедливости, что не лучшим образом сказалось на учёбе. Сейчас она шла в Выручай-комнату, о которой в начале года рассказал ей Том. Теперь они довольно часто встречались именно там — по его словам, о комнате знал только он сам и, скорее всего, Дамблдор. Пройдя несколько коридоров, Тейрис остановилась у пустой каменной стены, несколько раз повернулась, чтобы убедиться, что слежки нет. Подумав несколько секунд, она увидела, как проявилась узловатая дверь, и вошла в комнату, освещённую несколькими свечами. Том часто загадывал именно эту спальню. Стены были обиты тёмно-зелёным бархатом, без картин — только редкие полки, утопленные в бархат. В углу, у стены, примостился письменный стол из чёрного дерева. На нём ничего не было, кроме чернильницы в виде крошечного дракона, свернувшегося кольцом, и пера. Кровать стояла в центре комнаты. Тяжёлый балдахин из чёрного бархата был задернут, открывая край покрывала — тёмно-серого, с вышитыми серебряной нитью крошечными змеями, свернувшимися в кольца. Их было так много и они были так мелки, что узор казался просто сложной вязью, и только присмотревшись, можно было понять, что это. В дальнем конце комнаты, за книжными полками, обнаружилась одна деталь: старинный глобус звёздного неба. Он висел в воздухе, медленно вращаясь, и на его поверхности горели крошечные огоньки. Это было придумано для Тейрис: когда они проводили здесь время, Том специально настраивал потолок так, чтобы на нём сияли всевозможные созвездия. Том вышел из-за ширмы в своей обычной мантии, на которой теперь красовался значок старосты школы. Тейрис сразу не понравилось что-то в его взгляде. — Как ты себя чувствуешь? — пролепетала она, приближаясь и намереваясь коснуться его губ своими. Но он не позволил этого сделать. Тейрис мгновенно насторожилась, когда он с силой перехватил её ладонь, тянувшуюся к его щеке. — Чувствую себя прекрасно, если не считать пары твоих фотографий, — в его глазах вспыхнул опасный огонёк. Он всегда загорался, когда что-то или кто-то не слушалось его. — Каких фотографий? — невинно спросила Тейрис. Том без лишних слов взял её за локоть и повлёк к письменному столу. Кожа на её руке заныла от его резкого захвата, но он, почувствовав это, тут же ослабил хватку. — Я знал, что твоя работа будет подразумевать общение с разными людьми, — начал Том, окидывая её разъярённым взглядом и не отводя глаз от Тейрис. Он положил на стол несколько газет, где на страницах красовались её снимки с Рениумом. Одна была сделана после заседания: Рениум обхватил её одной рукой за плечо. Другая — после недавнего выступления в пабе: он бережно положил ладонь ей на талию, а она радостно улыбалась. Тейрис никогда и подумать не могла, что Том так отреагирует на эти фотографии. — Том, мы коллеги, и нам положено мелькать в газетах, — Тейрис подняла на него взгляд. — Нет, Добринг. Я не вижу, чтобы ты так же фотографировалась с остальными «коллегами», — последнее слово он выделил, поднимая брови. Том перевернул газету, и там снова оказался снимок одного из выступлений — тот самый момент, когда Рениум поправил ей сзади заколку. Журналист снял их незаметно. — Не хочешь рассказать, что ты здесь делала с ним? — Том указал пальцем на руки Рениума на фотографии, а последнее слово выплюнул с брезгливостью. — Скажи мне хоть раз: ты видела, чтобы я так же любезничал с кем-то? Чтобы какая-нибудь девица поправляла мне галстук? Тейрис с отвращением посмотрела на него, представив эту картину: чьи-то пальцы касаются его груди, заправляя ткань галстука. Но это куда интимнее, чем чёртова заколка на её голове! — Том, он не проявляет ко мне романтического интереса! Мы просто работаем вместе, а всё это случайность, особенно с заколкой! — выпалила Тейрис, указывая на газету. — Мне нужно было выходить через минуту, заколка упала, и он, конечно, помог! — Правда?! — он снова вцепился ей в локоть и развернул к себе. — У него есть палочка, Тейрис! Но он предпочёл коснуться твоих волос своими грязными пальцами! Тейрис взглянула в его безумные глаза и увидела, что жуткие образы извиваются в его голове клубком безобразных личинок. Они копошились, сплетались маленькими грязными тельцами, пожирали друг друга, подбрасывая всё новые способы жестокого и беспощадного возмездия. На секунду ей показалось, что это просто воображение, но после пяти секунд пристального взгляда Тейрис действительно стало не по себе. — Он спрашивал, есть ли у тебя кто-то? — с нажимом спросил Том. В его глазах метались чёрные стрекозы. — Н-нет, — Тейрис едва не давилась воздухом. — Вот значит как… Он даже не спрашивал тебя об этом, — его разъярённый взгляд сменился на тот, который Тейрис называла «оленьим»: с ноткой детской невинности — так он смотрел на Слизнорта. — Том, ты же сам сказал, что нельзя никому об этом говорить! — она вырвалась из его хватки и сделала шаг назад. — Именно. Но ты ведь могла сказать «я занята». Ты даже этого не сделала, когда это существо касалось твоих волос! — Том резко смахнул газеты, колючим взглядом встречаясь с испуганными глазами девушки. — Ты вообще представляешь, что я почувствовал, когда грёбаный Мальсибер притащил эти газеты? И что я в тот момент понял — как этот твой Рениум на тебя смотрит? Как смотрел Омфрий? Чего именно они все от тебя хотят? Тейрис знала, что он прав. Ведь она и сама чувствовала от коллеги некоторое напряжение, которое скорее походило на серьёзное увлечение. Но, несмотря на такую опасность, она продолжала с ним любезничать и поддерживать дружеские отношения. Рениум был её опорой в Министерстве, а рушить такие связи ей совершенно не хотелось. Жаль, что Том этого не понимал! — Я не буду оправдывать его поведение, но мы с тобой уже говорили, что доверяем друг другу, — Тейрис ничего не оставалось, кроме как задрать голову повыше, чтобы снова встретиться взглядом с Реддлом. Она томно сглотнула, увидев прямо напротив в его глазах огоньки самого настоящего, буйного пламени — способного разрушить всё на своём пути, независимо от того, кто встанет перед ним. — У меня плохое предчувствие, — неожиданно спокойно сказал Том. — Я вижу явно влюблённые глаза на этой собачьей морде. — Том, — его имя привычно слетело с её губ. — Я никогда не подорву твоего доверия, слышишь? Я хочу быть и буду только с тобой до конца. Тейрис опешила, когда Том повернулся и посмотрел на неё. Его взгляд был полон страха — первобытного, животного ужаса. Ноздри расширились. — Да, — произнёс он тихо, и она не могла понять причины этой быстрой смены настроения. — Я не хочу, чтобы ты была со мной только до этого конца. Она сглотнула, несколько раз моргнула, сдерживая предательские слёзы, готовые политься от этих ужасных слов. — О чём ты говоришь? — спросила Тейрис дрожащим голосом. Неужели он хочет прекратить всё, что между ними происходит?! Том в одно мгновение сократил расстояние между ними и прильнул губами к её губам — в чувственном, требовательном поцелуе. Одинокая солёная капелька всё же скатилась из правого глаза и попала им на губы. На вкус он был сладким, несмотря на соленый привкус от её слёз, а его язык, касавшийся её, — мягким. Из груди Тейрис вырвался стон, когда Том поцеловал её крепче, и её язык скользнул по его рту. Тело девушки растаяло в его объятиях. Он обнял её крепче, поцеловал увереннее. Тейрис отвечала на каждый поворот его головы, на каждое движение губ. Пальцы сильнее зарылись в мягкий, густой шёлк его волос. Она осторожно сжала пряди в кулаках, стараясь не дёргать. Словно морской прилив, его губы то притягивали Тейрис, то отпускали. — Этого конца не будет, Тейя. Ты будешь рядом со мной, — прошептал он ей в губы, слегка отстраняясь. — О каком конце ты говоришь? — спросила она с лёгкой улыбкой, уже забыв его яростные слова и мысли. — Нашем. Тейрис заключила его лицо в ладони и увидела в медных глазах отблеск непреодолимой тоски. В его ответе звучала какая‑то неопределённая тревога — холод и необъяснимая печаль. Было ясно, что он говорил не о расставании в обычном смысле, а о чем‑то более глубоком и ранимом. Потом она поймет: эти слова предвещали тяжёлое событие в её жизни; на подсознательном уровне она ощущала приближение чего‑то неизбежного и опустошающего. Этим событием станет внезапное увечье. Тогда Тейрис осознает, что за правду всегда приходится платить, ведь само знание истины опасно. — Знаешь, когда мы придем к концу, то обязательно вернемся к началу, — голос, её, полный тоски, звучал жалобно. Тейрис вдруг представила, как мёртвое тело Тома лежит перед ней. Ведь, единственный конец для неё, который она могла представить — это его смерть. Проглотив горький комок, она тихо уткнулась головой ему в грудь. — Я никогда не предам твоего доверия. — Я знаю, — тихо сказала он ей уткнувшись в её волосы. — У меня получится всё исправить. — Конечно! И я буду поддерживать тебя, Том! Он помотал головой и взглянул на разбросанные по комнате газеты. С помощью палочки притянул одну из них. Его челюсть вмиг сжалась, и под тонкой кожей на скулах проступили твёрдые, резко очерченные желваки. Губы, ещё секунду назад расслабленные, сомкнулись в тонкую, почти белую линию, и уголки их опустились, придавая лицу выражение, в котором смешались раздражение и ярость. — Скажи ему, что ты принадлежишь другому, если не хочешь, чтобы после выпуска это сделал я. — Хорошо.

***

Вальбурга Блэк была самым уверенным в себе человеком — по крайней мере, так считала она сама. Никто не мог поколебать её стержень, никто не мог переубедить в её принципах, кроме родных людей, которых было совсем немного. Как и Тейрис, она считала, что доверие — самое главное чувство, способное сдвигать горы. Именно странное доверие к этой девушке поломало один из её принципов: «полукровки — истинная язва магического мира». Это убеждение вбила ей в голову мать — сумасшедшая женщина, которая с младенчества видела в Вальбурге опасность. Там, где мать всегда видела злобное баловство, отец усматривал лишь детскую глупость, а вызывающие выходки дочери списывал на её нестабильное эмоциональное состояние. Вальбурге было обидно, что отец считал её слегка странной, как и свою жену. Когда мать обижала её, заставляя чувствовать себя никчёмной, Вальбурга считала справедливым причинять боль в ответ. Она вспомнила, как однажды, лет в шесть, на цыпочках прокралась в мамину комнату. Увидев, что та стоит в ванной перед зеркалом в облегающем чёрном платье, Вальбурга опустилась на четвереньки и подползла к маминой стороне кровати. Для девочки это была уже не первая миссия по слежке и сбору информации. Она знала все мамины привычки: та всегда выбирала драгоценности, прежде чем одеться, а потом оставляла их на прикроватном столике, будто потерянное сокровище. Мама планировала надеть сверкающие серьги-кольца и кулон с драгоценным камнем, цветом напоминающим болотную воду, на изящной цепочке. Вальбурга схватила серьги со столика и утащила в свою комнату. После этого мать долго вопила на отца, требуя вернуть гувернантку, ведь поведение дочери стало невыносимым. Вальбурга лишь хотела, чтобы родители взяли её на вечеринку и провели с ней время — в поисках этих «вонючих серёжек». Потом психоз матери только усилился: она будто всеми силами пыталась сломить дочь и затянуть её в свою сумасшедшую жизнь. Так или иначе, Вальбурга решила: она не допустит, чтобы мать и дальше коверкала ей жизнь. — Ты сегодня выглядишь грустной, — заметил Мальсибер. Он всегда замечал состояние своей девушки, и Вальбурге нравилось, что он видит её насквозь. — Вспомнила, что скоро учёба закончится, — проговорила Вальбурга, положив голову ему на плечо. Осень в Хогсмиде казалась ей приглушённой, как выцветшая на солнце акварель. Лавочка, на которой они сидели, стояла на краю небольшого сквера, за которым начиналась дорога к мельнице. Она была старой, чугунной, с деревянными планками, выкрашенными в тёмно-зелёный цвет. Ветер пробежал по улице, поднял в воздух сухой кленовый лист, закружил его над лавочкой и бросил под ноги прохожему — старому волшебнику в клетчатом плаще, который даже не взглянул на влюблённых. — Твоя мать ответила? — спросил Мальсибер, намекая на письмо, в котором Вальбурга отказывалась от помолвки и выдвигала кандидатуру Морвина. Отец написал, что всё уже согласовано и отказываться нельзя. Скорее всего, мать в тот момент билась головой об стенку из-за непозволительного, по её мнению, отношения дочери к их заботе. — Давай сбежим, — проговорила она, наблюдая, как жёлтый листок упал к её ногам. — Ответ был отрицательным, — понял Мальсибер. — Ясно. — Да, поэтому я грустная. — У нас ещё есть время. — Совсем немного, — заметила Блэк поднимая голову к небу. — Достаточно, чтобы насытиться этой свободой. Морвин повернул свое красивое лицо, с умными и преданными глазами и бережно поцеловал её. Он взял её за руку и начал играть с ней в безмолвную борьбу, кто сильнее сожмет ладонь другого. Вальбурга хотела бы, чтобы он никогда не отпускал её ладонь, чтобы она чувствовала его тепло каждую секунду. Лежа в кровати в их женской комнате, она обнимала подушку и гладила себя правой рукой по голове, представляя, что это делает он. Так хотелось вместе просыпаться и засыпать. Возможно, после выпуска, у них будет ещё время провести так время. Побыть вдвоем, чтобы никто не смог смыть их покой и такую чистую и нужную Вальбурге любовь. Вдалеке послышалась знакомая мелодия — в «Трёх мётлах» теперь часто играла музыка Тейрис. Да, Вальбурга иногда завидовала подруге — из-за её свободы и таланта. Но почему-то эта зависть не отзывалась ни яростью, ни ненавистью, а лишь какой-то незыблемой тоской. Ведь скорее всего, после школы они перестанут общаться, а значит, Вальбурга никогда не узнает вкус настоящей любви и дружбы — на всю жизнь. — Как Том допустил это… — резко проговорил Морвин и тут же осекся, увидев недоумевающий взгляд своей девушки. — Что «это»? — спросила Блэк, поднимая голову с его плеча. — Ничего. — Что он допустил? — Я не так выразился, — в глазах Мальсибера плясали насмешливые огоньки. — Морвин! Она моя подруга! Расскажи мне. — Именно поэтому я тебе рассказывать ничего не буду, — ответил Мальсибер. Он не выдавал чужих секретов и тем более не использовал их против людей, дорогих его девушке. Мужской характер, считал он, не должен закаляться в жалости, сострадании или прочей сомнительной чепухе. Она цокнула языком и прислушалась к словам песни: Иди сквозь шторм, — сказала мать, — Фонарь возьми, неси свой свет. Пусть твой венец — не из колец, Но дай семье своей обет». Том Марволо Реддл для Вальбурги всегда оставался загадкой. На первом курсе мальчишка был затравленным стервятником — тихим, нелюдимым, но безупречно умным и красивым. С ним тогда никто не общался из-за магловской фамилии. Ходили слухи, что Розье даже несколько раз подсовывал ему пауков в кожаную сумку, а те потом оказывались у него под подушкой — уже разобранными на части. Маленькие лапки и усики были сложены в какое-то ужасное слово, которое не разглашали. После этого Малфой, вступившись за друга, хотел натравить на Тома змей, но потерпел поражение: змеи слушались Реддла и ужалили Абраксаса несколько раз между ног. Тогда весь курс понял, что перед ними — наследник самого Салазара Слизерина, и разглашать его талант было запрещено самим Томом. А на пятом курсе он стал старостой. И превратился в самого завидного парня школы. Сама Вальбурга, бывало, засматривалась на Реддла: в нём была такая тихая сила, что даже Малфои со всеми своими деньгами и связями могли бы ему позавидовать. Несколько раз она просила его о помощи с уроками — и он никогда не отказывался, лишь одобрительно кивал, соглашаясь помочь. Он был олицетворением мужской защиты и покровительства, которых так не хватало всему их курсу. Вальбурга не знала, как Малфой и Розье смогли загладить вину перед ним, но была уверена: Том никогда не прощает просто так. Ей было знакомо это чувство — стать сильным, потому что тебя никто не может защитить. Они были похожи в этом и ещё в одной детали: письма. Ему никогда не приходила почта — как и ей, если не считать редких случаев. Например, на втором курсе, в Рождество, когда весь курс сидел в гостиной, разбирая корреспонденцию, сова неожиданно принесла письмо и ему. Том сидел в зелёном кресле, безучастно читая книгу, когда Роули крикнула ему о жёлтом конверте. Вальбурга в первый и последний раз увидела в его глазах искру надежды — которая погасла, как только он открыл конверт. Она не знала и не догадывалась, что там было написано, но злость, с которой он швырнул бумаги в огонь, была Блэк до боли знакома. В Мальсибере её привлекло то же самое, что и в Реддле — он был сильным, умным и бесконечно участливым. Замечал её настроение, даже находясь за спиной, одаривал комплиментами и уважал её выбор — в том числе дружбу с полукровкой. Ведь Морвин точно так же «грешил» этим и разбил свои принципы, превратившись в верного товарища старосты факультета и всей школы. — Думаю, между Тейрис и Томом есть какой-то секрет, который доставляет им страдание, — Вальбурга хотела поделиться переживаниями с близким человеком, но не раскрывать свои догадки полностью. Подругу, даже в глазах Морвина, делать слабой она не будет. — Мы тоже так думаем, — тяжёлым голосом проговорил Морвин. Вальбурга снова удивлённо посмотрела на него. — Они точно были знакомы до её поступления в Хогвартс. Он думает, что я идиот и не замечаю очевидных вещей. — Расскажи мне. Даю слово, я не расскажу ей, — выпалила Вальбурга, удивляясь откровенности своего парня в отношении старосты школы. — Да, о таком ты ей точно расскажешь, — лукаво сказал Морвин и влюблённо посмотрел на неё. Он резко притянул её ближе и прижал к груди, вызвав у девушки смешок. — Я думаю, они родственники. Улыбка с её лица исчезла. Она подняла голову от его груди и серьёзно посмотрела на него. — Что? — Ты не ослышалась, — Морвин усмехнулся, убирая с её тёплых чулок прилипший лист. — Помнишь, когда на прошлом курсе мы часто выбирались на совместные дуэли? Так вот. Весной я ослушался, так сказать, приказа Тома и остался на опушке заметать следы, чтобы Кеттлберн или лесник не заметили затоптанной поляны. — Морвин поёжился и повернулся, убеждаясь, что рядом никого нет. — Я услышал, как из-за деревьев Тейрис кричала на Тома и говорила, чтобы он избавился от неё и стал единственным наследником. Возможно, я ослышался или понял не так, но факт остаётся фактом: она может кричать на него и шантажировать. Морвин пытливо посмотрел на Вальбургу, слегка нахмурившись при виде её растерянного лица. Язык её прилип к нёбу, отказываясь повиноваться. Она смущённо опустила взгляд и начала сопоставлять все детали, которые связывали подругу и Реддла, но всё то и дело сводилось к одному знаменателю: они были любовниками. Это она знала точно — парочка и сама Тейрис отчаянно это скрывали, правда, подруга в некоторых моментах намекала на их отношения, чему Вальбурга была благодарна. Но родственники?! Почему-то ей стало смешно. Вот почему Тейрис не осуждала её за брак с родственником — Добринг сама была не прочь связать себя с братом, или дядей, или… Вальбурга даже представить не могла, кем ей приходился Реддл. — Вот это, конечно… — Вальбурга всё пыталась подобрать слова. — Интересно? — Не то слово… — Но я не уверен в этом на сто процентов. Если это правда, то события начинают обретать интересный оборот. — Осуждать их не за что, по сути, — искренне проговорила Вальбурга, улыбаясь. — Да, тебе не за что.