Отражения

Сейчас Лайл думал, что тот год на военном космическом корабле «Воздаятель» был лучшим из всего, что он пережил за свою, или не совсем свою, жизнь. Шестнадцать лет его тело, молодое и совершенно чужое, созревало в амниотической жидкости, а сознание, уже записанное на носитель, ждало своего часа в безмолвии цифрового хранилища. Родились они почти одновременно: двенадцать рекомов, двенадцать гибридных тел, пробудившихся в стерильном свете медицинского отсека. Каждый — копия человека, которого больше не существовало. Каждый из них с отсутствующей памятью о смерти, той самой, которая не успела их испугать. Лайл помнил, как открыл глаза и не узнал собственных рук: длинные, гибкие пальцы, синяя кожа. Он сжал кулак, и костяшки хрустнули, как у настоящего на’ви. Он провёл языком по зубам и наткнулся на клыки, острые и хищные. Те самые, которые раньше вызывали страх и отвращение. — Охуеть, — сказал кто-то слева. Голос был знакомым — Файк, его старый приятель, с которым они были неразлучны при обходе периметра в Адских Вратах. — Я теперь синий. Как блядский инопланетный смурфик. Кто-то засмеялся, нервно, почти сбивчиво. Жница материлась сквозь зубы, пытаясь встать и тут же падая обратно на койку. Её новое тело отказывалось подчиняться, мышцы не слушались, координация отсутствовала напрочь. — Где полковник? — спросил через несколько часов Прагер, после того как они немного пришли в себя, просмотрев аудиозаписи своих «оригинальных Я». Голос у него был хриплым, простуженным, или это новое тело так странно звучало. — В отдельной палате, — ответил кто-то из медперсонала. — Приходит в себя. Ему нужно время. — Пошли нахуй со своим временем, — Лайл с трудом сел, опираясь на дрожащие руки. — Он наш командир. Мы должны быть с ним. Они порывались войти к нему еще несколько часов, а потом полковника перевезли к Чжану, и медперсонал не смог их остановить от ожидания пробуждения прямо в палате. Час, два или три. Лайл потерял счёт времени. Куоритч открыл глаза, и сразу припомнил, почему они следовали за ним. Синий, высокий, с чёрными волосами, собранными в низкий хвост, и с глазами, в которых всё ещё плескался шок пробуждения. Он чуть не сломал Лайлу нос, и не разнес всю палату, пока они его успокаивали. Его лицо, новое, молодое, без единой морщины и без тех трёх шрамов, которые Лайл запомнил навсегда, было напряжено, как взведённый ударник в затворе. Он хмуро обвёл взглядом отсек после того, как осмотрел себя. Посмотрел на Чжана, на Жницу, на Файка и остановился на Лайле. Секунда, может, две, когда Лайл четко почувствовал, что у синих смурфиков тоже потели ладони. — Докладывай, — сказал Куоритч. Это был его голос, тот же тембр, та же интонация, та же командирская, не терпящая возражений сталь. Только чуть ниже и мягче, так как новое тело вносило свои коррективы. Лайл прочистил горло прежде чем ответить. А потом прошел год. Год на корабле, плывущем сквозь пустоту. Пятьдесят две недели, триста шестьдесят пять дней, тысячи часов, в течение которых они учились жить заново. Да, тогда казалось, что эта жизнь состояла из подготовки к чему-то большему, из бесконечных тренировок и изучения нового тела. Им всем было по двадцать. Биологически, по крайней мере. Тела молодые и непривычные, они постоянно обо что‑то врезались: слишком низкие пороги, слишком узкие двери, слишком хрупкие человеческие предметы. Хвосты путались в проводах, а косы цеплялись за спинки стульев. Они смеялись над этим, матерились, красили друг другу хвосты в разные цвета ради шутки. С одной стороны была изоляция, замкнутое пространство, ограниченный круг людей и интересов. А с другой — свобода, какой у них никогда не было. Никаких постоянных приказов сверху, корпоративной бюрократии и ограничений, кроме физических возможностей их новых тел. Только они, двенадцать рекомов, и бесконечный космос за иллюминаторами. Жница однажды так неудачно повернулась, что её хвост хлестнул Манска по лицу, и тот полдня ходил с обидой и красной полосой через всю щёку. — Ты это специально, — бубнил он, потирая скулу. — Иди нахуй, — отвечала Жница, но беззлобно, даже с какой-то странной, почти сестринской теплотой. Они обсуждали свои новые тела с отстранённой дотошностью, с какой раньше обсуждали тактику боя. Хвост считался инструментом баланса и главным источником всех казусов; уши — сверхчувствительным радаром, требующим калибровки. На гениталиях, правда, вся бравада и отстраненность сыпались, как детский замок из песка. — У меня член теперь как у жеребца, — сообщил как-то Файк за ужином, и Жница закатила глаза. — Если для тебя это член жеребца, боюсь представить, что было раньше, — заржал Прагер. — По тебе видно, что ты часто представляешь чужие хуи. Кто-то засмеялся. Лайл запустил в Файка скомканной салфеткой, издевательски смеясь, что тот сильно обидчивый, и не долог час как он станет либералом. Куоритч сидел в углу, прихлёбывая горячий кофе и читая последние сводки с Пандоры, не обращая внимания, что его подчинённые, взрослые мужики, повидавшие смерть и сами умершие, вели себя как пацаны в летнем лагере. Но это было хорошо. Это было правильно. Потому что, перестань они смеяться, им пришлось бы думать. О том, что они больше не люди. Что их старые тела гниют где-то в земле Пандоры. Что у них нет будущего за пределами этой миссии… И даже сама миссия существует только потому, что корпорации нужны расходные солдаты, которых не жалко. Смех был их броней, их единственным способом не сойти с ума от абсурда собственного существования. Куоритч держался отдельно. У него была своя каюта — небольшая, спартанская, с койкой, столом и терминалом. Он редко появлялся в общих помещениях, предпочитая изучать тактические схемы и отчёты разведки. Но иногда… иногда он приходил. Лайл отмечал это постепенно, складывая наблюдения, как мозаику. Садился в углу, брал кружку с кофе и молчал. Слушал их дурацкие разговоры, плоские шутки, их бесконечные споры о том, у какой модели винтовки выше скорострельность. И на его лице, новом, молодом, ещё не успевшем обрасти командирской маской иногда что-то мелькало. Предчувствие улыбки. Лайл ловил себя на том, что смотрит на него слишком часто. Скользил взглядом по профилю, изгибу шеи, по рукам, длинным, сильным, с пятью пальцами вместо четырех. Он заставлял себя отворачиваться, утыкаться в планшет, делать вид, что изучает баллистические таблицы. Но взгляд возвращался. Снова и снова. Как язык к больному зубу, болезненно и неудержимо. Он не искал названия этому, боялся найти. Когда Куоритч входил в комнату, воздух становился плотнее, а сердце… Лайл проверял пульс: сердце билось ровно, предательски спокойно, но каждый раз пропускало удар. Он опускал глаза вниз и думал о доме, о долге, о предстоящей миссии. И его отпускало. В тот год на корабле они все сдружились. Крепче, чем до этого в Адских вратах. Там у каждого была своя койка, своё расписание и своя жизнь. Здесь же, в замкнутом пространстве «Воздаятеля», они проводили вместе каждую минуту, а это либо убивает, либо сближает намертво. Столовая была самой большой комнатой в их отсеке. Квадратные железные столы, привинченные к полу; стулья с высокими спинками, чтобы хвост не мешался, как объяснил кто-то из техников. Вдоль одной стены тянулась раздаточная линия с синтезаторами еды. Напротив неё, от пола до потолка, был иллюминатор. Огромный, шириной метра четыре, он выходил в никуда. В чёрную пустоту с редкими звёздами, которые не двигались, не мигали, просто висели в бесконечности, как напоминание о том, как далеко они были от дома. Лайл любил этот иллюминатор. Можно было сидеть спиной к столу, запрокинуть голову и смотреть в эту черноту, пока мысли не становились такими же пустыми и холодными. Свет в столовой был белым, стерильным, от него к вечеру начинали болеть глаза, но тогда, по какой-то нелогичной причине, это казалось уютным. Наверное, потому что здесь всегда кто-то был. К тому же здесь всегда пахло синтетической едой и дезинфицирующим средством — запах, который потом будет сниться, смешиваясь с дымом и пеплом. Рекомы собирались здесь по вечерам, потому что больше нечем было себя занять. Общая комната для отдыха уже второй месяц была на ремонте: какая-то проблема с вентиляцией, и техники всё обещали починить, но руки не доходили. Так что столовая стала их гостиной и местом, где можно было забыть, что ты — эксперимент, а не человек. Лайл помнил один из таких вечеров отчётливо, почти до мелочей. Файк развалился на стуле, закинув ноги на другой стул. Его хвост, а он научился им владеть быстрее всех, лениво покачивался в такт рассказу, обвивая ножку стула и снова расслабляясь. — …и вот она мне говорит: «Ты что, серьёзно думаешь, что я с тобой поеду? У тебя же квартира — как моя ванная!» А я ей: «Зато я в двадцать не выгляжу на сорок, в отличие от твоего торгаша». — Файк хохотнул, довольно оглядывая слушателей. — Она не оценила. Ушла к какому-то коммерсу с брюхом. — Неудивительно, — Жница жевала жвачку с таким видом, будто это было самое важное дело в её жизни. Она сидела, откинувшись на стуле и закинув руку на спинку соседнего. В этой простой майке без рукавов она выглядела так хорошо, что даже Куоритч шутливо отчитывал её за отвлечение личного состава. — С такой аргументацией ты только в казарме и котируешься. — А в казарме неплохо! — Файк подмигнул Лайлу. — Вот скажи, Лайл, разве не правда? Бабы, они потом, главное — братство, долг… — Бред, — Лайл отхлебнул кофе. Жидкость обожгла горло, но он не поморщился. — У тебя бабы были только в вирт-чатах, поэтому и поешь про долг. — Обижаешь, — Файк фыркнул, приложив руку к сердцу с преувеличенной обидой. — Я, между прочим, пользовался успехом. Пока ты там в своих патрулях кис, я… — Ты в увольнительных пил, как сапожник, и тратил все деньги на стриптиз, — закончил Лайл. — Я помню. — О, смотрите, кто проснулся! — Жница усмехнулась, запрокидывая голову и разглядывая Лайла с ленивым интересом. — Наш будущий лейтенант решил к нам вернуться из мира карт и планирования. Весь день с серьёзным лицом, брови сдвинул, прям стратег. Устал? Или всё вызубрил? А то смотри, полковник снова выпорет тебя как школьника. Лайл поморщился. В прошлый раз действительно вышло неловко. Он перепутал сектора обстрела, наложил не те маршруты, и Куоритч, стоя у голографической карты, спокойно, без единого матерного слова, разнёс его план в клочья. Да ещё и при всех остальных. При Файке, который потом полдня ржал. При Жнице, которая три дня после этого смотрела на него с сочувствием. Там был даже Манск, просто он старательно делал вид, что ничего не произошло. Но хуже всего было то, как Куоритч на него смотрел. Без презрения или насмешки, а с чем-то другим, что Лайл не мог определить. Его взгляд был тяжёлым и пристальным, как у хищника, оценивающего добычу, но в нём не было угрозы. Скорее любопытство. И, кажется… Лёгкое, почти незаметное удовлетворение, когда Лайл, стиснув зубы, молча кивал и принимался всё переделывать. — Он не зря это делает, — вдруг сказала Жница, словно прочитав его мысли. — Он же тебя к аттестации готовит. Лейтенант должен уметь планировать, а не только по врагам стрелять. — Знаю, — буркнул Лайл. — Да вижу я, что знаешь. — Жница помолчала, жуя жвачку, и вдруг выдала, глядя куда-то в сторону иллюминатора: — Ты вообще замечал, что ты к нему как привязанный? Расшибешься, если прикажет. — Я его зам. По-твоему, я должен игнорировать командира? — Не должен. Но смотришь ты на него… — она повела плечом, не договаривая. — Первое время вообще был, как телок, вот так смотрел. — она широко раскрыла глаза. — А сейчас, когда он тебя вызывает к себе, у тебя выражение… — она изобразила напряжённое лицо. — Ну, не знаю… Как перед боем. Или расстрелом. Расслабься. Не на зарплате сидишь. Лайл хмыкнул, но ничего не ответил. Жница вдруг улыбнулась. Хитро, даже с некой чертинкой, отчего Лайл сразу напрягся. — Ладно, не парься. Хочешь выслужиться — твоё право. Может, оно и к лучшему. Да и ошибаться я могу. Может, вы там совсем другим занимаетесь… — протянула она и подмигнула Файку. Тот замер с открытым ртом, а потом гаденько засмеялся. — Жница, ты… — А что? — она изобразила невинность. — Сидят вдвоём в каюте часами. Командир с заместителем. Учатся, значит, тактике. А может, не только тактике. Я в армии давно, Лайл. Знаешь, с чего обычно начинается всё гейское милитари-порно? Лайл поперхнулся кофе. Файк заржал уже во весь голос. Лайл слегка вздрогнул и неловко задел ногой ножку стула, отчего возник короткий стук, которого, к счастью, никто не услышал. — С того, — продолжила Жница невозмутимо, — что командир учит подчинённого всяким разным штукам. Планированию там… или как сетку на карте правильно читать… — она подмигнула. — А через пару минут они уже друг другу хвосты в узел завязывают. — Ты больная, — выдохнул Лайл, вытирая разлитый кофе. — Я реалистка. — Жница откусила жвачку, прожевала и добавила: — И глаз у меня намётан. Файк, подтверди. — Стопроцентно, — Файк кивнул с серьёзным лицом, хотя глаза его смеялись. — Она эксперт в гейском пореве. Я тоже кое-что понимаю, но в обычном. У меня, знаешь, сколько ссылок в закладках было? — Могу себе представить, — процедил Лайл. — Учитывая, что ты в казарме дрочил чаще, чем стрелял. — Эй! Я стрелял… ну, иногда. — Ты в учебный тир ходил раз в месяц, и то, потому что сержант за шкирку тащил. — Это была тактическая хитрость. Я набирался опыта наблюдением. — Наблюдал ты, как я помню, за порноактрисами. Манск, до этого молча сидевший в углу за планшетом, хмыкнул: — Файк, ты проиграл. Сдавайся. — Не дождётесь. — Файк поднялся, потянулся, демонстративно выгнув спину. — Пойду я, кстати. А то завтра в пять утра подъём. — Это тебе не поможет, — бросила Жница. — Ты всё равно каждое утро выглядишь как жопа морского ежа. — Больно ты много в красоте понимаешь, — отмахнулся Файк, но потом вдруг хмыкнул и подался вперёд, сверкнув глазами. — А я всё думаю, Здинарск… — начал он с таким видом, будто сейчас выдаст великую истину. — Раз мы тут тему ебли подняли… Жница закатила глаза. — Ты ее никогда и не отпускал. — Это да, — согласился он. — Но я хочу знать. Вы с Манском… ну… — он сделал многозначительную паузу. — Трахаетесь? Судя по всему, давно. И смешно мне, честно, как вы пытаетесь это скрыть. Типа, серьёзно? Думали, никто не заметит? Жница замерла, потом молча вытащила жевачку изо рта, прилепив к тарелке. Она медленно повернула голову к Файку, и в её глазах появилось выражение, с которым смотрят на того, кому нужно срочно заткнуться. — Файк, ты… — Я просто понять хочу! — перебил он, поднимая руки в примирительном жесте. — Вот чего ты в нём нашла? — Файк ткнул пальцем в сторону Манска, который сидел в углу, как обычно с непроницаемым лицом. — Он же молчит всё время! Красавчик, да, допустим… но красавчиков много! У него что, член большой? Или он тебе стихи по ночам читает? Что? Манск медленно, очень медленно повернул голову к Файку, опустил планшет на стол. Тишина в столовой стала почти осязаемой. — Член большой, — сказал он своим обычным ровным голосом. — И стихи знаю. На любой вкус. Даже частушки. Файк подавился воздухом. Жница заржала, в голос и от души, запрокидывая голову и хлопая ладонью по столу. Лайл усмехнулся, пряча улыбку в кружку с кофе. — По этой логике, — сказал он, когда смех стих, — ты должен был Жницу заарканить, Файк. У тебя-то, по твоим же словам, всё как у жеребца. — Я стихов не знаю, Лайл! — наигранно сердито ответил Файк и развёл руками. — Иди уже, — Жница махнула рукой, всё ещё улыбаясь. — А то завтра проспишь, и полковник тебя самого выпорет. Хотя тебе бы, наверное, понравилось. Файк послал ей воздушный поцелуй и направился к выходу. В столовой повисла тишина. Лайл смотрел на дверь, за которой исчез Файк, и чувствовал, как лицо стянула кривая улыбка. Хвост за спиной возбужденно подергивался из стороны в сторону. Жница посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. В иллюминаторе за её спиной медленно плыли звёзды, бесконечные и равнодушные. — Ты тоже иди, лейтенант. А то засидишься, потом не уснёшь. А завтра тебе с нашим полковником планы обсуждать. — Я тебя прибью когда-нибудь. — Пощади. Скоро ты звание получишь, и мне шутить с тобой будет не по рангу. — Она улыбнулась, почти ласково. — Хоть что-то хорошее. — Ты будешь скучать по этому. Иди давай, — она мягко кивнула в сторону выхода. Лайл поднялся, бросил пустую кружку в утилизатор. На пороге оглянулся. Жница уже уткнулась в планшет, делая вид, что читает что-то важное. Манск сидел в своём углу, глядя в одну точку, наверное, думал о чём-то своём. Свет ламп падал на них, делая синюю кожу почти серой. За иллюминатором, прямо за их спинами, висела Пандора, разноцветным шаром в черноте, уже близко, уже почти рядом. Лайл отворачивался, как внезапно заметил то, чего не замечал раньше: их руки под столом были рядом. Совсем близко. И когда Жница, не поднимая глаз от планшета, чуть повела ладонью в сторону, её пальцы встретились с ладонью Манска, лежавшей на колене. Он не пошевелился. Просто позволил этому случиться. Жница подняла голову и посмотрела на него. Плавно, почти незаметно, её пальцы переплелись с его пальцами. Манск повернулся — медленно, как во сне. Их глаза встретились. Он улыбнулся, так, как Лайл никогда не видел, чтобы он улыбался. Так, как умеют только молчаливые люди, тихо и без слов, одними уголками губ. А потом Жница подалась вперёд и прижалась лбом к его лбу. Лайл замер в дверях. Он видел, как закрылись её глаза, как Манск чуть склонил голову, принимая. Они сидели так, не двигаясь: две фигуры в белом свете столовой, и Пандора за их спинами медленно вращалась в пустоте. Лайл смотрел на них секунду. Может, две. Потом отвернулся и вышел в коридор. Здесь было тихо. Только гул вентиляции и далёкое эхо чьих-то шагов. Лампы горели вполсилы, экономили энергию. Он шёл к своей каюте и думал о том, что завтра утром снова увидит Куоритча. Что снова будет стоять у карты, ловить каждое его слово, каждое движение губ, из-под которых иногда, когда полковник был в хорошем настроении, выглядывал острый клык. Что снова будет чувствовать этот странный холодок под ложечкой, от которого хотелось одновременно провалиться сквозь пол и остаться стоять, впитывая в себя каждую секунду этого мучительного, сладкого присутствия. И ещё он думал о Жнице и Манске. О том, как они сидели там, лоб ко лбу. О том, как Пандора висела за их спинами, огромная, близкая, готовая принять их или убить. Он не знал, почему это засело в голове. Просто картинка, только и всего. Он отогнал мысли. Решительно. Грубо. Как отгоняют нашкодившего пса. «Ты лейтенант, — сказал он себе. — У тебя скоро аттестация. У тебя люди под командованием. У тебя нет времени на эту херню». Хвост деловито дёрнулся и стукнул по переборке. — И ты заткнись, — буркнул Лайл. Хвост, кажется, обиженно замер, а потом снова дёрнулся, уже слабее. Лайл вздохнул и пошёл дальше. За иллюминаторами висела чернота, и где-то там, впереди, их ждала война. А здесь, на корабле, были только тишина, гул вентиляции и мысли, от которых не получалось избавиться. И с каждым днем они становились все настойчивее. Однажды вечером, за две недели до высадки на Пандору, произошел самый дебильный случай, который Лайл запомнил: каждую секунду, каждое блядское движение и каждое слово. Иногда, сидя на песке клана Пепла и глядя на серое, беззвёздное небо, он прокручивал эту сцену заново, как старую, любимую запись, стёртую почти до дыр, но оттого ещё более драгоценную. Комнату отдыха, наконец, починили. Теперь здесь пахло не затхлостью, а пластиком, потом и всё тем же дезинфектором, но это было лучше, чем сидеть в столовой под белыми лампами. Они обставили её по-своему. Кто-то притащил старые постеры с рок-группами, кто-то повесил календарь с полуголыми моделями, Лопес прилепил выцветший армейский плакат с надписью «Дисциплина — путь к свободе» и дорисовал плакату рога, а Уоррен отжал у снабженцев плакат «Full Metal Jacket», повесив в самый центр комнаты. Сейчас он сидел в углу в наушниках, откуда долбил по мозгам тяжёлый метал. Рядом с ним на полу валялись гантели. Уоррен, даже отдыхая, не мог сидеть без дела и периодически, не вынимая наушников, принимался накачивать бицепсы. Лопес почти три дня возился с музыкальной колонкой, печально вздыхая, так как из динамиков доносились только обрывки помех и шипение. В центре комнаты стоял стол, который они оборудовали под бир-понг; пластиковые стаканчики были аккуратно расставлены, хотя вместо пива в них плескалась какая-то синтезированная газировка. Уолкер сидела в углу с картами, раскладывая пасьянс, который у нее никогда не сходился, но она упорно продолжала. Лайл зашёл, когда там уже было полно народу. Жница возилась с каким-то старым электроприбором, Файк развалился на диване, Лопес спорил с Манском о правилах бир-понга, а Уоррен, отложив гантели, пил воду из огромной бутылки. — Лайл! — Файк махнул рукой. — Иди сюда, посмотришь, как я унижаю Лопеса в бир-понг. Он пока в себя прийти не может, о правилах спорит. — Я еще не проиграл! — огрызнулся Лопес, взмахивая руками. Лайл усмехнулся, налил себе кофе из кофеварки и подошёл к столу, наблюдая. Вокруг царил тот расслабленный хаос, который бывает только среди своих: кто-то матерился, кто-то смеялся, Уолкер бормотала над картами, а Жница всё ковырялась в своём агрегате. — Что это у тебя? — спросил Лайл, кивнув на прибор. — Выпросила у техников. Почти раритет, — ответила она, поглаживая корпус электровеника с такой нежностью, будто это был не бытовой прибор, а боевой товарищ. — Ему лет двадцать, не меньше. Посмотри, какая крутая ретро-эстетика. Раньше вещи делали на века. — У него шнур в изоленте, — заметил Файк. — Он искрит. — Это дизайн, — отрезала Жница. — Да он сгорит нахрен, — сказал Лопес, отвлекаясь от бир-понга. — Слушай, давай не надо его включать, а? У меня планшет заряжается. — Всё нормально, — Жница махнула рукой. — Сейчас проверим. Она воткнула вилку в удлинитель, куда уже были включены три зарядных станции и два тактических терминала. Лопес дёрнулся, но было поздно. Веник зажужжал, Жница с энтузиазмом погнала его по полу, собирая несуществующую пыль. Уоррен прибавил громкость в наушниках. Уолкер бросила карты и уставился на веник с подозрением. Веник поработал минуты две. А потом раздался звук. Сухой и резкий, как выстрел с близкого расстояния. Воздух наполнился запахом озона и горелой проводки. Из розетки вырвался сноп искр, ослепительно-белый, похожий на злую маленькую молнию. Лайл в этот момент стоял у кофеварки. Он поднёс кружку к губам, когда искра, сорвавшаяся с разорванного провода, ударила прямо ему в лицо. Боль оказалась мгновенной и абсолютной. Жгучая, пульсирующая, она разбегалась от щеки к виску, от виска к затылку, огонь вспыхнул и опалил ему нижнюю часть хвоста. Пальцы разжались, кружка упала на пол, разлетелась на сотню осколков, кофе растёкся по металлической палубе тёмной лужей. — Блядь! — заорал кто-то. — Вырубай всё! — Да не могу, проводка плавится! Лайл стоял посреди этого хаоса, прижав ладонь к лицу, и чувствовал, как под пальцами пульсирует чужая, нечеловеческая кожа. Она была горячей, слишком горячей, и когда он отнял руку, на пальцах осталась тёмная, синеватая сажа. Обожжённая плоть. Его плоть, чтоб ее. Новая, чужая, и всё равно его. — Лайл, мать твою, ты как? — Жница уже была рядом, её лицо невероятно бледное под синевой, глаза огромные. — Нормально, — сказал он. Голос прозвучал хрипло, как будто он час орал на плацу. — Жжёт только. Манск, действовавший быстрее всех, уже схватил огнетушитель и окатил искрящую провод белой пеной. Лопес наконец дёрнул рубильник, и свет в комнате погас, оставив только красные аварийные лампы. Жница оттащила Лайла к дивану, на ходу разрывая упаковку с медицинским гелем, всунула Лайлу в руку тряпку, он недовольно заворчал. — Сиди смирно, — прошипела она, втирая мазь в обожжённый хвост. Лайл скалился в ответ, прижимая к обожжённой половине лица тряпку, пропитанную дезинфицирующей и замораживающей жижей. В глазах двоилось. Дверь открылась. Куоритч стоял на пороге, и в красном свете аварийного мигания выглядел как существо из другого мира. В эту общую кают-компанию он заходил редко, давая им пространство, где они могли расслабиться. Он стоял на пороге босиком, без рубашки, в одних штанах, и на его лице застыло то особенное, ледяное выражение, которое обычно предшествовало разносу. Он сложил руки на боках. Лайл никогда не видел его таким: ни в бою, ни на брифинге, ни в те первые минуты после пробуждения. Лицо Куоритча оставалось пустым: ни гнева, ни раздражения, ни той ледяной, профессиональной отстранённости, которой он обычно встречал любые нештатные ситуации. Одна пустота. И в этой пустоте, как в вымороженном стекле, отражалось всё происходящее. Он обвёл взглядом отсек: разбитая кружка, дымящийся удлинитель; Манск, судорожно выдёргивающий вилки из розеток, в надежде, что остальное оборудование не сгорело; Лопес, вжавшийся в стену, Уолкер, сидящая в луже карт; Файк, медленно растекавшийся по дивану с выражением человека, который уже мысленно пишет прощальное письмо родным. И Лайл. Сидящий с перекошенным от обезболивающего лицом. А рядом Жница, которая сосредоточенно втирала мазь в его хвост. Куоритч медленно, очень медленно перевёл взгляд на удлинитель. Потом на дымящийся корпус электровеника. Потом снова на Лайла. — Что произошло? — спросил он. Голос был ровным, даже слишком ровным, по мнению Лайла. Раздался звук, Лопес дернул рубильник, аварийные лампы погасли, сменившись стандартным светом. Лайл открыл рот, но смог просипеть только что-то невнятное. Язык не слушался, Жница, кажется, дала ему какую-то забористую хрень вместе с обезболом. За него ответил Манск, спокойно и буднично: — Не рассчитали мощность, сэр. Всунули слишком много приборов в одну розетку. Электровеник коротнуло, взорвался рядом с Уэйнфлитом, когда он заваривал кофе. Взрывом задело обшивку, Лайлу прилетело по лицу и хвосту. Куоритч посмотрел на Лайла. Лайл смотрел на Куоритча, прижав уши, вышло само, он даже не заметил. Его хвост, зажатый в руках Жницы, нервно дёрнулся, и она цыкнула, придерживая сильнее. Куоритч потёр переносицу. Медленно и устало, как человек, который только что узнал, что вся его жизнь это череда абсурдных катастроф, и эта — лишь самая свежая. — Правильно ли я понимаю, — сказал он, и в его голос прокралась новая интонация, тягучая, почти ленивая, — что мой отряд, мои лучшие бойцы, буквально вернувшиеся с того света, элитное подразделение специального назначения, получило пизды от электрического веника? Повисла тишина. Жница перестала втирать мазь. Манск замер с огнетушителем в руках. Лайл чувствовал, как горит его лицо и не только от ожога. Даже Уоррен, до этого просто наблюдавший, медленно снял наушники и уставился на Куоритча. Он открыл рот, чтобы сказать «виноват, сэр», или «разрешите обратиться», или хотя бы что-то членораздельное, но слова застряли в горле. Его мозг, тренированный, быстрый, способный просчитать траекторию пули за долю секунды, отчаянно пытался обработать полученную информацию, но процессор завис, выдавая одну и ту же ошибку: командир только что сказал «пизды» с интонацией, которая не соответствует ни одному из известных протоколов. А потом Майлз дёрнул уголком рта. Клык — один, острый — мелькнул из-под верхней губы, а следом по лицу растеклась ухмылка, почти мальчишеская. Лайл смотрел на неё, кривую и ехидную, и чувствовал, как внутри него что-то происходит. Внутренности внезапно провалились. Он не понял от чего, но так, будто гравитация на корабле исчезла, и все органы внутри грудной клетки взмыли вверх, а потом рухнули вниз, оставив после себя пустоту. Грудь сдавило, словно на неё положили бетонную плиту, и дышать стало трудно. В своей первой жизни он пережил многое. Страх, ярость, отчаяние, удовлетворение от хорошо выполненной работы, горечь потери; даже тусклое, безрадостное облегчение, когда очередной контракт заканчивался, и он оставался жив. Но такого — никогда. — Так точно, сэр, — выдавил он. Голос прозвучал хрипло, но ровно, в этот раз выдержка не подвела. — А ещё, скорее всего, нам понапихают за обшивку. Куоритч смотрел на него. И улыбка на его лице становилась шире. — Веник, Лайл, — сказал он, как будто пробовал слово на вкус. — Виноват, сэр. Майлз коротко хохотнул резким, каркающим звуком. Покачал головой, махнул рукой. — Манск, — разберись с проводкой. Чтоб к утру проблемы не было. Жница, — Куоритч перевёл на неё взгляд, — убери этот хлам с корабля. Чтобы я его больше никогда не видел. Сожги, выброси в шлюз, мне всё равно. — Да, сэр, — быстро кивнула она. Куоритч снова посмотрел на Лайла. Улыбка всё ещё была на месте, она не исчезла, просто стала тише и спокойнее. Почти… домашней. Лайл чуть не убил себя за эту мысль. — Приведи себя в порядок, Уэйнфлит, — сказал Куоритч. — Через час у нас брифинг по тактике дальнего боя. Не хочу, чтобы ты смотрел на карту одним глазом. — Так точно. Куоритч уже повернулся, чтобы уйти, но на мгновение задержался, бросил взгляд через плечо. — Лайл. — Сэр? — Кофе мне сделай. Дверь закрылась, но Лайл был уверен, что за ней вновь раздался каркающий звук. Тишина продержалась ещё секунду, а потом Лопес выдохнул, будто всё это время не дышал. — Бля… ну и ржака. — Легко отделались, — усмехнулся Файк. Лайл сидел на полу, прижимая к лицу тряпку, и как идиот, смотрел на дверь. В груди всё ещё пульсировала та странная, незнакомая пустота. Сердце билось где-то в горле. Хвост, обгоревший и жалкий, дёргался сам по себе. — Ты чего замер? — спросила Жница. — Всё в порядке? Она всё ещё сидела рядом, держала тюбик с мазью. Посмотрела на дверь, потом на Лайла, и в её глазах мелькнуло что-то странное, смесь удивления и понимания. — Нормально, — сказал Лайл, отнимая у нее мазь.

***

Пандора, сейчас.

Сегодня вечером Варанг устраивала большой костёр. Лайл узнал об этом по запаху: жарили мясо, много и на всех. Он понял это по возбуждённым голосам женщин, которые таскали хворост и раздували угли. По тому, как дети носились между палатками, и их хвосты взметали серую пыль, и по воинам, которые доставали праздничную раскраску: белую и красную, смешанную с пеплом. Варанг сидела у центрального костра. Волосы были распущены, тяжёлой тёмной волной струились по спине, коса свободно лежала на плече, нервные окончания чуть подрагивали. На ней было странное костяное ожерелье, скрывающее только грудь. Она сидела чуть боком, подставив лицо огню, и кончик её языка медленно вёл по верхней губе, как будто она пробовала себя на вкус. Майлз вышел из палатки, и Варанг повернула голову. Её уши, чуткие, острые, как наконечники копий, развернулись к нему раньше, чем она сама осознала это движение. Её пальцы на мгновение сжались в кулаки, хвост медленно, плавно скользнул по земле. Майлз сел рядом с ней у костра. Взял кусок мяса, который она ему протянула, — на этот раз коснувшись её пальцев. Это было короткое касание, почти случайное, но Варанг замерла. Её дыхание стало глубже. Лайл заметил, как её ноздри дрогнули, втягивая его запах. Этим вечером клан пел. Лайл не понимал слов. Он выучил десяток фраз: «враг», «огонь», «пепел», «охота». Этого было достаточно, чтобы выполнять приказы. Но недостаточно, чтобы понять, почему они пели. Их песни звучали одним лишь утверждением, без просьб и благодарности. «Мы были, мы есть, мы будем». Раньше, в отряде, были свои ритуалы. З-Дог перед вылетом всегда проверяла обойму трижды, хотя знала, что она полная. Файк материл погоду, Манск молча пил кофе, глядя в одну точку. Лайл чистил винтовку, слушая их перебранку, и это было правильным. Это был язык, который он понимал. Здесь его язык — молчание. Он сидел в стороне от костра и наблюдал. Майлз же был у центрального костра. Его — кожа, тёмно-синяя, как у них, но раскраска новая: белые линии, нанесённые пальцами Варанг, они изгибались вдоль рёбер, огибали плечи, спускались к запястьям. Варанг сидела рядом, и их хвосты переплетались на камне. Лайл сжал пальцы так сильно, что костяшки побелели под синей кожей. Он заставил себя разжать хватку. Через какое-то время привели пленного. Пленник — на’ви из какого-то другого клана, судя по раскраске и ожерелью из зубов. Он шёл с высоко поднятой головой. Варанг что-то прокричала, быстро и зло. Пленник не ответил. Варанг медленно поднялась, обошла его кругом, словно оценивая тушу. Её пальцы коснулись его косы, легко, почти ласково, погладили по нервным окончаниям. Пленник вздрогнул, но не издал ни звука. Варанг довольно улыбнулась, как ребёнок, которому дали новую игрушку. Майлз стоял рядом и смотрел, по-странному безучастно. Варанг медленно вытащила нож, смакуя момент. Лезвие блеснуло в свете костра. Она поднесла его к губам пленника, провела по ним, будто приглашая поцеловать. Тот сплюнул. Она рассмеялась. Гортанно. Варанг занесла нож, пленник закрыл глаза. Лайл отвернулся, услышал влажный, хрустящий звук. Затем глухой удар тела о песок. Затем голос Варанг, удовлетворённый и почти ласковый. Она что-то нежно шептала Майлзу на ухо. Лайл не видел, что в этот момент тот смотрел на него, а потом резко отвернулся, когда Лайл открыл глаза. Куоритч ответил Варанг почему-то коротко и скупо. Лайл же смотрел на свои руки. Они лежали спокойно и уверенно, не дрожали и не сжимались. Он убивал сотни раз. Он видел, как гаснут глаза, как обмякают тела, как кровь впитывается в песок. Это не должно его трогать. Это и не тронуло. Просто он подумал о том, что у пленника тоже была коса. Длинная, тёмная и плотно заплетённая. Варанг отрезала её одним движением, прежде чем ударить. Швырнула в костёр, где нервные окончания затрещали, свернувшись, и Лайл даже издалека учуял запах палёной, обугленной плоти. Он непроизвольно поправил свою косу на плече. Провёл пальцами по туго оплетённой структуре, не расплетая, и не прикасаясь к кончикам. Просто проверил, на месте ли она. Пир продолжился. В честь удачной охоты, в честь смерти врага, в честь — Лайл не знал чего. Здесь всегда был повод жечь костры и есть мясо. Клан собрался вокруг главного огня, и пламя лизало чёрное небо, и тени плясали на обгорелых стволах, превращая лагерь в чистилище. Майлз сидел рядом с Варанг. Она снова поднесла ему кусок мяса на кончике ножа, и жест этот был интимным, почти брачным. Майлз взял это мясо руками, не встречая её взгляда, и не касаясь её руки. Она улыбалась. И в этот раз у неё был странный оскал, клыки блестели в свете огня, и там читалась сытость без какой-либо примеси нежности. Майлз жевал мясо и смотрел на огонь. Его хвост был неподвижен и расслаблен, но Лайл видел, как напряжены были его мышцы спины. Он видел это, потому что много лет смотрел на эту спину. Потому что год на корабле учился читать язык, который его командир никогда не проговаривал словами. Варанг было интересно всё: его стратегия, его прошлое, его мысли. Ей был интересен он сам. Майлз отвечал иначе. Лайл видел это по тому, как он держался рядом: спокойно, без той лёгкой напряжённой готовности, которая появлялась у него рядом с Пас Сокорро, много лет назад, в другой жизни. Она смотрела на него и видела то, что хотела видеть: равного, стратега, того, кто тоже пережил катастрофу и не сломался. Она, вероятно, думала: «У этого парня есть стратегия, это довольно круто». Она думала: «Он такой же, как я». Лайл знал, что это неправда. Майлз не такой. Майлз вообще не знал, кем он теперь был. Да, Куоритч смотрел на неё, и в этом взгляде было всё: и уважение, и любопытство, и чистый, почти мальчишеский восторг перед чем-то прекрасным и опасным. И да, Майлз никогда не смотрел так на Лайла. Ни разу. За целые годы жизни до смерти, и за год совместной жизни на корабле, за все миссии, перестрелки, минуты тишины между боями — ни разу. И никогда не будет. Он так смотрел, возможно, ещё на сына. И на Джейка Салли… Майлз отвёл взгляд, взял мясо, пережёвывая, и уставился на огонь. Варанг всё ещё ждала от него внимания, её уши чуть опустились, а она сама замерла, ожидая, что он посмотрит снова. Но Майлз не посмотрел. Тогда она сама потянулась к нему, коснулась пальцами его подбородка, заставляя повернуть голову. Её движение было плавным, но в нём чувствовалась сталь. Он повернулся к ней, и на секунду их глаза встретились. Лайл увидел, как дрогнули его уши, но не понял, от чего. Может, от того же, от чего у самого Уэйнфлита сейчас саднило под рёбрами. Лайл отвернулся. Он слишком много видел в последнее время, то, что не было предназначено для его глаз. То, о чём не спросишь и не расскажешь. Он смотрел на свои руки и старательно думал о тактике. О рельефе. О возможных маршрутах патрулирования. Под рёбрами всё равно саднило. Но это была чужая боль, которая его не касалась. Он заёрзал по земле, чтобы сесть поудобнее, дать отдых затёкшим мышцам. Одна женщина подошла к нему и налила воды, он благодарно кивнул. Из кармана штанов выпал жетон. Не свой, а тот, что он подобрал на месте сбежавшего сына Куоритча. Металл был холодным, гладким на ощупь и почти стёртый от времени. На нём было выбито имя, звание и номер: QUARITCH. MILES. 657-08-8979. A NEG. NONE. Он держал жетон на ладони долго, согревая его своим теплом. Потом убрал обратно, в тот же карман, подальше от сердца. Интересно, подумал Лайл, чувствовал ли Майлз хоть что-нибудь к ней? Или всё, что у него осталось — это месть, замороженная в груди, как кусок льда, который не тает даже в этом аду. Чувствовал ли он хоть что-нибудь вообще? И заметил ли Майлз, что Лайл перестал задавать вопросы? Что он теперь просто ждёт, а его хвост волочится по пеплу, оставляя след, который ветер стирает через час. Нет, не заметил. Там, на Земле, у Лайла ничего не было. Люди, которые уходили. Контракты, которые заканчивались. Деньги, которые таяли. Здесь у него тоже ничего не было. Только Майлз. Когда-то был отряд, была работа, понятная и простая. Он тронул косу на плече. Под оплёткой, глубоко внутри, пульсировали нервные окончания. Здесь, в клане Мангкван, имя Эйвы было проклятьем. Варанг вырезала её из воздуха, сплёвывала на землю. Здесь не было великой матери. Здесь был только пепел, война и воля вождя. Лайл не верил в Эйву. Он верил в баллистику, в тактику, в калибр 7.62. Он верил в цепь командования и в то, что приказ командира — закон. Он верил в Майлза Куоритча. А Майлз Куоритч сейчас сидел у костра с женщиной, которая проклинала Эйву, и смотрел на неё так, как никогда не смотрел на Лайла. В груди снова возник тот странный, тяжёлый холод. Лайл поднялся и отправился на своё место, у края обрыва. Внизу, в предзакатной мгле, копошились джунгли. Отсюда, с высоты, они казались игрушечными, как мохнатый, флуоресцентный ковёр, брошенный к подножию гор. Лайл смотрел на них и ничего не чувствовал. Позади послышались шаги. Он их сразу узнал, не мог не узнать. — Лейтенант? Лайл не обернулся и, предвосхищая вопрос, сразу обозначил: — Проверяю периметр. Майлз кивнул и встал рядом. Между ними было полтора-два шага: дистанция, которую они выдерживали раньше только на брифингах. Теперь, по какой-то причине, Куоритч выдерживал её всегда, точно рассчитанную и почти стерильную. Лайл не знал, что его пальцы помнят тепло, он просто замечал на периферии сознания, что когда Майлз брал что-то из его рук в последнее время, их пальцы никогда не соприкасались. Лайл не думал об этом, просто откладывал это где-то глубоко внутри. Майлз молчал и смотрел вниз, на джунгли. — Тот год… на корабле. — он прокашлялся. Его хвост чуть дёрнулся. — Ты помнишь? Лайл молчал. Помнил ли он? Он помнил каждую минуту. Помнил, как просыпался после капсулы, как учился ходить в этом теле, как врезался в стены и смеялся над собственной неуклюжестью. Помнил, как они впятером, Жница, Манск, Лопес, Файк и он, сидели в общей комнате и смотрели старые фильмы, потому что больше нечем было заняться. Помнил, как Майлз выходил к ним по вечерам, садился в углу и молча слушал их дурацкие разговоры. — Да, — сказал Лайл. Майлз кивнул. Посмотрел в небо, где горели чужие для них звёзды. — Хорошее было время, — сказал он. И добавил, помолчав: — Жаль, что они не дожили. Лайл не ответил. Жница, Манск, Файк, Уоррен, Лопес… Все они были мертвы. Остались только двое, последние из первого отряда рекомов. Они постояли так ещё несколько минут в тишине, как будто не знали, что ещё можно было обсудить. Как будто между ними не было чего-то тяжёлого, состоящего из невидимых нитей и почти наэлектризованного. Лайл думал, что так только у него, поэтому молчал, не решаясь сломать хотя бы это. Майлз же просто развернулся и отправился обратно в лагерь, бросив хриплое: — Отдыхай. Лайл уже услышал его шаги по песку, когда тишину расколол крик. Он был не таким, как те, что Лайл слышал каждое утро, стоя здесь, на уступе. Этот крик рвал воздух иначе, и Лайл узнал его раньше, чем понял, что узнаёт, всем телом, всей этой синей чужой кожей, которая вдруг покрылась мурашками от кончиков ушей до самого хвоста, дёрнувшегося помимо воли. Этот крик был голосом существа, с которым он когда-то заключил договор, но не посмел назвать связью. Икран вывалился из тумана, как будто сама Пандора выплюнула его на чёрный пепел. Он замер в воздухе, пару раз взмахнул крыльями, а после, заметив Лайла, начал камнем падать с неба. Лайл на мгновение ослеп от ужаса, решив, что зверь сейчас разобьётся о скалы. Но в последнюю секунду крылья расправились, поймали восходящий поток, и икран тяжело рухнул на выступ метрах в двадцати, подняв тучу пепла. Он был страшно уродлив. Вся шкура в багровых пятнах от заживающих ожогов, левое крыло висело чуть ниже правого, на боку зиял длинный шрам, стянутый синей коркой новой кожи. Но летать по-прежнему мог, летать он хотел. И желтые глаза смотрели прямо на Лайла. Лайл не помнил, как двинулся с места. Ноги сами понесли его вниз по осыпающемуся склону; пальцы цеплялись за камни, хвост отчаянно искал равновесие, но он ничего не чувствовал, кроме одного: это тупое создание, по непонятной причине, выбрало прилететь к нему. Икран не шевелился. Только шумно дышал, раздувая бока, и его дрожащие ноздри тянулись к Лайлу, втягивая запах, а в глазах стояло упрямое, нечеловеческое узнавание. Лайл остановился в двух шагах. Выдохнул. И вдруг криво и по злому усмехнулся. Он шмыгнул носом, почесав его, прежде чем произнес: — Ты совсем больной? Икран коротко, почти презрительно фыркнул. — Я думал, ты помер, тупая образина… — Лайл произнес это ровно, без интонации, но пальцы уже тянулись к морде. — Какого хрена ты вернулся? Икран ткнулся носом в его ладонь. Лайл замер. Смотрел на свои синие пальцы с пятью суставами, всё ещё чужие. Смотрел, словно со стороны, как они коснулись морды там, где ожог переходил в живую кожу, на самой границе, где розовое встречалось с разноцветным узором. Икран шумно выдохнул, отчего внутри, там, где последние месяцы было пусто и холодно, вдруг что-то дрогнуло. Кончики пальцев ощущали жар подживающей плоти, неровную корку запёкшейся крови, дрожь крупных мышц под тонкой шкурой. Икран стоял, позволяя себя трогать, и медленно, очень медленно его голова тяжелела в ладони Лайла. Зверь лизнул его руку шершавым, горячим языком. И Лайл усмехнулся. — Жратвы нет, — сказал он. Икран фыркнул, ткнулся носом ему в грудь, и Лайл, больше не сдерживаясь, обхватил его голову руками, прижимаясь лбом к морде. — Ладно. Давай посмотрим. Он потянулся к затылку. Пальцы нащупали косу, скользнули ниже, к основанию черепа, где под оплёткой бился живой, пульсирующий отросток. Лайл медленно, почти неловко расплёл косу, чувствуя, как холодный воздух коснулся нервных окончаний. Они дрогнули и потянулись к отростку зверя, и когда соединились, Лайл почувствовал только боль. Чужая, но такая отчётливая, отчего Лайл, зажмурившись, выдохнул сквозь зубы. Раны на боку, саднящий жар ожогов, вывернутый сустав крыла, голод, жажда, усталость, въевшаяся в каждую клетку тела. Икран нёс это всё внутри себя много дней, пока двигался на одних инстинктах, и ни разу не остановился. А потом, сквозь боль, проступило другое. Образы мелькали, как в лихорадочном сне: горы, которые зверь перелетал ночами; реки, чужие кланы и пепельный песок. И ещё, самое невыносимое, он увидел себя. Со стороны. Того, кто затягивал осторожно узду, кто спешивался не прыжком, а мягко, стараясь не причинить боли, когда разъединялась связь. Он увидел кого-то, кого не признал, но в ком зверь чувствовал что-то, чего никогда не чувствовал сам Лайл. Тепло. Лайл рвано выдохнул, разрывая связь. Сжал губы в линию, и раздраженно посмотрел на зверя. Икран довольно склонил голову набок, словно издеваясь. Лайл обернулся. Майлз стоял там же, где и минуту назад, на краю лагеря, в двух шагах от тропы, ведущей к хижине Варанг. Он замер и просто смотрел на Лайла. И на икрана; на руку, трогавшую разноцветную шкуру, и лицо его было странно открытым. Без той вежливой отстранённости, с помощью которой он отгораживался в последнее время. Его уши, тем временем, прижимались к голове, едва заметно подрагивая. Хвост замер, не касаясь земли. А в глазах мелькнуло что-то, отчего внутри у Лайла снова дрогнуло и сжалось. Но в эту секунду он не посмел это как-то обозначить. Может… Может, ему просто показалось. — Вернулся, — сухо произнес Лайл, кивая на икрана. — Странные твари, правда же? — Очень, — хмыкнул Майлз. Лайл кивнул. Потом, уже разворачиваясь к икрану, остановился. Глянул через плечо. — Я к воде. Отмыть его надо. Вернусь, как закончу. Майлз промолчал, но потом, словно через силу, уголок его губ дёрнулся, и он кивнул. — Иди. Лайл забрался на зверя. Одно плавное, отточенное движение. Икран напрягся, оттолкнулся от земли, взмывая в воздух. Крылья работали тяжело, с натужным свистом, но несли вверх, к серому небу, которое вдруг перестало казаться чужим. Ветер бил в лицо, дергал косу. Под ним простиралась Пандора, чужая и равнодушная, но сейчас… Лайл усмехнулся, крепче вцепился в шею икрана, на миг прикрывая глаза. Сейчас она вдруг стала почти родной. Они спланировали к озеру, скрытому за скалами. Вода была тёмной, почти чёрной в тени, но чистой. Икран тяжело рухнул на берег, зашёл по грудь в воду и замер, дрожа. Лайл спрыгнул в воду рядом. Холод обжёг тело, но он не обратил внимания. Подошёл к зверю, зачерпнул горсть воды и начал смывать с его шкуры засохшую кровь и грязь. — Ты по жерлу вулкана ползал? — пробормотал он, проводя руками по ожогам. — Где тебя так угораздило? Икран качнул головой, обдав Лайла брызгами. — Ах ты… — Лайл отшатнулся, вытирая лицо. — Ладно, я молчу. Он продолжил мыть. И когда последняя корка грязи смылась, открывая заживающую, но живую кожу, икран выдохнул и начал долго и жадно пить, опустив морду в воду. Лайл стоял рядом, положив руку ему на шею, и смотрел на отражение облаков в тёмной воде. Зверь поднял голову, посмотрел на него жёлтым глазом и тихо курлыкнул. — Знаю, — устало произнёс Лайл. — Я тоже. Ветер дул с востока, пахло чистой, свежей водой, водорослями и кровью, что стекла вниз с крылатого зверя. Лайлу не хотелось возвращаться. Но он знал, что всё равно вернётся. Потому что там, в пепле, остался тот, который смотрел на него так, словно… Видел. Но, может… Может, ему просто показалось.