Отражения

Свет просачивался сквозь плотное плетение шатра медленно, как вода сквозь глину, и к тому моменту, когда первые лучи достигли очага, угли уже успели покрыться серым налётом. Здесь время текло иначе, тягуче, как мёд, и Майлз за два месяца так и не смог привыкнуть к этому. Он проснулся раньше. Старая привычка, въевшаяся в плоть задолго до того, как он научился отличать собственные мысли от голоса отца и приказов командования. Обычно он поднимался сразу, шел умываться, оставляя Варанг дремать до позднего завтрака. Но сегодня он лежал на шкурах, глядя в потолок, где тени от костяных подвесок замерли, потому что ветер стих и некому было их раскачивать. Тепло от тела Варанг просачивалось сквозь его бок, а её ровное, глубокое дыхание вибрировало в тишине. Пахло дымом, выдубленной кожей, к которым он почти привык. Пахло старой кровью. И ещё травами, сушёными, приторными, от которых мутилось в голове, если вдохнуть слишком глубоко. Он научился дышать здесь поверхностно, не позволяя запахам проникать в лёгкие до конца, но сегодня почему-то забыл об этом и теперь чувствовал, как голова становится чужой, как мысли расползаются и теряют форму. Над головой, на сухожильных нитях, висели позвонки каких-то крупных зверей, черепа, длинные изогнутые рёбра, — рёбра, почему везде рёбра, и в дыму над Адскими Вратами тоже торчали рёбра сгоревших вышек, — собранные в гирлянды, что позвякивали друг о друга при каждом порыве ветра. Сейчас они молчали. Только угли в очаге, ещё хранившие тепло, изредка просыпались короткой вспышкой, выбрасывая последние искры. Варанг спала на животе, раскинувшись на шкурах, и её дыхание было ровным и глубоким, как у зверя, который знает, что его логово защищено. Её тело в этом приглушенном свете казалось вылепленным из глины. Длинная линия позвоночника, переходящая в плавный изгиб ягодиц, ее кожа была теплой и гладкой, местами мягкой, там, где это было нужно. Белая раскраска, которую она наносила каждое утро, стерлась за ночь, смешалась с потом, и теперь на коже остались только старые шрамы: круглые и аккуратные. Его пальцы, лежащие на её спине, провели по одному из них, от плеча до лопатки. Она не пошевелилась. Только выдохнула чуть глубже и снова затихла. Он подумал о том, что она не похожа на Пас. Пас смеялась редко и звонко, и в её смехе всегда была горечь, которую она пыталась заглушить работой, риском, мужчинами. Она никогда не ждала от него слов, не ждала, что он останется, не требовала открыть душу и не просила любить её. Вероятно, по себе знала, что он этого сделать не сможет, и что как только они вернутся назад, на Землю, их роман закончится. В день, когда она садилась в вертолет перед той последней миссией, она обернулась. Посмотрела на него. Потом на маленького Паука, которого держала на руках женщина из научного отдела. Пас посмотрела так, словно знала, что не вернётся. Он тогда одёрнул себя, подумав, что ему показалось. А теперь думал о том, что она, может быть и правда, знала. Что он не сможет быть отцом. Знала и ничего не сказала. И он не понимал, прощать ли её за это или ненавидеть. Варанг никогда не смотрела так. Она смотрела всегда прямо, брала то, что хотела, и платила за это тем, что было у неё в руках. Она перевернулась на бок, и её лицо оказалось совсем близко: расслабленным, без той хищной маски, которую она надевала с первыми лучами солнца. Он смотрел на её губы, чуть приоткрытые, на длинные ресницы, на темное пятно на шее, которое он заметил только через месяц после того, как начал делить с ней постель. Она была прекрасна той красотой, которую он научился ценить здесь, на Пандоре, — красотой хищника, красотой лезвия, на котором ещё не высохла кровь, красотой вещи, которая не создана для того, чтобы её рассматривали, но которая, тем не менее, заставляла на себя смотреть. Ничего в ней не проявлялось от женщин, которых он знал раньше. Тишина? Горечь? Нет. Она была как те правители, о которых он читал в академии, разбирая пыльные военные архивы. Правители, превратившие власть в ремесло, а ремесло в искусство. Здесь, в пепле, в этом мире, где не было ни законов, ни истории, которую можно было бы записать на бумаге, её искусство было обнажено до самой своей сути. Никаких интриг, никаких советников, никаких договоров, скреплённых печатями. Только сила и воля, и тот безжалостный, животный ум, который умел считать чужие жизни своими. Он уважал это. Он уважал её так, как уважают вещь, которая работает безотказно, как уважают врага, который не знает страха, как уважают ту часть себя, которую никогда не показываешь другим. Он отвернулся, и снова лег на спину. Мысли его текли медленно, тягуче, как тот самый дым, что стоял в шатре. Он смотрел на тени, и они складывались в картины, которые он не хотел видеть. Небо, которое горело. Камни, которые парили в пустоте. И он сам, стоящий на краю, глядя вниз, туда, где облака расступались, открывая бездну. Ветер бил в лицо, а его хвост напрягся, ища опору, уши прижались к голове, потому что тело знало, что он собирается сделать, раньше, чем разум успел это оформить. Он прыгнул. Не потому что хотел умереть. Падение было лучше, чем поражение. Лучше выбрать самому, чем смотреть, как тебя снова уничтожают. Только он мог решать, когда и где ему умирать. Он сжал пальцы в кулак. Ногти впились в ладонь, и боль была острой и настоящей, и он держался за неё, как за канат, который не даёт упасть в пропасть. Он долго думал, что если уничтожит Салли, то сможет стереть свидетельство своей смерти, которая висела на нём, как клеймо. Если он убьёт Салли, значит, той смерти не было. Не было примитивной стрелы, пронзившей грудь, не было унижения, когда его тело, его настоящее тело, втоптали в землю этой проклятой планеты. Он думал об этом всегда, когда смотрел на огонь. Думал об этом, когда отдыхал, когда дрался, когда трахал Варанг. Эта мысль была его двигателем, который заставлял его вставать по утрам, терпеть напыщенных генералов, вести отряд в бой и гнаться за призраком человека, который украл у него всё. Но теперь даже это стало зыбким. Он почувствовал, как под его пальцами тело Варанг напряглось. Она не спала уже несколько минут, он знал это по тому, как чуть подрагивали её уши, и как изменился ритм дыхания. Но она не открывала глаза, а лежала неподвижно, позволяя его руке рисовать узоры на её спине, позволяя этому странному, не свойственному им обоим молчанию продлиться ещё немного. Она не знала. Не знала, где он был, кем он был, что видел и что сделал. Она видела его таким, каким он хотел быть: цельным и свободным от сомнений. Она не спрашивала, почему он просыпается раньше неё, почему смотрит в потолок, почему злится, когда смотрит на огонь. Не спрашивала, и — хорошо. Спроси она хоть раз, то что бы он ответил? Варанг пошевелилась. Её хвост соскользнул с его бедра, и он почувствовал, как кончик скользнул по его ноге, оставляя ощущение тепла. Она открыла глаза. Сначала зрачки её сузились, сфокусировались на его лице, потом приподнялась бровь, и уголок губ дрогнул, складываясь в ту самую хитрую улыбку, что запомнилась ему с первого взгляда. Её пальцы скользнули по его груди, прошлись по шраму, который она оставила неделю назад, когда вонзила нож, проверяя его реакцию. Рана затянулась, остался только фиолетовый след, и она вела по нему ногтем, царапая, но не до крови. — Ты думаешь, — хрипло сказала она. — Жду, — ответил он. Она усмехнулась. Глаза ее с чёрным зрачком, который сузился, когда свет упал на её лицо, смотрели прямо на него. Потом зрачок снова расширился, и он увидел в нём отражение углей, которые всё ещё тлели, отказываясь гаснуть. — Чего? — Когда ты перестанешь притворяться, что спишь. Она хмыкнула и потянулась к нему первой. Это было её правилом — брать инициативу в самом начале, проверять, не расслабился ли он, не потерял ли ту грань, которая делала его для неё интересным. Поцелуй начался как всегда: медленно и с расчётом, с той ленивой уверенностью, которая была её второй кожей. Она вела, и он позволял, чувствуя, как её язык скользит по его губам, а зубы впиваются в нижнюю губу, оставляя металлический привкус крови. Её пальцы сжались на его косе, намотали на кулак, потянули, запрокидывая ему голову. Её рука спустилась ниже, к паху. Она довольно замычала, чувствуя его напряжение через ткань. Майлз перехватил её руку. Кости хрустнули, но она не дёрнулась, только зрачки её расширились, и он увидел в них отражение своего лица: жёсткого, чужого, того, которое он знал по зеркалам в казармах, по тёмным стёклам боевых машин, по спокойной воде, в которую смотрел перед каждым выходом. Он схватил её за затылок второй рукой, оттягивая голову назад, открывая шею. Она выдохнула — резко, обрывисто, — и в этом выдохе было всё: и боль, и наслаждение, и вызов. — Ты спешишь, — прохрипел он. Он замерли друг напротив друга на долгие полторы секунды, после чего он снова рванул косу назад, и впился зубами ей в шею, туда, где бился пульс. Её пальцы вцепились ему в спину, вонзились в кожу, оставляя глубокие борозды. Боль была острой, мгновенной, и она прокатилась по телу, как разряд тока, заставляя мышцы напрячься, а дыхание сбиться. Он зашипел, но не отстранился. — Я же просил, — прорычал он ей в шею. — Не царапаться. И не кусаться. Она рассмеялась. Тихим смехом, который вибрировал у нее в горле и передавался ему, заставляя кровь быстрее бежать по жилам. — Это было вчера, — сказала она. — Сегодня нас греет новое солнце. Он дёрнул её за косу сильнее, запрокидывая голову ещё выше, и она вскрикнула. Удивлённо. Восхищённо. И в этом крике было что-то от животного, которое знало, что его не убьют, но могут сделать больно, и боль эта будет сладкой. Он намотал её косу на кулак, прижимая ближе к себе. — Ты этого хочешь? — спросил он. Она молчала. Смотрела на него сквозь полуприкрытые веки. Зрачки её расширились так, что жёлтая радужка превратилась в тонкое кольцо. Он хмыкнул. Резко бросил её на шкуры, переворачивая и заставляя уткнуться лицом вниз, и она коротко и радостно вскрикнула и тут же выгнулась, приподнимая задницу. Хвост её взметнулся вверх, замер, напряжённый, как натянутая тетива. Он провёл ладонью по её спине, от лопаток до поясницы. Она дрожала под его рукой, и эта дрожь передавалась ему. Он сжал её ягодицы, разводя в стороны, сорвал накидку, и она осталась перед ним открытая и влажная. — Давай же! — выдохнула она в нетерпении, и голос её был хриплым, почти звериным. Он припал губами к её промежности, и она согласно замычала, вжимаясь лицом в шкуры, выгибаясь ещё сильнее. Он работал языком, чувствуя, как её мышцы сжимаются, как она пахнет — остро и опьяняюще. Его хвост ударил по полу, и она застонала громче, и он знал, что ещё немного и она кончит. Майлз оторвался. Перевёл дыхание. Она замерла, но задница её всё ещё была приподнята, и каждая мышца дрожала в ожидании. — Не дёргайся, — сказал он хрипло. — Сейчас всё будет. Он сдёрнул с себя повязку. Член уже стоял, тёмный и напряжённый, с каплей влаги на головке. Он провёл по нему рукой, глядя, как она лежит перед ним, прогибаясь в пояснице. Голова уткнулась в шкуры, задница открыта, хвост отведён в сторону, и между ягодиц видна её влажная, припухшая плоть. Она повернула голову, посмотрела на него играючи через плечо. Её рука потянулась назад, пальцы скользнули между ног, раздвигая складки. — Малышка, так нельзя, — выдохнул он, качая головой и усмехаясь. Она надавила на свою плоть, словно намекая, что сможет справится и без него, отчего он зарычал, приподнимаясь. Взял член в кулак и поднёс к её бедрам. Вошёл. Медленно. Сначала вводя только головку. Она выдохнула — «ахааа» — и он почувствовал, как её мышцы сжались вокруг него, влажно и крепко. Он замер, давая ей привыкнуть. Или себе. Потому что внутри неё было горячо, тесно и совершенно невыносимо хорошо. Она приподнялась, пытаясь насадиться глубже. Он резко опустил её обратно вниз, надавливая рукой на поясницу. — Лучше так… Вид хороший. Она замерла, соглашаясь. Он сделал пару медленных, глубоких движений. Хвост его напрягся, кончик задрожал. Она сжимала его ритмично, в такт ударам сердца, или ему только казалось. Он позволил удовольствию захватить себя, а потом начал вколачиваться. Резко и сильно, так, что шкуры под ними сбились в комок. Она стонала, не сдерживаясь и не играя, просто отдавалась каждому толчку. С ней никогда не было стыда, не было запретов, она тонула в удовольствие, пробуя все то, на что у многих не хватило бы духу. На миг он замер, переводя дыхание. И она тут же сама насадилась, задвигала бёдрами, вбирая его в себя так глубоко, как только могла. Он выдохнул, зажмуриваясь. Потом навис над ней, целуя в шею, в лопатку, ведя языком по позвоночнику. На стене плясали их тени: сплетённые и первобытные. Капля пота с его лба упала ей на спину, растеклась тёмным пятном, и этот момент показался ему застывшим, выпавшим из времени, болезненно чужим, как будто он смотрел на себя со стороны. Он закрыл глаза. И увидел вспышку. Силуэт на фоне серого неба, руки, обнимающие морду зверя, и улыбку — странную и больную, натянутую, как струна, которая вот-вот лопнет. Образ длился не дольше удара сердца. Его рука сжалась на бедре Варанг сильнее, чем нужно, она коротко выдохнула под ним, и сильно сжала его внутри, отчего силуэт рассыпался, как угли под ударом палки. Он открыл глаза и моргнул. Образ исчез, но осадок остался. Липкий и раздражающий, как песок в глазах. Он не знал, чей это был силуэт. И не хотел знать. Варанг сжалась вокруг него снова, и он с облегчением утонул в этом ощущении, позволяя телу забыть то, что увидел разум. Майлз приобнял её, притянул ближе, и его рука скользнула вниз, туда, где её плоть пульсировала в такт движениям. Она застонала громче, хвост обвился вокруг его ноги, прижимаясь, требуя, чтобы продолжал. Он приподнял её, держа за шею одной рукой, продолжая вбиваться сильно и редко, так, что каждый толчок отдавался в ней вскриком. Она мурлыкала, как сытый зверь. Они резко сменили позу. Она легла на спину, раздвинув ноги, и он вошёл в неё снова, теперь глядя в лицо. Она ласкала себя рукой, глядя на него снизу вверх, и глаза её горели тем же огнём, что и костры, которые они разжигали каждый вечер. А после она выгнулась, вскрикнув, и он почувствовал, как её внутренние мышцы сжались до спазма. Он прикрыл глаза от удовольствия, понимая, что тоже приближается к краю. Он кончил на её живот, наблюдая, как семя растекается по её коже белыми каплями. Она смотрела на него, и в её глазах было удовлетворение. Он провёл пальцем по её животу, собирая влагу, размазывая ее по телу. Тени от костяных гирлянд продолжали кружиться. Ветер усиливался. Она встала первой. Пересекла шатёр, зачерпнула воды из глиняного кувшина. Пила долго, запрокинув голову, и капли стекали по подбородку на грудь. Он смотрел на неё, на тени от костра, которые уже начали оживать, когда она подбросила сухих веток, на то, как свет играет на её коже, делая её то золотой, то чёрной. — Этот второй, твой, — сказала она, не оборачиваясь. — К нему позавчера икран вернулся. Он приподнялся на локте. — Да. Она поставила кувшин, повернулась. В её голосе появилась та лёгкая, презрительная нотка, с какой она говорила о слабости. — Он его гладит. — Она провела рукой по воздуху, изображая поглаживание. — Вы, люди, всегда привязываетесь к питомцам? Он не ответил. Встал, подошёл к углям, взял палку, ткнул в них, разворошил. Искры взметнулись вверх, осветили на миг её лицо, и он увидел, что она смотрит на него с любопытством, тем самым, которое появлялось, когда она не понимала, что он делает. — Только к тем, кто не кусается, — сказал он и ткнул палкой ещё раз. Повернулся к ней и задержал взгляд на руках. — И не царапается. Варанг усмехнулась, оценив намек. Майлз посмотрел на огонь, вспомнив, как они учились приручать икранов. Кто-то из его людей тогда чуть не свалился в пропасть, но смеялся так, что хохот разносился по всей округе. Кто-то дал икрану дурацкое имя и полдня доказывал, что оно крутое. А кто-то просто стоял рядом со своим зверем и молчал, наблюдая. Паук рассказывал, что связь с икраном — это на всю жизнь, и в его голосе было то, чего у самого Майлза никогда не было. Куоритч ткнул палкой сильнее, отбросил её в сторону. Удивительно, что он это помнил. Лица в его голове давно стерлись, но образы остались, как на старой фотографии, на которою смотришь не вспоминая имен. Варанг подсела рядом, протянула чашу с водой. Он взял её в руки, сделал глоток. Вода была прохладной, и он подумал, что не помнит, когда в последний раз пил что-то, кроме этой воды. — Спасибо, сахарок, — сказал он, и в голосе его прозвучала та лёгкая, хищная усмешка, которую она любила. Она улыбнулась в ответ. Протянула руку, провела пальцем по его груди, там, где остался розовый след от её ногтей. Они сидели у костра, глядя, как угли тлеют, и как дым поднимается к потолку, собирается под пологом, прежде чем найти щель и вырваться наружу. За шатром лагерь просыпался. Слышались голоса женщин, крики детей, звон металла. Кто-то завёл утреннюю песню, низкую и тягучую. Здесь, внутри, было тихо. Только их дыхание, только потрескивание углей. Варанг откинулась на него, положив голову ему на плечо. Он прикрыл глаза, и в темноте увидел лицо Паука. Он вырос невероятным: упрямым, с той же жилкой, что была у него самого. Но он не слушался. Выбирал Салли снова и снова, как будто тот мог дать ему что-то, чего он, Куоритч, дать не мог. Это была ошибка. Он должен был найти способ заставить сына слушаться. Потому что если Паук не поймёт, что его отец сильнее, что его путь правильнее, он пропадёт. А Майлз хотел, чтобы сын стал таким, как он. Сильным. Он снова вспомнил ту ночь. Парящие камни, небо, которое горело, и он, Джейк и Паук, сидящие втроём, окровавленные, обессиленные, и тишина между ними была такой плотной, что ею можно было резать металл. И тогда он видел уже не мальчика, который огрызался, когда его допрашивали, не подростка, который убегал от него, а того, кто сидел на камне, и небо горело, и он смотрел на Куоритча, и в его глазах было что-то, что Майлз не умел называть. Что-то, от чего в груди становилось пусто, а потом горячо, а потом снова пусто. Паук был готов выбрать его тогда. На секунду. И Майлз не знал почему. Все это время он каждый раз предпочитал Салли. И он, Майлз, не знал, как заставить его выбрать себя. А потом прилетели остальные, и лук женщины Салли снова был направлен ему в грудь, и он смотрел на остриё стрелы, на её пальцы, на её лицо, и понял, что ему не дадут времени разобраться. Он не умел проигрывать, не умел сдаваться. Зато умирать научился отлично. Продолжать эту войну, где всё смешалось, где его сын смотрит на него чужими глазами, где его враг сидит рядом и дышит тем же воздухом, называя его кровь своей, больше не мог. Он посмотрел на огонь, и перед глазами замелькали образы сына, Джейка, Пас, прошлой жизни, лица командиров и подчиненных. И силуэт на фоне серого неба. Улыбка, которую он не хотел вспоминать. Он отмахивался. Снова и снова. За пологом кто-то засмеялся, громко и радостно, и смех этот был таким простым, что Майлз вдруг почувствовал странную горечь. Варанг прижалась к нему плотнее, и её рука легла на его грудь, прямо на сердце. Он поцеловал эту руку. За пологом солнце поднималось выше, и лучи его пробились сквозь ткань, окрашивая дым в золотой цвет. Варанг подняла голову с его плеча. Её взгляд был тяжёлым. Она не спрашивала, о чём он думал, но он знал, что она видит больше, чем он хотел показать. Он провёл языком по зубам. Нужно поговорить с Лайлом. О патруле. О миссии. О том, что икран, который не слушается — это лишняя проблема, которую нужно решить. Он не думал о том, почему ему захотелось ткнуть палкой в угли сильнее, чем нужно. Не думал, почему, когда Варанг сказала «твой», он ее не поправил. И о том, что Паук смотрел на него тогда. И что он, Майлз, прыгнул. Он просто сидел и ждал, когда наступит новый день.