Отражения

Огонь не предупреждал. Он приходил как гость, которого не звали, но про которого знали, что он все равно придет. Сегодня он бежал по земле низко, почти крадучись. Лизал корни, пробовал на вкус сухую кору и находил её годной. Вспыхивали искры, и он взбирался выше, цепляясь за ветви и пожирая листья. Языки пламени перешёптывались друг с другом, и в их шёпоте ей слышалось обещание. Огонь говорил с ней так, как никогда не говорила Эйва: прямо и без загадок. «Я здесь. Я голоден. Веди». Она стояла на краю, где лес переходил в выжженную полосу, и смотрела, как пламя накидывается на деревья. Листья сворачивались, чернели, вспыхивали и умирали. Красиво, как всегда. Варанг поднесла ладонь к лицу, растопырив пальцы, и сквозь них глядела на пожар. Её ладонь была в старой золе и свежей крови. Не её, но это не имело значения. Её чуть развёрнутые в стороны уши, ловили каждый звук: треск веток, шипение влажного мха, далёкий крик первых разбуженных птиц. Куоритч стоял поодаль, но она чувствовала его кожей. От него пахло металлом и тем странным потом, который не спутаешь с на'вийским. Он не боялся огня. Она проверяла. В первый раз, когда приказала своим людям поджечь хижины лесного клана, и он пошёл вперёд, не оглянувшись, словно видел это множество раз. Потом, когда сама толкнула его плечом к горящей ветке, и он не отшатнулся. Только посмотрел на неё своим долгим, оценивающим взглядом и хмыкнул: «Балуешься, сахарок». Варанг не поняла слово, но запомнила его вкус. Сладкий и опасный. Так пахнет яд, который хочется попробовать ещё. Она испытывала его множество раз. Заставляла его ждать, отводила взгляд в последний миг, касалась и отстранялась, обещала и не давала. Она хотела увидеть: сломается ли он, потеряет ли терпение, начнёт ли требовать, как требовали другие. Куоритч не требовал. Он ждал. Иногда с усмешкой, иногда с той ленивой, хищной уверенностью, которая говорила: «Ты придёшь сама». И она приходила. И злилась на себя за это. И хотела ещё. В первый раз, когда он взял её за горло, она замерла. Не от страха, а от ожидания: что дальше? Он сжал пальцы. Ровно настолько, чтобы перехватить дыхание, но не оставить синяков. Он изучал её тело так же, как она изучала его: внимательно и с тем же голодным любопытством. Она царапала его спину до крови, он шипел, но в конце все равно позволял. Она кусала его плечо, он рычал в ответ и прижимал её крепче. Она наматывала его косу на кулак и тянула, запрокидывая ему голову, и видела в его глазах не боль, а азарт. Тот самый, который она так хорошо знала по себе. Они были равны в этом. В жажде силы, которая заменяла им всё остальное. А потом наступил миг, когда мир схлопывается в точку, и воздух становится густым и звонким. Она вскинула руку. Пламя за её спиной взревело, как живое, и воины ответили ему боевым кличем. Земля задрожала. Крики, лязг оружия, хрип первых упавших: всё смешалось в один вибрирующий гул. Она бросилась вперёд, и мир рассыпался на осколки. Их было около двадцати, её лучших воинов, проверенных в десятках налётов, тех, кто прошёл с ней от голодных дней до сытых. Они не знали страха, не знали жалости, не знали Эйвы. Они знали только огонь и её голос. В гуще схватки она увидела его. Куоритч не бежал впереди, как безумный, и не прятался за спинами. Он двигался ровно, расчётливо, как нож, который входит точно между рёбер. Он указывал направление, и её воины шли за ним. Её воины. Те, кто раньше смотрели на неё одну. Теперь они смотрели и на него. Но странно: это не жгло. Не раздражало. Она поймала себя на мысли, что наблюдает за ним с чем-то, чему не находила названия. Азарт. Да, азарт, как перед хорошей охотой, когда знаешь, что зверь силён и может убить тебя, но именно поэтому охота стоит того. Он был не просто воином. Полководец. Тот, кто видит поле боя не глазами, а чем-то другим. Тем, чего у неё самой было вдоволь, но чему она никогда не училась у других. Она училась сама: на пепле, на голоде, на трупе отца, который слишком долго верил в Эйву и слишком поздно понял, что богиня не спасёт его от собственной дочери. А он был обучен кем-то ещё, где-то там, за пределами Пандоры. И это завораживало. Группа на’ви, перевозившая припасы, пала быстро. Они всегда падали быстро, когда их богиня отворачивалась. Она смотрела на них — на этих мягкотелых, возомнивших себя воинами — и чувствовала, как внутри разгорается презрение. Они просят у своей богини дождя, надеясь смыть пепел. Глупцы. Пепел — это правда. Огонь — это чистота. Слабая мать не спасла своих детей, когда горело небо. А она спасет. Она стала огнем. И покажет им, как убивают громом. Ее губы тронула усмешка, обнажив клык. Пленных согнали в круг. Их было двенадцать: шесть воинов, три женщины, один старик и два ребенка. Варанг шла между ними, не торопясь, и её хвост чертил по пеплу плавную, ленивую линию. Она видела их лица: страх, ненависть, мольба. Одна женщина, молодая, с ребёнком на руках, упала на колени и заговорила быстро, сбивчиво, про Великую Мать, про милосердие, про то, что дети не должны отвечать за грехи родителей. Варанг наклонила голову, слушая. Потом присела рядом, почти ласково заправила ей за ухо выбившуюся прядь. Женщина замолчала, в её глазах вспыхнула надежда. Ребёнок захныкал. — Твоя богиня, — сказала Варанг, и её голос прозвучал почти нежно, — была здесь сегодня? Она остановила огонь? Она закрыла твоих детей от моего клинка? Женщина не ответила. Варанг выпрямилась и кивнула воину, что стоял рядом. Коса пленной была отрезана одним движением. Сухой, хрустящий звук, похожий на треск сучьев в костре. Женщина даже не закричала, только открыла рот и застыла, глядя перед собой остановившимися глазами. Варанг знала этот взгляд. Хуже смерти. Она сама когда-то так смотрела. Тогда, в детстве, когда небо рухнуло и погребло под собою мать. Но она выжила. И смотреть перестала. Тех, кого можно было использовать, увели. Остальных убили быстро, без наслаждения, просто потому что пленные требовали еды и охраны. Она не была расточительна. Даже жестокость должна быть экономной — этому её научил голод. Когда с пленными было покончено, Варанг подозвала к себе двух старших воинов. Тех, кто прошёл с ней ещё через первые налёты, кто помнил, каким был клан до того, как она взяла его в свои руки. Они знали ритуал. Знали, что победа требует платы, а сила подтверждения. Она сбросила верхнюю накидку и встала спиной к костру. Кожа её была покрыта старыми шрамами: круглыми, ровными, выведенными годами практики. Один из воинов достал тонкий костяной крюк, заточенный до блеска, и протёр его над пламенем. Варанг смотрела на огонь. Крюк вошёл под левую лопатку. Не глубоко. Ровно настолько, чтобы зацепить кожу и мышцу, но не задеть кость. Варанг не издала ни звука. Её уши даже не дрогнули. Она чувствовала, как тёплая кровь побежала по спине, и позволила себе едва заметную улыбку. Боль была чистой. Честной. Она не лгала, как лгали слова, не предавала, как предавали живые. Боль была её первым учителем, и она до сих пор помнила её уроки. Второй крюк вошёл симметрично, под правую лопатку. Воины привязали к крюкам тонкие, но прочные верёвки из сухожилий, перекинули их через толстую ветку, что нависала над костром, и медленно потянули. Варанг поднялась на носки, потом оторвалась от земли. Собственное тело тянуло вниз, крюки рвали кожу, мышцы горели огнём. Она не проронила ни звука. Огонь лизал её ступни. Она висела над пламенем, распятая между небом и землёй, и смотрела в дым. В такие минуты она чувствовала себя ближе к огню, чем когда-либо. Она сама становилась огнём. Тем, что горит и не сгорает, тем, что питается чужой болью и собственной плотью. Куоритч стоял у края костра. И не отводил взгляда. Ни разу. В его глазах не было ужаса, не было жалости. И когда их взгляды встретились, он усмехнулся. Коротко, скупо, но она осознала: он понял. И тогда она впервые за долгое время почувствовала что-то другое. Что-то, чему она не дала имени. Неделю спустя она сидела у костра. Спина ещё саднила, но кожа на'ви заживала быстро. Останутся только новые шрамы, которые лягут поверх старых. Она думала о Куоритче. О том, кто пришёл из другого мира и не испугался ни огня, ни боли, ни её саму. У них, у людей, была странная вера. Они умирали и возвращались. Не как духи предков, не как шёпот в корнях, а во плоти. Он умер там, в своём человеческом теле, и возродился в этом. Она не понимала, как это работает, да и не хотела понимать. Ей было достаточно того, что он не боится смерти так же, как не боится её она сама. Варанг не доверяла ему до конца. Знала, что и он не доверяет ей. Два хищника не спят спиной друг к другу, иначе один из них проснётся с перегрызенным горлом. Но когда он был рядом, её хвост не напрягался, а уши не искали звук шагов за спиной. Она не говорила ему об этом. И не скажет. Варанг подняла голову от костра, чтобы найти его взглядом. Он сидел у главного огня, справа от неё, как всегда. Кружка в руке, взгляд рассеянный. Она хотела что-то сказать, может быть, о завтрашних планах, может быть, просто хотела услышать его голос, но вдруг заметила, куда он смотрит. Тса'ру. Её лучший разведчик. Тот, кого она знала с детства, ещё до того, как пепел стал их небом. Он уже тогда был странным ребенком: не дрался за место у костра, не стремился к власти и не искал её одобрения. Сейчас тоже. Просто приходил и уходил, бесшумно, как тень, и всегда приносил то, что нужно. И вот он сидел у малого костра, на краю обрыва, рядом с тем, другим. С убийцей Куоритча. Она много раз слышала, как они с Куоритчем говорили между собой. Коротко, скупо, каким-то особым языком, который посторонний не понял бы. Не друзья. Не братья. Что-то другое, чему она не могла подобрать названия. Что-то, что злило её своей неопределённостью. Она знала о нём немного. Знала имя. Знала, что он умирал, и вернулся, как и Куоритч. Что он не болтлив и не ищет власти. И что он убивает громом. Оружием, чей звук раскалывает воздух, и он разносится эхом по всему лесу. Она видела, как его пули разрывают плоть на расстоянии, и не могла решить: это сила или трусость. Убивать, не касаясь жертвы, не чувствуя её дыхания... В этом было что-то неправильное. Но и что-то завораживающее. Он перевела взгляд на Куоритча. И замерла. Он смотрел туда же. Внутри у неё что-то шевельнулось. Она не поняла, что именно, но ей это не понравилось. Она привыкла распознавать чувства, свои и чужие, и использовать их как оружие. Но это было незнакомым. Оно не жгло, как азарт, и не холодило, как ненависть. Оно было смутным, как дым, который застилает глаза, и ты не можешь понять, откуда он идёт. Беспокойство? Но откуда? Ей не о чем беспокоиться. Она — Варанг. Огонь слушается её. Воины идут за ней. Этот мужчина, тот, кто не боится пламени, сражается рядом с ней и спит в её шатре. Но она не отвела взгляда. И когда Куоритч, словно почувствовав что-то, повернул голову и встретился с ней глазами, она не улыбнулась. Варанг опустила взгляд на огонь. Пламя сегодня было сытым, но ей вдруг показалось, что оно горит тише обычного. Она бросила в него горсть сухих трав — тех, что пахли сладкой горечью и вызывали видения, — и стала смотреть, как дым поднимается к небу, унося с собой то, чему она пока не находила имени.