Отражения

Сон не шел. Лайл ворочался на циновке, проваливаясь в короткие, рваные провалы, из которых выныривал с ощущением, что пропустил сигнал тревоги. Когда же он утром открыл глаза, то не понял, спал ли он вообще. Пологи палатки висели неподвижно. Воздух был сухим, пропитанным дымом, который не выветривался даже на рассвете. Тело казалось чужим. Тяжёлым. Казалось, внутрь залили свинец и забыли вытащить. Лайл лежал на спине, глядя в потолок, и пытался вспомнить, что ему снилось. Ничего. Только тяжесть. И пустота. Он сел, провёл ладонью по лицу. Кожа была горячей и чуть липкой от ночного пота. Тело слушалось, но неохотно, как старый механизм, который давно не смазывали. Мышцы ныли. Вчерашний спарринг давал о себе знать глухой, знакомой болью. Хвост лежал на циновке неподвижно, будто тоже не выспался. Лайл нащупал шорты, натянул их и заставил себя встать. Он вышел из палатки, щурясь и прикрывая лицо ладонью от яркого света. Солнце ещё не поднялось над гребнем, но свет его уже заливал восточный склон, делая пепел на земле рыжим. Небо было чистым, серо-голубым, без единого облака. Редкая удача для этих мест, где ветер обычно гнал с востока тучи пепла. Земля под ногами была сухой, потрескавшейся, и пыль не поднималась столбом, а лежала серым одеялом до самого обрыва. Лайл потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки. Хвост качнулся, но тут же замер, будто вспомнив, что ему не положено двигаться. Лагерь ещё спал. Только несколько фигур перешептывалось у дальних потухших костров. Лайл подошел к деревянной чаше с непитьевой водой, что стояла на небольшом пне у входа, и опрокинул воду в лицо. Холод обжёг кожу, и он замер на секунду, чувствуя, как тяжесть в теле отступает. Вода была единственным, что здесь не пахло. Ни пеплом, ни дымом, ни зверем. Просто вода, как в любой точке вселенной, мокрая и равнодушная. Он любил её за это. Он фыркнул, замотав головой, и мелкие капли стекли вниз, отчего голый торс покрылся мурашками, и он потер грудь ладонью, разгоняя кровь. Футболка, лежащая в палатке, была грязной. Он натягивал её уже третий день, отчего в ней стало неуютно. В приюте его учили, что чистая одежда — это уважение к себе, и в армии это только закрепилось. Он подумал, что сегодня надо будет заняться этим: постирать одежду самому или договориться с какой-нибудь женщиной. Он потёр лицо ладонями. Провел по лысой голове, ощущая под пальцами гладкую, натянутую кожу, и замер на секунду, прислушиваясь к себе. Потом набрал воды в рот, прополоскал и сплюнул. Вернувшись в палатку, он достал из-под циновки небольшую кожаную сумку, развязал завязки, заглянул внутрь. Несколько горстей орехов: твёрдых, с блестящей тёмно-коричневой скорлупой, которую нужно было раскалывать зубами. И сухофрукты. Желудок заурчал. Лайл затянул сумку, поднял винтовку и вышел. Он шёл через лагерь, привычно обходя тропы, где могли встретиться жители. Говорить не хотелось. Кивать не хотелось. Делать вид, что ему приятны их лица, тоже не хотелось. Поэтому пришлось изрядно удлинить себе путь. На ходу он сунул руку в кожаную сумку на поясе. Вчера вечером женщина, с которой он договорился о дичи, протянула ему горсть сушёных плодов, похожих на сморщенные, тёмно-синие ягоды. Она назвала их «йово». Точнее не совсем так, но Лайл все равно переиначил их на свой лад. Вкус был кисло-сладкий, приторный, с горьковатым послевкусием. Жевать их было трудно, они прилипали к зубам, и Лайл подумал, что они, наверное, чертовски приторные, когда свежие. Сейчас они отдавали чем-то травянистым. Как сухая трава, которую он жевал в Адских Вратах, лежа на теплом капоте одной из служебных машин. Тогда к концу смены они обсуждали с Файком новобранцев. Он грыз их, идя к обрыву, и чувствовал, как желудок урчит, принимая эту кислую, непривычную пищу. Ему захотелось мяса. Свежего, жирного, чтобы перебить этот приторный вкус. Он забрался на свой уступ, сел на камень, свесив ноги вниз. После чего положил винтовку рядом и развязал сумку. Поскольку этот выступ нависал над пропастью, ветер здесь дул сильнее, и пахло не пеплом, а чем-то другим. Может быть, дождём, который шёл где-то далеко, в горах. Лайл глубоко выдохнул, и положил в рот один из орехов, разгрызая скорлупу и выплевывая её вниз, в пропасть. Ветер подхватил её и недолго покружил в воздухе, как сухой лист. Орехи хрустели на зубах, и Лайл жевал, глядя прямо перед собой, на туман, который клубился в низине, на тёмные верхушки деревьев, на голубо-оранжевое небо, которое разгоралось на востоке. План на день ворочался в голове, как тот самый кислый комок в горле, который ни проглотить, ни выплюнуть. Нужно распределить ресурсы после вылазки. Патроны, бинты, инструменты — всё это лежало в общей куче, и требовало учёта. Разобрать, починить, раздать, выбросить лишнее. Оружие, что они добыли, нужно отдать только тем, кто умеет с ним обращаться. Варанг отдала это на откуп ему, потому что Майлз так распорядился. Лайл потёр переносицу. Работа знакомая, почти армейская: учет, контроль, дисциплина. А ещё еда. Дичь, которую он добыл на прошлой неделе, кончилась. Оставалось несколько вяленых полосок, которые он берёг на особый случай, но сегодня нужно было снова идти в лес. Он прожевал ещё один орех, запил глотком воды из фляги. Вода была тёплой, и он подумал о том, что неплохо бы найти другой источник, но ручей, куда ходили остальные мангван, был единственным в округе, где вода не отдавала серой. Сзади послышался шум крыльев. Лайл не обернулся. Икран опустился на камень метрах в пяти, сложил крылья, и его когти заскрежетали по камню. Лайл продолжал жевать, не обращая на гостя никакого внимания. Икран подошёл ближе. Его дыхание было горячим, влажным, и Лайл чувствовал его на своей шее. Зверь ждал. Лайл смотрел прямо перед собой, и в голове его ворочались обрывки вчерашнего вечера. Он стоял на тренировочной площадке, показывал воинам приемы рукопашного боя. Говорил ровно, как по инструкции — блок, удар, уход в сторону. Мангкван слушали, но он видел, как они переглядывались. Думали, он не заметит. Думали, что этот хмурый чужак с мертвым хвостом не расскажет ничего полезного. Один из воинов, Зей’ко, держался так, будто площадка принадлежала ему. Лайл машинально отмечал про себя: широкоплечий, с выбритой полосой через всю голову, белые шрамы на скулах. Его уши были изрезаны, ритуальные отметины, которые он носил как знак отличия. Зей’ко ходил с Майлзом в разведку; Лайл видел, как вечером они все сидели у костра и Майлз разливал им какой-то хмельной напиток. Зей’ко сидел ближе всех, и Майлз даже похвалил его. Так же, как когда-то хвалил Лайла. «Хорошая реакция. Будешь служить так дальше, пойдешь далеко». Лайл тогда стоял в стороне, у своей палатки, и слышал эти слова, и они застряли в нем, как заноза, которую он поленился вытащить. К концу тренировки, когда солнце уже клонилось к закату, на площадку прилетел икран. Опустился на край скалы, сложив крылья, и молча ждал. Лайл обернулся на звук, икран смотрел прямо на него. Лайл закончил объяснять, показал ещё один приём, и только потом, когда воины начали расходиться, направился к зверю. Он подошел к нему, медленно, не глядя по сторонам, и протянул руку. Икран отстранился. Морда дернулась в сторону, крылья разошлись, будто он собирался взлететь. Лайл замер. Рука повисла в воздухе. Уши — проклятые уши — дернулись сами, прижавшись к голове. Зей’ко, стоявший за его спиной в кругу других воинов, усмехнулся. — Зверь не слушается. Чует… — он наклонил голову и втянул носом воздух. Жест был красноречивее любых слов. Лайл нахмурился. Посмотрел на икрана, на его дрожащие ноздри, на глаза, которые избегали его взгляда. Потом повернулся к Зей’ко. Лайл приподнял уголок губ. Не усмехнулся. Просто показал, что слышит. — Продолжим, — сказал он на на’ви. Они снова встали в стойку. Зей’ко был хорош, Лайл отдавал ему должное: быстрый, гибкий, с реакцией змеи. Но нечто холодное, сжатое в тугую пружину уже распрямлялось внутри. Лайл, пропустив выпад, ушел в сторону, перехватил руку. Движение, которому его учили еще в первой жизни: захват, рывок, бросок. Зей’ко рухнул на землю, подняв облако пыли. Лайл придавил его своим весом поперек живота, схватил за шею одной рукой, второй вывернул и прижал к земле запястья, отчего тот дёрнулся, и в напряженных суставах что-то хрустнуло. Лайл давил. Медленно, методично, как учили. Зей’ко захрипел, дернулся снова, но Лайл держал крепко. Где-то на периферии сознания он слышал, как вокруг забеспокоились другие воины. Они пригнулись к земле, зашипели, подаваясь ближе, но вмешиваться побоялись. Лицо Лайла ничего не выражало. Его тело работало как машина. Старый механизм, который помнил свою функцию лучше, чем хозяин помнил своё имя. Он смотрел на шею Зей’ко, на бьющуюся под пальцами жилку, и где-то глубоко внутри, в том месте, которое он сам старался не тревожить, поднималось знакомое, темное, почти убаюкивающее спокойствие. Так бывало в бою, когда адреналин уже схлынул и оставалась только чистая механика: цель, действие, результат. Он делал то, что умел лучше всего. И это «лучше всего» было проще, чем задавать себе дурацкие вопросы. Он надавил сильнее, и Зей’ко захрипел. — Ноги не слушаются? — спросил он на на’ви, почти без интонации. — Тянет к земле? Он держал воина так еще секунду. Две. Три. Потом отпустил, встал и отряхнул ладони. И больше не смотрел на него. Зей’ко поднялся медленно, держась за шею и судорожно хватая ртом воздух. На коже проступали темные пятна. Он молчал и смотрел на Лайла с ненавистью, от которой у любого другого дрогнули бы уши. У Лайла не дрогнули. Он уже отвернулся, подбирая с земли свои ножи. Краем глаза он видел, как остальные воины отступили и переглянулись. Но никто — никто больше не ухмылялся. Когда же Лайл поднял голову и оглядел их всех, медленно, совсем без угрозы, они отвели взгляды. Икран все еще сидел на краю скалы, наблюдая. Лайл не подошел к нему. Прошел мимо, в лагерь, и не возвращался. Теперь, сидя на уступе и глядя на просыпающийся лес, он жевал орех и думал об этом. Злость на икрана лежала внутри, глухая и неповоротливая. Животное должно слушаться. Он вложил в него время: обработал раны, отмыл от грязи, гладил. Зачем он его гладил? А зверь выставил его слабаком перед всем кланом. Перед Зей’ко. Перед Майлзом, хотя Майлза там и не было, но слухи в клане расходятся быстро. Но под ложечкой скручивался холодный узел. Икран был единственным, кто вернулся. Просто так, по собственной воле. Когда Лайл не просил и совершенно точно этого не заслуживал. Зверь же может уйти, верно? Точно также по собственной воле. Он никого не удерживал. Икран сам просто стоял рядом, и его дыхание было горячим на шее у Лайла. Но если однажды он отстранится снова или уйдет насовсем… В желудке что-то сжалось. Лайл перестал жевать. Глупо. Он совсем одичал. Лайл усмехнулся. Икран сделал ещё шаг. Приблизился и опустил голову рядом с плечом Лайла — молча, не требуя ничего взамен, просто держа морду на уровне его лица. Лайл повернул голову. Посмотрел на него без эмоций. На желтый глаз, на дрожащие ноздри, на заживший шрам через переносицу. В голове крутилось вчерашнее: «Зверь не слушается». И другое, более тихое, отдающее кислым привкусом. И кое-что ещё, что он даже не позволил себе оформить до конца. Оно жглось где-то под горлом, возникнув в тот самый момент, когда зверь вчера отвернулся. Он поднял руку. Положил ладонь на морду икрана. Шершавая, теплая кожа. Зверь закрыл глаза и выдохнул: долго, с дрожью, отчего его ноздри зашевелились. Лайл держал ладонь так еще несколько секунд. Под пальцами билась жилка. Дыхание зверя становилось глубже, и вместе с ним дыхание Лайла тоже замедлялось. Тяжесть в теле отступала, мышцы расслаблялись. Он закрыл глаза и сидел так, не двигаясь, только чувствуя, как под пальцами бьётся жизнь. Потом он убрал руку и снова уставился на лес. После встал, отряхнул штаны и поправил винтовку. — Пойдём. Дела есть. Лайл пошёл к тропе, что вела вниз, к озеру. Икран взлетел, но невысоко, и летел рядом, чуть сбоку. Лайл не смотрел на него. Но знал, что он там. Впереди был лес. Тёмный. Живой. Полный звуков, которые он так и не научился различать. Для на’ви каждый шорох сообщение, каждый крик зверя имя. Для него — просто шум. Шум, который не требует ответа. Может, поэтому здесь было легче, чем в лагере: лес не смотрел на него и не ждал, что он заговорит. Лайл шёл, и икран летел рядом: крылья на фоне голубого неба, тень на фоне сухой земли. Спуск занял пятнадцать минут. У кромки воды, там, где берег переходил в каменистую осыпь, Лайл остановился. Нагнулся, ополоснул лицо еще раз, смывая маслянистый след орехов с губ. Вода была темной и холодной, отражение дрожало рябью. Он выпрямился, посмотрел в сторону леса, который подступал к озеру с востока. Там, в тени под кронами, водилась дичь, мелкие шестиногие твари. Он поправил поясной ремень, на котором висел нож и небольшой топор; похлопал по карману, убедившись, что жетон на месте. И двинулся к деревьям. Икран, сложив крылья, опустился на нижнюю ветку ближайшего гигантского дерева и провожал его взглядом, не делая попыток следовать дальше. Силки были пусты. Лайл осмотрел крепления, поправил петлю, которую задел какой-то зверь, и двинулся дальше. Он крался между стволами. Ветви над головой тянулись вверх, к свету, редкие и узловатые, и солнечный свет падал на землю широкими горячими пятнами, заставляя жёлтую листву светиться изнутри. Лайл привык к этому лесу за месяцы в клане. Недалеко от Города-Плацдарма джунгли были другими, более влажными, пахли гнилью и цветением, и каждый шаг давался с трудом из-за липкой, хлюпающей почвы. Здесь лес был суше. Под ногами похрустывала мелкая, спекшаяся корка: смесь глины и пепла, которая ломалась от каждого шага, обнажая тёмную, ещё живую землю. Деревья росли редко. Их толстые корни — перекрученные и похожие на окаменевших змей — уходили глубоко в землю, высасывая из нее последние соки. Кору покрывали наросты серого мха, который казался влажным и холодным, но на деле крошился под пальцами, как старый войлок. Винтовка висела на плече, и он чувствовал её тяжесть, знакомую и успокаивающую. Хвост двигался медленно, почти лениво, лишь иногда дёргаясь в сторону, когда Лайл переступал через упавшие стволы. Охотничьи тропы вели к поляне у водопоя. Здесь, в этой части леса, ручей разливался, образуя небольшое озерцо, и каждое утро сюда приходили йерики, пугливые шестиногие создания, которые питались водорослями и мелкой растительностью. Лайл видел их несколько раз на прошлой неделе: темно-синие, с бело-желтыми полосами вдоль длинных тонких ног, они грациозно переступали по камням, опуская морды в воду. Тогда он не стал стрелять, так как дичи было достаточно, а шум мог привлечь хищников, с которыми не хотелось связываться. В какой-то момент он услышал воду. Тихое, неумолкаемое бормотание ручья, который пробивался сквозь камни и коряги. Он вышел к нему не сразу. Остановился за толстым стволом, выглянул. Ручей был узким, не глубже колена. Вода текла по чёрным камням, неторопливо, почти сонно, и пахло от неё не так, как от озера. Лайл опустился на корточки и присмотрелся. На поверхности не было масляной плёнки, и вода казалась чистой, но запах… запах был тем самым, что он чувствовал в шатре Варанг, когда она подбрасывала сухие ветки в костёр, и дым смешивался с гарью от старых костей. Запах серы. Он замер. В голове, как заевшая плёнка, зашуршал голос. Чужой. Медика с «Воздаятеля». — Вода на Пандоре в большинстве своём чище земной. Но не в зоне вулканической активности. Там она накапливает соединения, которые даже рекомы не переваривают. А именно растворённые тяжёлые металлы, сероводород. Кипячение бесполезно. Только дистилляция или специальные реагенты, которых у вас, скорее всего, не будет. Лайл поморщился. Тогда, в учебном классе, он сидел на жёстком стуле, откинувшись на спинку, и слушал вполуха. Рядом Лопес вертел в руках стилус, записывая самое важное на планшет. Уолкер сидела с краю и грызла злаковый батончик, который хрустел так, что эхо разносилось по всему ряду. Военный медик, дававший основы такмеда на Пандоре, был низким, с прилизанными назад волосами. Он водил указкой по схеме, и его голос был ровным, как белый шум. — Вопросы? Лопес поднял руку, не дожидаясь разрешения. — А если добавить перекись? У нас в аптечке есть перекись. Медик потер переносицу. — Перекись водорода в концентрации, доступной в полевой аптечке, неэффективна против сероводорода. Более того, её применение может привести к образованию побочных токсичных соединений. Уолкер, не переставая жевать, процедила сквозь батончик: — То есть, если я налью туда тридцать капель, то получу не воду, а химическое оружие? Медик посмотрел на нее скептически. — Скорее, химическое отравление. Летальный исход маловероятен, но рвота и диарея в боевых условиях… — он развёл руками. — Нежелательны. Файк, сидевший в первом ряду, обернулся, с улыбкой посмотрел на Лопеса и Уолкер: — Он хочет сказать, что вы обосретесь раньше, чем совершите первый выстрел. Класс зашумел. Кто-то засмеялся, кто-то спросил, как тогда вообще быть. Учёный что-то отвечал, но Лайл уже не слушал. Он смотрел на карту, где водоёмы вулканической зоны были отмечены красными кружками. Тогда он подумал: «Лишь бы не воевать в таких местах». Он усмехнулся воспоминанию, но усмешка вышла короткой, почти злой. Эти голоса. Эти дурацкие, тёплые вспышки ниоткуда, которые застряли в голове и не выходили. Теперь он сидел у такого ручья один и смотрел на воду. Пальцы сами сжались в кулак. Вот почему все мангкван ходили за водой к тому источнику в пещере, над скалой. Не привычка, не ритуал, а банальное выживание. Простая физика. Вулканические газы тяжелее воздуха, они стекают в низины, скапливаются у земли, где вода застаивается. А в той пещере, под каменным сводом источник питался из другой жилы, и шёл в обход, не через отравленную землю. Вода там была чистой. Он пошёл дальше, вверх по ручью, туда, где берег становился шире, а деревья расступались, открывая небольшую поляну. Он нашёл следы у вывороченного корня, где земля была влажной и мягкой, а трава примятой. Копытца шестиногой твари оставили глубокие отпечатки, значит, прошла недавно. Лайл присел, провёл пальцами по краю следа, принюхался. В воздухе пахло мускусом и ещё чем-то сладковатым, похожим на переспелые фрукты. Самка. Одна. Лайл поднялся, перекинул винтовку в руки и двинулся дальше, чтобы занять позицию. Водопой был пуст. Лес замер в ожидании. Где-то вдалеке, закричал икран. Лайл узнал его голос, резкий, пронзительный, который разносился эхом по всей округе. Икран волновался, но Лайл не знал почему. Может, заметил хищника, может, просто скучал. На противоположном конце, у корней упавшего дерева, кормилось животное. Она щипала низкие кусты, её шесть ног перебирались с места на место с той ленивой грацией, которая бывает у сытых, спокойных животных. Шкура её была тёмно-синей, с белыми полосами, и на голове покачивался веер из жестких перьевых пластин. Она не слышала его. Не знала, что сегодня за ней пришла смерть. Лайл опустился на одно колено, скрываясь в высокой траве. Снял винтовку с предохранителя. Приклад упёрся в плечо, глаз коснулся оптического прицела, перекрестье легло на шею, туда, где под кожей угадывалась тонкая, пульсирующая линия. Палец замер на спусковом крючке. Он дышал ровно, медленно, считая про себя: вдох — выдох — вдох — выдох. Между ударами сердца, в той бездонной секунде, когда время останавливается, и мир сжимается до точки, он ждал. Самка не торопилась, перебирала ногами, её хвост — короткий, с кисточкой на конце — дёргался, отгоняя насекомых. И тогда Лайл словно со стороны услышал тихий, почти задумчивый голос Уолкер. Они сидели в комнате отдыха, разложив карты и снаряжение, когда она спросила вдруг, ни к кому не обращаясь: — А вы думали, что происходит с душой, когда создают рекома? Копируется? Или создаётся новая? И если копируется, то умирает ли оригинал в тот момент, когда мы открываем глаза? Наш оригинал уже был мертв, но все же… Лайл тогда не ответил. Никто не ответил. Теперь, глядя в прицел на животное, он вдруг подумал: «Чувствовала ли она его? Чувствовала ли этот синий, чужой запах, смешанный с запахом металла и смерти?» Время растянулось. Животное подняло голову. Замерло. Его гребень — тот самый, спинной, с ярким узором, который оно использовало, чтобы казаться больше и страшнее, — медленно распустился веером. Оранжевые, красные, жёлтые пятна загорелись под рваными лучами солнца, пробивающимися сквозь кроны. Зверь смотрел прямо на Лайла. Прямо в объектив прицела. Прямо на него. Секунда. Может, две. Лайл не дышал. Он чувствовал свой палец на спусковом крючке, видел, как расширились зрачки животного, видел, как его бок, грудь, вздымаются всё чаще, чаще и чаще. Он не чувствовал ненависти, не чувствовал жалости. Только пустоту. И чужой вопрос, тупой, навязчивый, липкий, как смола: «Что происходит с душой?» Он выдохнул. Нажал на спуск. Выстрел расколол тишину. Грохот ударил по ушам, отразился от стволов деревьев, покатился эхом вглубь леса, затихая где-то далеко, в оврагах и расщелинах. Птицы взлетели с веток: сотни, тысячи крыльев, шумных и испуганных, заслонили небо. Животное качнулось вперёд, ноги подогнулись, и оно рухнуло на подкошенных ногах. Голова ударилась о землю. Шея, туда, куда вошла пуля, окрасилась кровью. Лайл опустил винтовку, встал. Животное ещё несколько секунд дергало копытцами в предсмертной агонии, прежде чем затихнуть окончательно. И следом — крик. Лайл резко повернулся на звук, хотя знал, кто это. Икран сидел на соседнем дереве, его голова была поднята, горло вытянуто, и из раскрытого клюва рвался этот странный вой. Не такой, что обычно издавали звери, когда звали сородичей или предупреждали об опасности. В нём было что-то другое. Почти человеческое. Как будто икран знал, что этот выстрел не просто убивал животное, а отнимал что-то ещё. Что-то, чему Лайл не мог найти названия, но что чувствовал, когда глаза йерика, чёрные и влажные, смотрели в перекрестье. Лайл смотрел на него, не понимая. Потом посмотрел на винтовку. На ствол, который ещё дымился. Зверь не понимал, почему он убивает из металла, почему не подчиняется законам Эйвы. Но Лайлу было всё равно. Эйва убила его в первый раз, дважды убила его друзей, Эйва не приняла его, и он не собирался принимать её. Он убивал так, как умел. И это было правильно. Он сжал кулаки. Посмотрел на небо, на черные точки птиц и стиснул зубы. — Заткнись, — прошипел он. Он не опускал винтовку, не прятал. Держал на виду, словно доказывая зверю, себе, Пандоре, что имеет право. Крик стих. Икран опустил голову, посмотрел на него долгим тяжёлым взглядом, потом отвернулся. Лайл автоматически перезарядил винтовку и посмотрел на тело йерика. Он подошёл к нему, присел на корточки, провёл рукой по её ещё тёплому боку, и достал нож. Он разделывал тушу быстро, привычными движениями, почти не глядя. Пальцы сами находили суставы, нож скользил по хрящам, отделяя мясо от костей. Он работал молча, не думая ни о чём, давая телу делать то, что оно умело. Кровь пачкала руки, стекала по запястьям. Икран больше не издал ни звука. Только ветер шелестел в листве и где-то далеко перекликались птицы. Когда туша была разделана, Лайл связал куски толстой травой, взвалил на плечи и пошёл обратно, к озеру. Вода там была чистой, с запахом тины и водорослей. Он опустился на колени у самого края, сполоснул руки, запястья, предплечья, смывая кровь, которая уже успела засохнуть, стягивая кожу. Кровянистые сгустки падали в воду, расплывались бурыми облаками. Он плескал воду на лицо, на шею, на грудь, смывая с себя вчерашний пот, грязь и запах смерти. Потом он поднялся, отряхнулся, и взвалил тушу обратно на плечо и пошёл к икрану, который уже ждал на берегу. Лайл загрузил мясо на спину икрана, затянул ремни. Зверь не сопротивлялся, но и не смотрел на него. Просто стоял, опустив голову. Лайл похлопал его по шее. — Я сделал, что должен. Ты можешь дуться, но голодным я оставаться не планирую. Лайл развернулся и зашагал к тропе, что поднималась вверх, к клану. Икран фыркнул, расправил крылья и взмыл в воздух, но не улетел далеко, а заложил круг над головой и снова опустился ниже, держась чуть позади.

***

Тропа была каменистой, утоптанной десятками ног. Она вилась между обгорелых стволов, огибала осыпи и поднималась всё выше, туда, где воздух становился суше и горячее. Лайл шёл, чувствуя, как мышцы разогреваются от подъёма, как пот снова выступает на висках и стекает по шее. Лес кончился, уступив место редколесью: кривым, низкорослым деревьям с тёмной, почти чёрной корой. Здесь уже не пахло водой и тиной, только гарью и сухой пылью. И где-то впереди, в нескольких сотнях метров, угадывались очертания лагеря: серые купола палаток, столбы дыма, фигуры, снующие между кострами. У подножия подъёма, там, где тропа сужалась и переходила в крутой серпантин, кто-то стоял. Лайл заметил его не сразу. Он смотрел под ноги, переступая через крупные камни, и поднял голову, только когда икран над ним издал короткий, предупреждающий крик. Воин Мангван. Высокий, жилистый. Он стоял у самой тропы, опершись плечом о ствол обгорелого дерева, и смотрел прямо на Лайла. Солнце било ему в спину, и его фигура казалась тёмной, почти чёрной на фоне светлого неба. Но Лайл все равно сумел рассмотреть его. Лицо вытянутое, с острыми скулами, нос с горбинкой. Взгляд жёлтых глаз был цепким, но не агрессивным, скорее оценивающим. Как у человека, который привык замечать детали и не торопиться с выводами. Его волосы были собраны в несколько косичек, которые вплетались в общий хвост сзади, и в них были вплетены костяные бусины. На шее, на тонком ремешке, висел маленький амулет. Зуб какого-то зверя, отполированный до блеска. Уши, острые и очень подвижные, стояли торчком. Лайл нахмурился. Он не помнил этого воина. Не видел его ни на тренировках, ни у костров, ни на вылазках, ни среди тех, кто приходил к нему сверять оружие. А Лайл помнил всех. Это была его работа — запоминать лица, фигуры, походку, манеру держать оружие. Этот парень не попадался ему на глаза ни разу за два месяца. — Шумно ты охотишься, — произнёс воин. Голос у него был низкий, с лёгкой хрипотцой, такой, какой бывает у тех, кто говорит редко и по делу. Он говорил на на’ви медленно, почти лениво, будто давая Лайлу время разобрать слова. Лайл остановился. Икран, покружив над ними, опустился на выступ скалы чуть выше и замер, глядя вниз. — Мне говорили о небесных людях в телах на’ви, — продолжил воин, и его хвост медленно двигался из стороны в сторону, — но я и подумать не мог, что они настолько вызывающе чужды этому месту. Пауза. Лёгкий наклон головы. — Кажется, твой друг тебя осуждает. Лайл повернул голову, куда указывал взгляд воина. Икран сидел на скале, его ноздри раздувались, а крылья слегка подрагивали. Он смотрел на Лайла с тем же выражением, что и утром: не враждебно, но и не тепло. Скорее, отстранённо, как солдат, который не оспаривает приказ, но и не одобряет его. Лайл перевёл взгляд обратно на воина. — Я не видел тебя раньше, — сказал он на на’ви, и слова вышли резче, чем он хотел. — Кто ты? Воин не обиделся. Наоборот, он словно ждал этого вопроса. Уголки его губ дрогнули, не до конца складываясь в улыбку, и Лайл увидел, как из-под верхней губы мелькнул клык, чуть длиннее, чем у остальных. И его голос прозвучал просто и без вызова, как у того, кто чётко знал себе цену: — Тса’ру. Он оттолкнулся от дерева, сделал шаг в сторону, освобождая тропу. — Меня долго не было. Лайл кивнул. Этот Тса’ру был мангкван до мозга костей, от раскраски до манеры держаться. Просто… другой. Он двинулся дальше по тропе. Тса’ру пошёл рядом, не обгоняя, но и не отставая, а держась на расстоянии вытянутой руки. Икран снялся со скалы и полетел вперёд, к лагерю, оставив их вдвоём позади. Несколько минут они шли молча. Тса’ру шагал, и его хвост двигался плавно, как у хищника, который не торопится. Лайл заметил, что тот не оставляет следов на пепле, ступал так, что даже мелкая пыль не взметалась под ногами. Лайл раздражался. Не от того, что Тса’ру шёл рядом. А от того, что он чувствовал, что тот наблюдает. Даже не глядя на него, он как-то умудрялся это делать. Лайл узнал эту привычку. Так делали лучшие разведчики. Так делал он сам, когда нужно было понять противника, не вступая в контакт. — Что? — не выдержал Лайл, даже не пытаясь скрыть раздражение. Он сбавил шаг, поворачивая голову, и добавил: — Ты ждал меня на тропе. Зачем? Тса’ру не смутился. Его уши оставались расслабленными, чуть опущенными. — Хотел посмотреть на тебя сам, — ответил он всё так же спокойно, слегка растягивая слова. — Слухов много. Некоторые говорят, что ты человек, который сидит внутри тела на’ви. Другие, что на’ви, который думает, что он человек. Кто-то говорит, что ты даже не живой, а просто дух, застрявший в чужой плоти. — Он сделал короткую паузу. — Но теперь я вижу, что всё это неправда. — И что же ты видишь? Тса’ру повернул голову, и Лайл снова поймал этот жёлтый, немигающий взгляд. В нём была легкая, уже раздражающая Лайла, чертинка. — Ты просто воин, который громко охотится. Лайл открыл было рот от возмущения, но у самого лагеря Тса’ру внезапно остановился, кратко повернувшись к нему лицом. Солнце осветило его целиком, и Лайл разглядел то, чего не заметил раньше: шрам, тонкий и бледный, пересекающий левую бровь и уходящий к уху. — Если захочешь узнать, как здесь выживают, — бросил он, уже отворачиваясь и махнув ему рукой, — спроси. Он ушёл, бесшумно ступая по пеплу, оставляя за собой лишь слабый, едва заметный след. Лайл фыркнул, проводив его взглядом. Хвост его настороженно качнулся. Никто из мангкван никогда не предлагал ему помощь просто так. Это было странно. Неправильно. И этот воин тоже был неправильным. Лайл постоял ещё секунду, потом тряхнул головой и пошёл к своей палатке. Он сгрузил добычу у входа, присел на корточки, проверяя крепления на сумке. Нужно было идти к женщине, отдать обещанное, получить своё. Икран уже сидел на своём месте, у края обрыва, и чистил крылья, не глядя на Лайла.

***

Женщина, с которой он договаривался о дичи, сидела у входа в своё жилище и чистила какие-то коренья. Её звали Онейда, если он правильно запомнил. Ему было всё равно, как её звали, но с ней было легко: она не задавала вопросов, не смотрела на него как на чужого и всегда держала слово. Именно поэтому Лайл ходил к ней чаще, чем к другим. Её палатка стояла на краю лагеря в тени обгорелого дерева, которое давно потеряло листву, но всё ещё цеплялось корнями за камни. Она была одинока. Лайл, присматриваясь, понял это по тому, как мало вещей стояло у входа, как редко возле её очага появлялись чужие следы. В клане, где каждый был связан кровью, долгом или страхом, она существовала сама по себе. Как волчица, которую стая терпит, но не приближает. Лайл остановился и опустил часть мяса на плоский камень у входа. Онейда подняла голову от кореньев. Её лицо было старым, но не дряхлым. Волосы, заплетённые в простую косу, были тронуты сединой. Темные глаза с небольшой серой дымкой смотрели на него без страха и без подобострастия. Уши, слегка опущенные, дрогнули, когда она кивнула ему. Лайл вытер руки о штаны и указал на тушу. — Долг закрыт, — сказал он на на’ви, слова выходили короткими, рублеными. — Ещё две передние ноги на обмен. Она подошла к мясу, присела и провела пальцами по волокнам, оценивая. И только после этого кивнула. Лайл немного замялся, оглядывая ее палатку, где на подвесках висели травы. — Специи есть? — спросил он, прижимая уши. Она удивлённо подняла голову. Он не знал точного слова, поэтому описал жестами: вот так сыпал в еду, когда готовил. Вот так растирал. Онейда смотрела на него, приподняв бровь, и вдруг хмыкнула. Скорее одобрительно, чем насмешливо. Подошла к корзине и вытащила оттуда несколько корешков, похожих на корявые пальцы, и горсть сухих, пахучих листьев. — Это, — показала она на коренья, — в мясо, когда варить. Это, — она ткнула пальцем в листья, — в воду. Придаст аромат. Почти каждое своё слово она сопровождала жестом, и внимательно следила за его лицом, отслеживая понимает ли он. Лайл кивнул и потянулся за специями. — Сколько с меня? Онейда задумалась, но не на секунду. Она уже приняла решение и просто сделала паузу, прежде чем предложить сделку. — Ты охотишься хорошо, — произнесла она наконец, и голос её был низким, с лёгким присвистом из-за отсутствующего переднего зуба. — А я стара. Бегать — тяжело. Рабов у меня нет. Лайл промолчал, ожидая. Она чуть склонила голову набок и добавила: — Ты будешь таскать мне дичь — я буду тебе готовить. Каждый день. Свежее мясо, сухофрукты, лепёшки. Я ем мало. Мне хватит и половины того, что ты приносишь. Остальное — твоё. Лайл нахмурился, перерабатывая услышанное. Сделка была странной. Не такой, как здесь принято. Обычно каждый был сам за себя: добыл — съел, не добыл — голодай. А она предлагала почти… сотрудничество. Он не любил зависеть от других, но с другой стороны, готовить он действительно не умел. И не любил. В армии были столовые и пайки, на Земле готовая еда в пластиковых контейнерах. А здесь он жевал пережаренное мясо и орехи, отчего желудок скручивался в узел. Ему нужна была нормальная горячая еда. Ему нужен был кто-то, кто возьмёт это на себя. — Ладно, — сказал он. — По рукам. Она кивнула, потом отвернулась и зашла в палатку, вынесла оттуда узелок из листьев. Внутри лежали лепёшки, горсть сухофруктов и несколько полос вяленого мяса, того самого, которое он брал у нее в прошлый раз. Только теперь оно было обмазано какой-то пахучей смесью из трав. — Твоя порция, — сказала она. — Завтра будет больше. Приходи к вечеру. Лайл взял узелок, кивнул и направился к своей палатке. На ходу он развязал свёрток и запустил зубы в мясо. Оно было жёстким и с привкусом дыма и тех самых трав, которые она втёрла в волокна. Было хорошо. Лучше, чем все то, что он ел за последние недели. Он отсыпал часть сухофруктов и мяса себе в мешочек, а узелок завязал обратно. Он шёл через лагерь, жуя на ходу и не глядя по сторонам. Уши, впрочем, двигались сами: ловили звуки и сортировали. Дети где-то справа, воины у дальнего костра, женщины у больших чаш с водой в центре, и голос Варанг, гортанный, властный, перекрывающий остальной шум. Лайл повернул голову. Она стояла у входа в свой шатёр, скрестив руки на груди, и слушала того воина, которого он сегодня встретил. Тот говорил негромко, но Лайл разобрал отдельные слова: «разведка», «новые кланы», «припасы». Варанг кивнула, и в этом кивке было что-то, чего Лайл никогда не видел у неё по отношению к другим: признание. Лайл сунул в рот кусочек сухофрукта. Хвост его за спиной медленно, почти незаметно, двигался из стороны в сторону. А пальцы на мешочке напряглись, когда Варанг сказала что-то ещё, и Тса’ру кивнул, и его уши повернулись к ней, как локаторы. — Знаешь его? Голос прозвучал так близко, что Лайл едва не поперхнулся. Он повернул голову. Куоритч стоял в трёх шагах, и его тень падала на сверток, и он смотрел не на Лайла, а на палатку, на Тса’ру и на Варанг. Лайл не слышал, как он подошёл. Не услышал бы и сейчас, если бы тот не заговорил. — Сегодня в первый раз увидел, — ответил Лайл. — Встретил на тропе, когда возвращался с охоты. — Кто такой? — Не знаю. Говорит, его долго не было. — Он подошёл к тебе? — Ждал. Куоритч хмыкнул. Его уши чуть развернулись в сторону Тса’ру, но через секунду вернулись в нейтральное положение. Лайл знал этот жест: командир собирал информацию. Они стояли рядом, наблюдая, и Лайл вдруг понял, что они оба оценивают Тса’ру одинаково, как незнакомую переменную в уравнении, которое они только начали решать. Лайл снова достал кусок мяса, откусил. — Варанг его выделяет, — заметил Куоритч. — Я не видел, чтобы она кого-то так слушала. Лайл кивнул. Он думал о том же. Тса’ру в этот момент чуть склонил голову, отвечая на какой-то вопрос Варанг, и солнечный свет упал на его лицо. Шрам через бровь стал заметнее. Что-то в его облике, не сам шрам, а то, как спокойно он его носил, заставило Лайла нахмуриться. Он слишком хорошо знал эту манеру. Так держались те, кто давно перестал кому-либо доказывать свою ценность. — Что у тебя там? — спросил Майлз, и в голосе его не было любопытства, скорее ленивая констатация факта. Он уже знал, что там. — Мясо, — ответил Лайл. — Вяленое. Куоритч хмыкнул. Его хвост качнулся, один раз, медленно, и замер. Он протянул руку и, не спрашивая, сунул пальцы в мешок, вытащил кусок, поднёс к лицу, осмотрел, после чего отправил в рот. Лайл проследил за этим движением с каменным лицом. — Что за инцидент с икраном? — спросил Майлз, пережёвывая. Лайл поморщился. — Уже улажено. — Точно? — Точно. Лайл выдержал паузу, потом добавил: — Зверь просто дёргался. Такое бывает. Куоритч кивнул. Поверил или сделал вид, что поверил, Лайл не понял. Но вопрос был закрыт. Рука Куоритча снова потянулась к мясу, и на этот раз Лайл отдёрнул мешочек в сторону. — Вкусные, — сказал Майлз, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на улыбку. — Где достал? — Не скажу. Майлз удивленно приподнял бровь. Его уши чуть дёрнулись. — Это моя точка, босс, — добавил Лайл, и голос его прозвучал ровно, без вызова, но и без тени извинения. — Ищи себе другую. Хвост Куоритча замер. Потом снова пришёл в движение. Куда более оживленное. Он смотрел на Лайла, отчего тот ощутил внезапное давление от этого взгляда. И тепло, как будто стоишь слишком близко к костру. Майлз внезапно усмехнулся. — Лайл, ты офигел? — Никак нет, сэр, — ответил Лайл, и тоже усмехнулся. Они смотрели друг на друга, и в воздухе между ними что-то зависло. Что-то, что было всегда, возникало быстро как вспышка, и также быстро гасло. Майлз шагнул ближе. Не на много, на полшага. Но этого хватило, чтобы Лайл почувствовал его тепло и запах — дым, кожа, что-то ещё, от чего внутри все сжалось. Майлз снова показательно сунул руку в мешок, вытащил ещё один кусок, откусил. Жевал, глядя на Лайла. — Нужно многое обсудить, — сказал он, прожевав. — Завтра. Приходи в шатёр с оборудованием. Сегодня оттуда вынесут старые приборы. Лайл кивнул, Куоритч сделал ещё шаг. Их хвосты почти касались земли, неподвижные, но кончики их дрожали, как струны, по которым ударили. Ноги утопали в пепле, и пепел оседал на ступнях, смешивался с потом, с запахом, который витал в воздухе. — Не опаздывай завтра, — сказал Майлз. Он развернулся и ушёл. Быстро, не оглядываясь. Лайл стоял, глядя ему вслед. Его пальцы всё ещё сжимали мешок. Потом, когда Куоритч скрылся за палатками, Лайл шумно выдохнул, как после долгого забега. Разговор оставил странное послевкусие: не горечь, не удовлетворение, а что-то среднее, что он не стал разбирать. Он сунул в рот ещё кусок мяса, и не почувствовал вкуса. Ноги его сдвинулись в пепле, оставляя два глубоких следа, и он смотрел на них, пока ветер не стёр и их. Припасы Лайл закинул к себе в шатер и направился к оружейной палатке. День катился к вечеру. Солнце уже цеплялось за зубцы скал на западе, и тени от палаток вытянулись, стали длинными и рваными. Пепел под ногами остывал, переставал жечь ступни, и Лайл шёл по нему почти с удовольствием. В оружейной его ждали три ящика: винтовки, снятые с убитых солдат RDA, пара разбитых прикладов, несколько обойм. Лайл провёл инвентаризацию быстро, без лишних движений. Пальцы сами находили нужное: проверить затвор, оценить баланс, отложить в сторону то, что годилось только на запчасти. Двое воинов Мангкван стояли у входа и наблюдали. Он не обращал на них внимания. Когда один потянулся за винтовкой, Лайл перехватил его руку за запястье, не сильно, но достаточно, чтобы тот замер. — Эта сломана, — сказал он на на’ви. — Возьмёшь вон ту. Воин посмотрел на него, на захват, на отложенную винтовку, кивнул. Лайл отпустил его руку и продолжил работу как ни в чём не бывало. К тому времени, как он закончил, солнце уже село, и лагерь погрузился в синие сумерки. Зажглись костры — сначала общий, в центре, потом те, что поменьше, у палаток. Воздух наполнился запахом мяса и горьковатым дымом, который ветер приносил с востока. Лайл вернулся к себе, бросил пустой мешок у входа и сел у своего костра. Его личного, который он разводил сам, в стороне от всех, на краю обрыва. Он подбросил веток, глядя, как пламя нехотя принимается за сухую древесину. В руках оказалась старая, потертая узда с треснувшей пряжкой. Он вертел её, пытаясь понять, как закрепить разошедшийся ремень. Пальцы были слишком грубыми для такой тонкой работы, и он тихо матерился сквозь зубы. Шагов он не услышал. Просто в какой-то момент рядом возникла тень, и на землю опустилась фляга, а за ней две глиняные чашки. Лайл поднял глаза. Тса’ру стоял над ним — высокий, жилистый, с теми самыми костяными бусинами в волосах. В свете костра его кожа отливала тёмным, почти чёрным, и только глаза горели жёлтым. Он сел, не спрашивая разрешения, скрестив ноги и уперев локти в колени. — Ты неправильно сидишь, — сказал он. Лайл моргнул. — Чего? — Спина прямая, плечи подняты. Хвост зажат. — Тса’ру говорил ровно, без вызова, просто констатируя. — Твоё тело не отдыхает. На’ви так не сидят. Лайл почувствовал, как внутри поднимается раздражение, привычное, тёплое, почти успокаивающее. Руки дрогнули, потеряв концентрацию, и он опустил узду на колени, зыркнув на гостя. — Я не на’ви. Тса’ру наклонил голову. Его уши чуть развернулись в стороны, и в этом движении Лайлу почудилась усмешка, хотя лицо осталось спокойным. — Твоё тело — на’ви. Оно устаёт от того, что ты с ним воюешь. Тса’ру налил воду из фляги в обе чашки, одну подвинул Лайлу. Вода была чистой, с лёгким кисловатым оттенком. Местные травы, понял Лайл. Он взял чашку, но пить не стал. Держал в ладони, чувствуя холод глины. — Много ты знаешь, — буркнул он. — Много. Лайл поднял на него взгляд, сжав губы в тонкую линию. Этот наглец, которого он не приглашал, смотрел в ответ спокойно, без тени насмешки или превосходства. Просто сидел и ждал, как будто у него впереди была целая вечность. Лайл отвернулся, возвращаясь к починке узды. Тса’ру сидел рядом молча, рассматривая вечернее мельтешение в лагере. Спустя какое-то время Лайл отпил из чашки. Вода оказалась прохладной, с травянистым послевкусием. Он не заметил, как сделал второй глоток. Тса’ру повернул к нему голову, рассматривая, как он безуспешно пытается справиться с ремешком. — Давай помогу. Он потянулся к узде, и его пальцы коснулись запястья Лайла легко, почти невесомо. Лайл сдёрнул его руку резко, одним коротким движением. И зашипел, оскаливаясь. — Я не просил помогать, — голос прозвучал низко, с отчётливым предупреждением. Тса’ру замер. Его рука повисла в воздухе, потом медленно опустилась на колено. Он не отодвинулся, только посмотрел на Лайла с тем же спокойным любопытством, с каким смотрел до этого. — Как скажешь, — просто сказал он. Лайл промолчал. Он не извинялся. Он вообще не считал, что тут нужно извиняться. Просто взял чашку и отпил ещё, глядя в огонь. Тса’ру помолчал ещё немного, они посидели вместе у костра ещё несколько минут. А потом он легко и без усилия поднялся, как поднимаются те, кто привык спать на земле и просыпаться от первого шороха. Он кивнул Лайлу и ушёл, растворившись в тенях между палатками.

***

У главного костра Варанг говорила о планах на завтра. Голос её, гортанный и резкий, разносился над лагерем, и воины слушали, наклонив уши в её сторону. Куоритч сидел справа от неё, на низком камне, покрытым шкурой. В руке держал кружку с местным пойлом, горьковатым и обжигающим. Он слушал вполуха, кивал, когда нужно было кивать, но взгляд его блуждал по лагерю. Он заметил Тса’ру ещё до того, как тот подошёл к Лайлу. Заметил, как разведчик двигается: бесшумно и плавно, не тревожа воздух. Хорошая выучка. Не человеческая, не армейская, а та, что приходит с годами жизни в джунглях. Тса’ру сел рядом с Лайлом. Лайл не прогнал его. «Адаптируется, наконец» — хмыкнул Куоритч, отпив из кружки. Пойло обожгло горло, и он поморщился, самую малость, так, что никто не заметил. Лайл что-то держал в руках. Кажется, узду. Тса’ру говорил, наклоняя голову, и уши его двигались плавно, как водоросли в потоке. Лайл сначала хмурился, потом, кажется, огрызнулся. Куоритч заметил, как дёрнулся его хвост. А потом взял чашку, которую Тса’ру ему протянул. Не сразу. Помедлил. Но взял. Майлз сделал ещё глоток. — Это Тса’ру, — сказала Варанг, и он перевёл взгляд на неё. Она смотрела туда же, куда и он, но её интерес был другого рода. — Лучший из моих разведчиков. Умён. Осторожен. Говорит на языке людей. Когда-то попал в плен, но сумел вернуться. — Она провела ногтем по краю своей чаши, и звук вышел тонким, почти музыкальным. — Знает местность, где мы будем действовать. Куоритч кивнул. Он понимал, что она говорит о деле. Она всегда говорила о деле. Но он смотрел не на Тса’ру. Он смотрел на Лайла. — Он забавный, — сказала она. Ненароком брошенное слово, от которого зачесалось внутри. И он не сразу понял почему. Оно уже вертелось где-то на краю сознания: не произнесённое и не оформленное, но уже готовое. И то, что Варанг сказала это вслух, сделало его одновременно чужим и невыносимо точным. Майлз снова повернул к ней голову. В этот раз она смотрела на Лайла. Без улыбки, с тем особым выражением, которое появлялось у неё, когда она замечала что-то, что можно было использовать. Она не добавила больше ни слова. Куоритч отпил из кружки. Пойло вновь обожгло горло. В голове пронеслись обрывки, не задерживаясь и не складываясь в мысли. Каюта на «Воздаятеле», темнота, хвост Лайла у него в руке, горячий, дёргающийся, и уши прижаты к голове, и взгляд, в котором смешались растерянность и что-то ещё, что он тогда не стал разбирать. Он подумал: «Забавный». Спарринг, Лайл на матах, раздражённый, хвост бьёт по полу, и он подаёт ему руку, подтягивает, и их глаза встречаются на секунду, и тогда он подумал: «Упорный». Потом — бой на корабле, Лайл с пустым взглядом, перезаряжающий винтовку, поджатые губы, машина, которую он сам создал. И потом — камни, семья Салли над телом, и Лайл подходит, говорит ровно: «Кажись, это я его подстрелил, босс». Майлз кивнул. Отвернулся. Жница посмотрела на них обеспокоенно, а он тогда думал только о Салли, о том, что упустил его, что его нужно догнать и уничтожить. И только сейчас, почему-то, он вспомнил, как Лайл стоял тогда, с винтовкой, опущенной вниз, и смотрел на труп Джа, который прибило к борту. А вдалеке на камнях, женщина Салли плакала над сыном. Куоритч моргнул. Тса’ру уже поднялся. Он уходил, растворившись в тенях между палаток, как умеют только те, кто вырос в этом мире. Лайл остался сидеть у костра. А потом он поднял голову, и их взгляды встретились через весь лагерь, через дым, через пляшущие тени. Куоритч не отвел глаз. Поднял кружку, которую держал в руке, коротко салютуя. Лайл замер на секунду, потом поднял свою, кивнул в ответ. Майлз отвернулся. Варанг что-то говорила, он кивал, делая вид, что слушает. Но внутри у него было странное, глухое чувство, которое он не мог назвать. Что-то, что оседало под рёбрами и не проходило. Как застрявшая пуля, которую хирург поленился вытащить. Он поднял голову. В небе горели звёзды. Блестящие осколки на темно-синем полотне. Он смотрел на них, и где-то там, за миллиарды миль от Пандоры, в чёрной ледяной пустоте, где звёзды не мерцали, а стояли неподвижно, как вбитые в темноту гвозди, двигались корабли. Один из них не такой, как те, что возил солдат и технику во времена первого освоения Пандоры. «Одиссей». Транспортный корабль класса «Ковчег», один из последних, сошедших с земных верфей до того, как ресурсы окончательно иссякли. Он огромен. На борту двенадцать тысяч беженцев, утрамбованных в криокапсулах, как патроны в обойме. Позади «Одиссея», на расстоянии в сотню километров, идут ещё два корабля. «Инферно». Военный крейсер класса «Молот». Его обшивка покрыта марсианской пылью, въевшейся в металл после трёх лет патрулирования внешних колоний. На борту две тысячи солдат, регулярные войска. Тех, кого готовили не для войны, а для зачистки. Их винтовки новее, чем те, что держали в руках морпехи Куоритча. Их броня легче. Их приказы короче. Им сказали, что Пандора — это новый дом. И они поверили, потому что верить легче, чем сомневаться. Замыкает строй «Геката». Научно-исследовательское судно, переоборудованное под мобильный штаб. Его лаборатории забиты оборудованием, которое ещё не тестировали в полевых условиях. Все, для того, чтобы совершить невозможное. Сделать Пандору новым домом для человечества. В командном мостике «Одиссея» тихо. Пилоты, что посменно отходят к криосну раз в полгода, молчат. Каждый из них думает о своём: о доме, которого больше нет; о деньгах, которые им обещали; о детях, которые остались на Земле. А Пандора всё ближе. Ее не видно, но она приближается неумолимо, как судьба. Её зелень, как будто уже отражается в стекле иллюминаторов. Её магнитосфера уже касается корпусов, пробуя их на прочность. Её голос, тот самый, что звучит в корнях деревьев и в крови каждого На’ви, ещё не слышен. Но он есть. Он был всегда. Остается лишь вопрос: услышат ли его?