«5:57. Дыши за стеной»

Коридоры Академии спорта при Thompson Rivers University пахли лаймовым антисептиком, свежим линолеумом и амбициями. Стены, увешанные фотографиями чемпионов и вымпелами, давили своим пафосом. Именно здесь, у витрины с кубком Конференции пяти летней давности, Хадсон Уильямс нашел свою утреннюю жертву. Новенький квотербек, рыжий и весь в веснушках, с благоговением разглядывал трофей. Хадсон прислонился плечом к стеклу, блокируя обзор. — Страшноватый экземпляр, да? — без предисловия начал он, кивнув на кубок. — Говорят, предыдущий капитан откусил ему кусок эмали, празднуя победу. Прямо зубами. Ты же на позиции квотербека? Береги пальцы, а то эта традиция может возродиться. Парень сглотнул, неуверенно оглянулся. Хадсон наслаждался секундой его растерянности. Он не был злым. Просто скука здесь, в Камлупсе, была каменной и всепоглощающей, и лишь чужая неловкость хоть как-то скрашивала промозглые будни. — Я… я просто смотрел, — пробормотал новичок. — И правильно делал, — Хадсон снисходительно улыбнулся, но в глазах не было тепла. — Мечтать не вредно. Вон, — он мотнул головой в сторону большого плаката с действующей командой, — даже Сторри с его квадратной челюстью когда-то тут щенком смотрел. А теперь вон какой, наш капитан-икона. Главное — не вытирай носом стекло, уборщица Тереза ненавидит разводы. Коннор Сторри как раз завершал разговор с тренером по физподготовке, когда его взгляд, скользя по коридору по привычке лидера, нашел рыжий затылок новичка и знакомый, чуть ссутуленный профиль Хадсона. Он вздохнул внутренне, почти неслышно. Опять. Он наблюдал, как новичок, пробормотав что-то невнятное, ретировался, а Уильямс остался у витрины, с деланной невинностью разглядывая фотографии. Его пальцы в легкой повязке (мелкая травма на прошлой тренировке, полученная, как всегда, в странных обстоятельствах) постукивали по стеклу. Вопрос, который мучил Коннора с самого появления этого парня из Оттавы, снова накрыл его тяжелой волной: Как? Как такого вообще могли перевести, а тем более — взять в их футбольную команду? Это был не просто склочный характер. Это была какая-то точечная диверсия против самой идеи коллектива. Хадсон не орал, не лез в драку — он, как кислота, разъедал все по чуть-чуть: авторитет тренера язвительной репликой, командный дух — демонстративным опозданием, спокойное утро — вот такими микро-стычками. И при этом — черт возьми — он играл. Играл чертовски талантливо, с какой-то отчаянной, почти саморазрушительной энергией, которая заставляла замолчать даже самых заядлых скептиков на поле. Но за его пределами он был проблемой, которая ходила на двух ногах и смотрела на мир насмешливыми карими глазами. Коннор расправил плечи, чувствуя привычное напряжение у основания черепа. Тренер сказал «разберись». Но как разобраться с тем, кто, кажется, не хочет воевать, а хочет… чего? Коннор не понимал. И это непонимание раздражало его почти так же сильно, как сами выходки Уильямса. Почти. Он сделал шаг в их направлении, его спокойное лицо — результат лет тренировок — не выдавало ничего, кроме легкой усталости. Утренняя битва за дисциплину только начиналась, и ее первый раунд уже выиграл противник, даже не вступив в прямой конфликт. Коннор подошел, остановившись в шаге от Хадсона. Он не вставал напротив, а чуть сбоку, так, чтобы тому пришлось слегка развернуться. Тактика — не дать ему почувствовать себя загнанным в угол, но и не позволить избежать разговора. — Уильямс, — голос Коннора был ровным, без признаков утреннего раздражения. — Интересную сказку квотербеку рассказал. Про зубы капитана. Хадсон не повернулся сразу. Он закончил разглядывать фотографию, на которой молодой Сторри, еще без капитанской повязки, сжимал в руках мяч. Потом медленно перевел на Коннора взгляд снизу вверх, из-под полуприкрытых век. — А что, капитан, — начал он, и в его голосе не было язвительности новичку. Это был другой тон — томный, почти интимный, будто они делили какую-то пошлую шутку. — Вы хотите опровергнуть? Или, может, подтвердить? Я только за живую историю. Может, вы даже шрам покажете? Он позволил глазам скользнуть по линии челюсти Коннора, едва заметно, но намеренно. Это была не прямая насмешка. Это был вызов, обернутый в странную, двусмысленную упаковку. В отличие от рыжего квотербека, которого Хадсон просто щипал, здесь он словно нащупывал границы, проверял прочность материала. — Тренировка через полчаса, — Коннор проигнорировал колкость, но его взгляд стал чуть жестче. — И мне нужно, чтобы ты был в строю. Без опозданий. И без… спектаклей. — Ой, — Хадсон приложил руку с повязкой к груди, изображая укол. — Прямо «нужно». Так лично. А я-то думал, вам просто дисциплина дорога как концепция. Вы прямо беспокоитесь, капитан? Что я опять себе что-нибудь откушу? Он улыбнулся уголком губ. Это не была та широкая, фальшивая улыбка, которую он дарил новичкам. Это было что-то частное, почти настоящее, и от этого оно било точнее. Он снова постучал повязкой по стеклу витрины, прямо напротив фотографии Коннора. Тук-тук-тук. — Не волнуйтесь, — продолжил Хадсон, его голос понизился до почти шепота, рассчитанного только на двоих. — Я буду хорошим. Для вас постараюсь. Может, даже первым приду. Он оттолкнулся от витрины и прошел мимо Коннора, намеренно сократив дистанцию так, что рукав его худи едва не коснулся куртки капитана. Запах дешевого стирального порошка и чего-то острого, вроде ментолового геля для мышц, на секунду перебил запах антисептика. — До встречи на поле, Сторри, — бросил он через плечо, уже отходя. И добавил, не оборачиваясь, но так, что слова долетели четко: — Берегите челюсть. А то мало ли какая традиция возродится. Коннор не двинулся с места, следя за его удаляющейся спиной. Внутри все сжалось в тугой, горячий узел. Это было не просто раздражение. Это было что-то иное, более сложное и опасное. Хадсон не просто дразнил его. Он вел какую-то свою, изощренную игру, правила которой Коннор не понимал, но участником которой становился против воли. И самое тревожное — где-то в глубине, под слоем праведного гнева лидера, шевельнулось щемящее, стыдное любопытство. Желание понять, что скрывается за этим томным взглядом и двусмысленными уколами. Что, черт возьми, этому парню на самом деле от него нужно? А Хадсон, заворачивая за угол, позволил улыбке сползти с лица. Вместо нее появилась легкая, почти невидимая дрожь в кончиках пальцев. Он снова это сделал. Снова подкинул уголь в эту странную печку, которая грела его изнутри непонятным, тревожным теплом каждый раз, когда он видел, как мускул на скуле Сторри напрягается, сдерживая ответ. Это было лучше, чем дразнить новичков. В тысячу раз лучше. И в тысячу раз страшнее.

***

Ветер с гор гнал по кампусу Thompson Rivers University не теплые обещания, а остатки колючего, мокрого снега. Коннор лежал в темноте своей комнаты, слушая, как сквозь стену доносится приглушенная музыка и чей-то смех. Опять. Почти каждую ночь. Стоны, скрип кровати, хлопок пробки, подавленные взвизги. Звуковая дорожка жизни Хадсона Уильямса, его личный цирк за стеной из гипсокартона. Коннор уставился в потолок. Он больше не пытался заглушить это наушниками. Это стало привычкой. Ритуалом самоистязания. Как и воспоминание о той ночи. Оно возвращалось к нему снова и снова, в мельчайших деталях, будто кто-то заточил его чувства на лезвие в тот вечер, три месяца назад.

***

Камлупс встретил Хадсона ледяным дыханием. Новенький, переведенный из Оттавы в середине учебного года — уже красный флаг. А его поведение в первые дни — сплошная провокация. «Приветственную вечеринку» закатили парни с команды, больше из любопытства, чем из радушия. Коннор демонстративно проигнорировал ее. У него была своя позиция. Лидер не должен потворствовать потенциально разрушительному элементу. Он вернулся с вечерней пробежки, когда вечеринка уже выдыхалась. В душе он стоял под почти кипятком, пытаясь согреть окоченевшие мышцы и выжечь из головы навязчивый образ: Хадсон на первой же тренировке, ловящий мяч с такой небрежной, почти оскорбительной грацией, будто все вокруг — досадная помеха его личному удовольствию. Полотенце на бедрах, ключи в руке. Коридор общежития был пуст, пахло пивом и чипсами. Коннор шел к своей двери, ощущая усталость в каждом позвонке. И тут — движение. Шевеление в тени у окна в конце коридора. Хадсон. Прислонился к стене, а перед ним, прижавшись к нему всем телом, была девушка. Не просто из команды поддержки — это была Дженна, защитница из женской футбольной лиги, известная своим жестким стилем игры и таким же нравом. Они не целовались. Они поедали друг друга. Это было грубо, влажно, публично. Руки Хадсона скользили под ее свитером, ее пальцы впились в его волосы. Он оторвался, что-то хрипло прошептал ей прямо в губы, и она засмеялась — низко, похабно. Потом его взгляд, мутный от выпивки и сиюминутного желания, метнулся по коридору и наткнулся на Коннора. Замершего. Мокрого. В одном полотенце. На лице Хадсона не было ни смущения, ни насмешки. Было что-то животное, оценивающее. Он смерил Коннора этим тяжелым, темным взглядом — с головы до ног, задержался на каплях воды на обнаженных плечах, на полотенце, обтянувшем бедра. И отвернулся. Резко. Будто то, что он увидел, было либо неинтересно, либо, наоборот, слишком. Он грубо взял Дженну за руку, толкнул дверь в свою комнату напротив и втянул ее внутрь. Дверь захлопнулась. Щелчок замка прозвучал как выстрел. Коннор отдышался только в своей комнате, прислонившись спиной к двери. Он чувствовал, как по его коже бежит странный жар — от стыда, от гнева, от чего-то еще неопознанного, что сжало низ живота. Он пытался заснуть, зарывшись головой в подушку, но звуки из-за стены преследовали его. Не просто стоны. А голос Хадсона — хриплый, сдавленный, вырывающийся наружу вопреки желанию скрыть его. Коннор слышал его на тренировках, когда тот ругался. Но этот звук был другим. Голым. Уязвимым. Невыносимо интимным. Сон накатывал тяжелыми, черными волнами, когда ощущение вырвало его из забытья. Он лежал на боку, спиной к комнате. И сквозь тонкий хлопок боксеров на него опустилась ладонь. Чужая. Она обхватила его, уже полувозбужденного (во сне, наверняка, во сне), и сжала. Не решаясь, будто проверяя границы дозволенного. Потом движение. Медленное, пьяное, неумелое, но неотвратимое. Шершавая кожа пальцев, непривычная хватка. Коннор застыл. Ледяная волна паники ударила в голову, но тут же была смыта горячим, густым приливом чисто физического удовольствия. Он не дышал. Не смел пошевельнуться, открыть глаза. Признать, что это происходит. Его тело, предательски, отзывалось на каждое движение, затвердевая еще больше под этой наглой рукой. И запах. Он ворвался в его сознание, перекрывая все. Резкий ментоловый гель для мышц, дешевый стиральный порошок, сладковатый перегар и под ним — чистый, звериный запах пота, секса и… Хадсона. Тот самый, что витал за ним в раздевалке. Концентрат его присутствия. Движения руки стали увереннее, настойчивее. Грубее. В них не было нежности. Была пьяная, тупая жадность, почти злорадство. И безмолвный вопрос, заданный кожей к коже: «А что ты сделаешь? Оттолкнешь?» Коннор не сделал ничего. Он позволил. Он, капитан команды, образец контроля, лежал и позволял тому, кого презирал, доводить его до края. Жар нарастал, спираль закручивалась внизу живота. Он услышал тяжелое, прерывистое дыхание у своего затылка. Алкогольное, горячее. Ни слова. Только звук. И его собственное сердце, колотящееся где-то в горле. Он кончил тихо, сдавленно, вжимаясь лицом в подушку, кусая ее, чтобы не застонать. Судорога прошла через все тело, выгибая спину, выдавая его полностью. Рука убралась так же внезапно, как появилась. Кровать облегченно вздохнула. Шаги — нетвердые, шаркающие — к двери. Скрип. Щелчок. Тишина. Раздавленная, позорная тишина. Коннор лежал, не двигаясь, чувствуя, как липкий холод размазывается по его животу, а внутри пылает костер стыда. Он посмотрел в темноту на пол. Его полотенце, брошенное у кровати, лежало в луже уличного света из окна. И на светлой ткани было темное, влажное пятно. Не его. Из комнаты напротив доносился теперь только тяжелый, ровный храп. В тот момент Коннор понял две вещи. Первое: Хадсон все помнил. Помнил, как застал его в коридоре. И этот акт в темноте был ответом. Самой грязной, самой прямой провокацией из возможных. Второе: в этом ответе не было ни капли отвращения. Была какая-то извращенная… близость.

***

Коннор перевернулся на бок, лицом к стене, которая отделяла его от источника этих ночных стонов. Его рука сама потянулась вниз, повторив маршрут, проложенный той пьяной ночью. Он не отрицал, что его влечет к мужчинам, познал это еще в шестнадцать, но Хадсон?! Это было не влечение, это был пиздец в чистом виде.

***

Хадсон не думал о Конноре. Он просто лежал на кровати, пялился в потолок и ментально составлял список всего, что знает о человеке напротив, — в рамках борьбы со скукой, а не потому, что он, блять, псих какой-то. Итак. Коннор Сторри просыпается в шесть утра. Без будильника. Как будто у него внутри стоит гребаный швейцарский хронометр. Хадсон проверил — три недели подряд просыпался в пять пятьдесят, просто чтобы убедиться. Чисто из спортивного интереса. И да, каждое утро в шесть ноль-ноль — скрип кровати, шаги, щелчок замка. Хадсон ненавидит эту кровать. Она звучит так, будто Коннор не ложится, а совершает ритуал. Аккуратно. Контролируемо. Без лишних эмоций. Хадсон хотел бы однажды пнуть эту кровать. Просто чтобы она взвизгнула по-человечески. Коннор пьет черный кофе без сахара. Всегда из одной и той же белой кружки. Никаких тебе «World’s Best Dad» или смешных надписей. Просто белая, как душа капитана до встречи с Хадсоном. Хадсон однажды взял эту кружку. Случайно. В столовой было много народу, все перемешалось. Он просто хотел кофе, а она стояла на краю стола. Он отхлебнул. Кофе был горький. Холодный. Идеальный. Коннор застал его с этой кружкой. Посмотрел. Не сказал ни слова. Просто взял другую, налил себе и сел в другом конце стола. Хадсон допил его кофе. Из принципа. А потом всю тренировку не мог выкинуть из головы, что, блять, это был непрямой поцелуй, и почему-то от этой мысли захотелось залезть под лед и не вылезать до конца сезона. Коннор завязывает шнурки снизу вверх. Левый, правый. Всегда в этом порядке. Если он нервничает — поправляет узел на левом бутсе. Дергает раз, другой, третий. Хадсон заметил это на первой же игре. С тех пор не может разучиться. Иногда он ловит себя на том, что смотрит на руки Коннора дольше, чем на мяч. Это проблема. Потому что мячом надо играть, а руками Коннора — нет. Он не думает об этих руках. Вообще. Они просто существуют в пространстве, как существуют деревья или облака. Или как та ночь, которая тоже существует в пространстве и времени и, судя по всему, никогда не перестанет существовать. Та ночь. Хадсон перевернулся на живот, уткнулся лицом в подушку. Подушка пахла кондиционером. Не Коннором. Никакого отношения к Коннору. Та ночь была ошибкой. Классической, тупой, пьяной ошибкой. Он был пьян. Коннор был пьян. Или не был. Хадсон не проверял. Он просто зашел в чужую комнату, потому что не мог уснуть, потому что перед глазами все еще стоял мокрый капитан в полотенце, и это было невыносимо. Он хотел вывести его из себя. Хотел спровоцировать. Хотел, чтобы Коннор проснулся, оттолкнул его, заорал, врезал — что угодно, лишь бы разорвать эту петлю, которая затягивалась у него на шее с того самого взгляда в коридоре. Коннор не оттолкнул. Коннор позволил. И теперь Хадсон не может забыть, как пахнет его кожа. Это бесит. Реально бесит. Потому что Хадсон вообще не должен знать, как пахнет чей-то затылок. Он не парфюмерный критик. Его нос создан для того, чтобы дышать и иногда чувствовать, что молоко прокисло. А не для того, чтобы вычленять запах дешевого стирального порошка из общей вони раздевалки. Но он вычленяет. Автоматически. Как собака. Идет по коридору, болтает с Мерфи, и вдруг — бац. Коннор прошел мимо пять секунд назад. И Хадсон уже знает, что у него сегодня была тренировка, потому что пахнет ментоловым гелем. И что он стирал форму вчера, потому что порошок свежий, не выветрился. Это нормально? Это вообще законно? У него, блять, обонятельная гиперчувствительность или клинический случай идиотизма? Хадсон предпочитает верить в первое. Он сел на кровати, провел ладонями по лицу. В комнате было темно, за окном ветер гонял мокрый снег. За стеной — тишина. Коннор, судя по звукам, читал книгу. Хадсон слышал, как шуршат страницы. Раз в минуту. Ритмично. Коннор читает быстро. Хадсон знает это, потому что однажды заглянул в его рюкзак. Нет, не заглянул. Рюкзак стоял открытый, а Хадсон просто проходил мимо и случайно увидел корешок. «Этика» Спинозы. Потому что, конечно, капитан футбольной команды читает Спинозу на ночь. А не порно в телефоне, как все нормальные люди. Хадсон тогда чуть не рассмеялся вслух. И чуть не умер от умиления. И то, и другое было одинаково унизительно. Он лег обратно, закинул руки за голову. Уставился в потолок. Вот что он знает о Конноре Сторри. Коннор не носит украшений, но у него есть черная резинка на запястье. Для волос. Хотя волосы у него короткие. Зачем она ему? Может, память. Может, привычка. Может, он тайно отращивает хвост и Хадсон просто не застал этот исторический момент. Коннор никогда не матерится. Ни разу. Даже когда пропустил решающий гол на прошлой игре и вся команда орала как резаная, он просто стоял, смотрел на ворота и молчал. Хадсон специально слушал. Ноль. Даже «блин» не сказал. Это пугает. Люди, которые не матерятся, либо святые, либо психи. Коннор не похож на святого. У святых нет такой челюсти и таких скул, от которых у Хадсона почему-то пересыхает во рту. У Коннора красивые скулы. Хадсон не думает об этом. Он просто видит. Как видит, что небо синее, а трава зеленая. Это объективная реальность. Коннор улыбается редко. Хадсон видел его улыбку дважды. Первый раз — когда команда выиграла сложный матч, и кто-то сказал шутку. Коннор улыбнулся краем рта, быстро, будто сам испугался. Второй раз — в столовой, когда первокурсник пролил сок на Мерфи. Тоже быстро, тоже сдержанно. Хадсон запомнил эти улыбы. Не специально. Они просто отпечатались где-то в затылке, как фотографии. Он думал: интересно, каково это — быть причиной такой улыбки? Не насмешки, не снисхождения, а настоящей. Когда глаза теплеют и морщинки собираются у уголков. Хадсон никогда не был причиной такой улыбки. Он был причиной сжатых челюстей, ледяных взглядов и долгих, тяжелых пауз. И это тоже что-то значило. Он не знал, что именно, но значило. — Ты просто бесишь его, — сказал он себе в подушку. — Это игра. Ты выигрываешь. Голос прозвучал неубедительно. За стеной перестали шуршать страницы. Скрипнула кровать. Шаги к двери — легкие, босые. Хадсон замер. Прислушался. Щелчок замка. Тишина. Коннор вышел в коридор. Хадсон лежал неподвижно, смотрел в потолок и думал: он пошел в туалет. Или за водой. Или просто пройтись. Это не имеет значения. Это не имеет никакого отношения к Хадсону. Через три минуты шаги вернулись. Скрип кровати. Шуршание страниц. Хадсон выдохнул. Он не задерживал дыхание. Это было бы глупо. Утром он проснулся в пять пятьдесят. Не специально. Просто так вышло. Он лежал, смотрел в стену и ждал. В шесть ноль-ноль за стеной скрипнула кровать. Хадсон улыбнулся в темноту. Сразу стер улыбку. — Ты гребаный идиот, — сказал он потолку. Потолок согласился. На тренировке Коннор был в хорошей форме. Хадсон заметил это сразу, потому что капитан двигался быстрее обычного, резче, злее. Наверное, выспался. Или Спиноза вдохновил. Хадсон играл отвратительно. Он не мог сосредоточиться, потому что ветер дул не в ту сторону, солнце слепило глаза, а шнурок на левой бутсе постоянно развязывался. И еще потому, что Коннор был повсюду. Он мелькал на периферии, маячил в центре поля, его голос раздавался то слева, то справа. Хадсон чувствовал его присутствие кожей, затылком, тем местом между лопатками, которое начинало чесаться каждый раз, когда капитан оказывался ближе, чем на три метра. — Уильямс! — окрик резанул воздух. Хадсон дернулся, пропустил мяч. Коннор смотрел на него в упор, руки на поясе, грудь вздымается. — Ты спишь? — Нет, — сказал Хадсон. — Я медитирую. Мерфи хмыкнул. Кто-то засмеялся. Коннор ничего не сказал, просто отвернулся. И снова этот гребаный затылок, мокрый от пота, светлые волосы прилипли к шее. Хадсон захотел пнуть мяч так, чтобы он улетел на соседнее поле и никогда не вернулся. В раздевалке после тренировки он сидел дольше всех. Коннор тоже задержался — возился с рюкзаком, перекладывал вещи, хотя, судя по звукам, делать там было нечего. Хадсон делал вид, что читает сообщения в телефоне. На самом деле он смотрел в отражение на темном экране и видел, как Коннор перебирает пальцами край полотенца. Раз, два, три. Поправил. Еще раз. — У тебя шнурок развязался, — сказал Коннор. Хадсон опустил глаза. Шнурок на левой бутсе болтался, как язык у собаки. Он вздохнул, наклонился, начал завязывать. — Снизу вверх, — сказал Коннор. — Сначала левый. Хадсон замер. Поднял голову. Коннор смотрел на него. Лицо спокойное, без тени насмешки. Просто констатировал факт. — Я знаю, как завязывать шнурки, — сказал Хадсон. — Я заметил. Пауза. Тишина в раздевалке давила на уши. — Спасибо, мамочка, — сказал Хадсон. — Я теперь всегда буду обуваться под твоим чутким руководством. Коннор моргнул. Один раз. Медленно. — Не за что, — сказал он. И вышел. Хадсон остался сидеть, сжимая шнурок в кулаке. Внутри что-то булькало, закипало, пыталось вырваться наружу. Это была не злость. Это было что-то другое, похожее на смех и удушье одновременно. Он завязал шнурок. Снизу вверх. Сначала левый. — Твою мать, — выдохнул он в пустоту. В тот вечер у Хадсона были гости. Он не приглашал их специально — просто так вышло. Пара знакомых с факультета, какая-то девушка, имени которой он не запомнил, бутылка дешевого виски и еще одна, пустая. Музыка играла громко, басы долбили в стену, и Хадсон сидел на подоконнике, курил в открытое окно и слушал, как за стеной — тишина. Коннор не включал музыку. Не ходил по комнате. Не шуршал страницами. Просто лежал и дышал — ровно, глубоко, спокойно. Хадсон слышал это сквозь виски, сквозь басы, сквозь собственное сердцебиение. — Эй, — девушка подошла к нему, обвила руками шею. Пахло сладкими духами и алкоголем. — Ты чего тут застыл? — Воздухом дышу, — сказал Хадсон. Она засмеялась, потянулась к его губам. Хадсон позволил. Это было привычно, знакомо, безопасно. Никаких затылков, никаких шнурков, никакого гребаного Спинозы. Она целовала его жадно, нетерпеливо, пальцы скользили по затылку, дергали волосы. Хадсон закрыл глаза. Перед глазами встал коридор. Мокрые плечи. Полотенце на бедрах. Холодный, оценивающий взгляд. Он открыл глаза. Отстранился. — Не сегодня, — сказал он. Девушка нахмурилась, пожала плечами, отошла. Через пять минут она уже смеялась с кем-то другим. Хадсон докурил, раздавил бычок в пепельнице. Посмотрел на стену. — Ну и пожалуйста, — сказал он тихо. — Не очень-то и хотелось. — Он не уточнил, кому это адресовано. Гости разошлись к часу ночи. Хадсон убрал бутылки, проветрил комнату, рухнул на кровать. За стеной было тихо. Слишком тихо. Он приложил ухо к стене. Холодная, шершавая, пахнет краской. Ни звука. Коннор дышал так тихо, что приходилось задерживать дыхание, чтобы услышать. Вдох. Выдох. Пауза. Вдох. Живой. Хадсон отлепился от стены, уставился в потолок. В груди давило. Не больно — странно, тягуче, будто он наглотался сиропа от кашля. — Это просто игра, — сказал он потолку. — Я вывожу его из себя. Это моя тактика. Потолок молчал. Стена молчала. Коннор за стеной молчал. — И вообще, — добавил Хадсон. — Он меня бесит. Он бесит меня. Я его ненавижу. — Он помолчал. — У него красивые руки, но это ничего не значит. — Еще пауза. — И плечи. И спина. Но это просто объективно. — Тишина. — И запах. Но это потому что гель для душа качественный, наверное. — Хадсон закрыл глаза. Спрятал лицо в сгиб локтя. — Блять, — выдохнул он. — Просто так вышло. За стеной скрипнула кровать. Коротко. Будто кто-то перевернулся на бок. Хадсон не спал до четырех утра. Слушал чужое дыхание и считал. Вдох. Выдох. Пауза. Вдох. Выдох. Пауза. На пятьсот тридцать седьмом он сбился и начал заново.

***

Спокойная жизнь длилась две недели. Хадсон даже начал привыкать. Просыпаться в пять пятьдесят, слушать скрип кровати за стеной, идти в душ, на тренировку, снова слушать, снова смотреть краем глаза, снова завязывать шнурки снизу вверх — левый, правый, твою мать. Это вошло в ритм. Стало почти нормальным. Он почти перестал думать о той ночи. Ну, то есть думал, конечно, но уже без паники. Просто как о факте биографии. Было и было. Просто так вышло. Коннор включил его в стартовый состав на чемпионат. Сказал на собрании: «Уильямс выходит в основе». Голос ровный, как всегда. Ни намека на то, что между ними что-то есть. Ни намека на то, что между ними вообще что-то было. Хадсон сидел на скамейке, смотрел в пол и чувствовал, как внутри разливается что-то теплое и совершенно неуместное. Не триумф. Не злорадство. Просто… тепло. — Не подведи, — сказал Коннор после собрания, проходя мимо. — Не подведу, — ответил Хадсон. Коннор кивнул и ушел. Хадсон смотрел ему вслед и думал: боже, мы как старая супружеская пара. Обмениваемся ритуальными фразами: «Через минуту он принесет мне тапочки и спросит, что на ужин» — Он усмехнулся своим мыслям и пошел в раздевалку. А через три дня все разъебалось в хлам. Хадсон узнал об этом в столовой. Он сидел с Мерфи и Ковачем, пил остывший кофе и смотрел в окно, где весна никак не могла победить зиму. Снег то таял, то снова падал. Бессмысленная хуйня. Мерфи внезапно замер с телефоном в руках. Лицо у него стало странное — будто он увидел призрака или узнал, что завтра отменяют тренировку. — Ни хрена себе, — выдохнул Мерфи. — Что? — Ковач потянулся к телефону. Мерфи не ответил. Он смотрел на экран, потом на Хадсона, потом снова на экран. Хадсону это не понравилось. — Чего уставился? Мерфи молча протянул телефон. Хадсон взял. Экран был разбит в углу, но изображение все равно читалось. Фото. Не то, что раньше — не темное, не зернистое, не снятое украдкой в баре. Это было селфи. Четкое, яркое, сделанное при хорошем свете. Саша Петров улыбался в камеру. Рядом с ним, в профиль, чуть размытый движением — Коннор. Они сидели близко, почти касаясь плечами. Саша тянулся к экрану, Коннор смотрел куда-то в сторону. Обычное фото. Дружеское. Ничего особенного. Кроме подписи.       «С наступающим, камрад. Спасибо за Достоевского. Жду новых стихов)» Хадсон смотрел на экран. Секунду. Две. Три. Внутри что-то оборвалось. Не больно. Просто — щелк — и пустота. — Это вчера, — сказал Мерфи. — Саша выложил в инстаграм. Потом удалил, но уже разошлось. Скрины есть у всех. Хадсон отдал телефон. Рука не дрожала. Вообще ничего не дрожало. Внутри была ровная, гладкая, мертвая тишина. — Ну и что, — сказал он. — Фото как фото. Мерфи и Ковач переглянулись. — Да ничего, — быстро сказал Ковач. — Просто… ну, после того раза. Люди думают. — Кто думает? — Да все. Хадсон допил кофе. Кофе был холодный. Он не почувствовал вкуса. К концу дня фотография была во всех чатах. Хадсон не смотрел. Он выключил уведомления, засунул телефон в рюкзак и старался не думать. Это не его дело. Коннор может общаться с кем хочет. Коннор ему никто. Коннор — капитан, сосед, объект для провокаций. Не более. Но почему-то перед глазами стояло это фото. Сашина улыбка. Коннор в профиль. «Спасибо за Достоевского». Достоевский. Серьезно? Хадсон никогда не читал Достоевского. Он вообще не читал книг, если их не задавали. И даже если задавали — находил краткий пересказ и делал вид. Коннор читал Достоевского. И делился им с Сашей. И Саша благодарил его в открытом аккаунте, а потом удалял, но было уже поздно. Хадсон захлопнул шкафчик громче, чем нужно. Вечером на тренировке Коннор был спокоен. Как всегда. Он разминался, отрабатывал передачи, не смотрел на Сашу. Саша, в свою очередь, смотрел в пол и старался не поднимать головы. Между ними висело напряжение, такое плотное, что его можно было резать ножом. Хадсон наблюдал за этим со стороны и чувствовал, как внутри закипает глухая, тяжелая злость. На Сашу. На Коннора. На себя. — Сторри, — тренер Майерс подозвал капитана к боковой линии. Они говорили недолго. Минуты две. Хадсон видел, как лицо Коннора остается спокойным, но желваки на скулах ходят быстрее обычного. Потом Коннор кивнул. Один раз. Коротко. И вернулся на поле. — Что он хотел? — спросил Мерфи шепотом. — Ничего, — ответил Коннор. Ровно. Мерфи заткнулся. После тренировки Хадсон задержался в душе дольше обычного. Он стоял под горячей водой, закрыв глаза, и пытался не думать. Не думать о том, как Коннор молчит. Не думать о том, как Саша смотрел на него сегодня. Не думать о фото, которое уже облетело весь кампус. Не думать о том, что Коннор читает Достоевского. — Ты утонул там? — Голос резанул сквозь шум воды. Хадсон открыл глаза. Коннор стоял у соседней кабинки, уже одетый, с рюкзаком на плече. Смотрел на него. — Моюсь, — сказал Хадсон. — Полчаса. — Я тщательный. Коннор не улыбнулся. Вообще никак не отреагировал. — Тренер отстранил меня, — сказал он. — От капитанской должности. Хадсон выключил воду. — Что? — С сегодняшнего дня капитан — Мерфи. Я в запасе. — Голос Коннора был абсолютно ровным. Как будто он сообщал прогноз погоды. — На время расследования, — добавил он. — Скорее всего, до конца сезона. Хадсон стоял, не чувствуя, как вода стекает по лицу, по груди, по ногам. Внутри все оборвалось. — Они не могут, — сказал он. — Ты капитан. Ты — команда. — Уже нет. — Это дерьмо. — Это политика. — Политика? Коннор посмотрел на него. Устало. Спокойно. — Университет спонсируют несколько консервативных фондов. Они не хотят, чтобы их имя ассоциировали со скандалами. А гомосексуальный капитан футбольной команды — это скандал. Хадсон сжал кулаки. — Ты не гомосексуальный… То есть ты… Блять, неважно. Ты просто человек. Ты просто играешь в футбол. — Этого недостаточно, — сказал Коннор. — Сейчас. Он развернулся и пошел к выходу. — Сторри, — окликнул Хадсон. Коннор остановился. Не обернулся. — Ты справишься, — сказал Хадсон. — Ты всегда справляешься. Коннор молчал долго. Потом тихо: — Знаю. — И вышел. В тот вечер Хадсон сидел в комнате и смотрел в стену. За стеной было тихо. Коннор не включал свет, не ходил, не шуршал страницами. Просто лежал. Или сидел. Или стоял у окна, глядя на мокрый снег. Хадсон не знал. Он только чувствовал. Где-то около десяти вечера в коридоре раздались шаги. Быстрые. Нервные. Хадсон прислушался. Шаги остановились у двери Коннора. Стук. Короткий, неуверенный. — Коннор? — голос Саши дрожал. — Можно поговорить? Хадсон замер. Прижался ухом к стене. Тишина. Потом щелчок замка. — Чего тебе? — голос Коннора. Глухой. Усталый. — Я хотел извиниться, — Саша говорил быстро, сбивчиво. — За фото. Я не думал, что так выйдет. Я просто… мы же друзья. Я думал, это нормально. Я не хотел, чтобы тебя… — Ты не думал, — перебил Коннор. — Ты вообще не думаешь. — Я знаю. Прости. Я все исправлю. Я напишу пост, объясню, что это просто фото, что мы просто разговаривали… — Не надо. — Но я должен… — Не надо, Саша. Тишина. Хадсон слышал, как за стеной кто-то дышит. Двое. — Ты злишься на меня, — сказал Саша. — Ты имеешь право. Я все испортил. — Да. — Коротко. Резко. — Ты больше не хочешь со мной общаться? — Не хочу. — Коннор… — Уходи. — Пожалуйста, давай поговорим… — Я сказал — уходи. Голос Коннора сорвался. Впервые за все время, что Хадсон его знал. Не крик, нет. Но что-то близкое. Что-то, от чего у Хадсона внутри все перевернулось. — Уходи, — повторил Коннор. Тише. — Просто уйди. Саша что-то прошептал — неразборчиво, сбивчиво. Потом шаги. Дверь открылась, закрылась. Хадсон выдохнул. Он думал, что все кончено. Что Коннор останется один, в тишине, и будет лежать, глядя в потолок, а Хадсон будет слушать его дыхание за стеной и делать вид, что ничего не произошло. Но через минуту шаги в коридоре раздались снова. Те же. Быстрые. Нервные. — Сторри! — Сашин голос, громче, почти истеричный. — Ты не можешь просто выгнать меня! Я пытаюсь извиниться! Дверь открылась. — Я сказал — уходи, — голос Коннора. Ледяной. Жесткий. — А я сказал — поговори со мной! Ты не имеешь права… Дальше Хадсон не слышал. Он уже бежал по коридору. Дверь комнаты Коннора была распахнута. Свет горел. Хадсон влетел внутрь и замер. Коннор стоял у окна. Лицо бледное, скулы заострены, глаза темные, пустые. Перед ним — Саша, вжавшийся спиной в шкаф. Между ними было сантиметров тридцать. И напряжение, которое можно было резать ножом. — Ты… — Саша заикался. — Ты не имеешь права меня трогать. — Я тебя не трогал, — сказал Коннор. Тихо. Спокойно. Страшно. — Ты толкнул меня! — Ты встал у меня на пути. — Я просто хотел поговорить! — Я не хочу с тобой говорить. — Саша всхлипнул. Громко, по-детски. — Ты думаешь, я специально? Думаешь, я хотел, чтобы так вышло? Я просто… ты единственный, с кем я мог… а ты теперь… — Замолчи. — …ненавидишь меня, да? Я знаю. Я вижу. Ты смотришь на меня и видишь только это фото, только то, что я все испортил. А я не хотел! Я просто хотел, чтобы ты знал, что я… — Замолчи! — Коннор шагнул вперед. Саша дернулся, врезался затылком в шкаф, взвизгнул. Коннор схватил его за воротник свитера — того самого, с оленями, — и дернул на себя. — Ты, — выдохнул он. — Ты вообще понимаешь, что ты сделал? — Коннор, — Хадсон шагнул вперед. — Остановись. Коннор не слышал. Он смотрел на Сашу, и в его глазах было что-то, чего Хадсон никогда не видел. Не злость. Не гнев. Отчаяние. — Я просто хотел доучиться этот год, — сказал Коннор. Тихо. Срываясь. — Я многого не просил. Я просто хотел играть в футбол, сдать экзамены, уехать отсюда. Я ничего не просил. Саша всхлипывал, вжавшись в шкаф. — Я не делал ничего плохого, — продолжал Коннор. — Я никого не трогал. Я просто жил. Учился. Играл. Молчал. Думал, если молчать, все будет нормально. — Он отпустил воротник. Саша сполз по шкафу на пол. — А ты, — Коннор смотрел на него сверху вниз. — Ты пришел и все разрушил. Одной фотографией. Просто выложил и уничтожил. — Я не хотел… — Ты не хотел. Ты никогда не хочешь. Ты просто делаешь, а потом извиняешься. А мне жить с этим. Саша поднял на него глаза. Заплаканные, красные. — Прости, — выдохнул он. — Прости меня. Коннор отвернулся. — Убирайся. Саша поднялся, шатаясь. Посмотрел на Хадсона — затравленно, испуганно. Хадсон кивнул на дверь. — Вали. Саша вылетел из комнаты пулей. Хадсон постоял секунду, глядя на закрытую дверь. Потом развернулся и вышел в коридор. Саша бежал к лестнице. Хадсон догнал его в три шага, схватил за плечо, развернул, втолкнул в первую попавшуюся дверь. Подсобка. Швабры, ведра, запах хлорки. Тесно, темно, пахнет затхлостью. Саша уперся спиной в стеллаж, смотрел на Хадсона круглыми глазами. — Ты чего… — Заткнись и слушай, — Хадсон говорил тихо, внятно, чеканя каждое слово. — Еще один такой выкидон в сторону капитана — и я солью в сеть все твои бухие блядские фотки. Саша замер. — Какие фотки? — А ты думал, никто не видел, как ты на приветственной вечеринке отсосал у двух парней одновременно? — Хадсон усмехнулся. — Я видел. И не только я. Саша побелел. — Там было темно… — Айфоны теперь снимают отлично даже в темноте. У меня есть видео, Саш. Три минуты двадцать секунд. Крупным планом. Саша открывал и закрывал рот, как рыба, выброшенная на берег. — Я… ты не можешь… — Могу. И сделаю. Если ты еще раз приблизишься к Коннору. Если еще раз заговоришь с ним. Если еще раз посмотришь в его сторону. — Хадсон наклонился ближе. — Ты меня понял? — Саша судорожно кивнул — Я спросил: ты меня понял? — Да, — выдохнул Саша. — Да, понял. — Вот и славно. — Хадсон отступил на шаг. Открыл дверь. — Вали отсюда. Саша вылетел из подсобки быстрее, чем забежал. Хадсон смотрел ему вслед, пока шаги не стихли в конце коридора. Потом закрыл глаза и выдохнул. Видео не было. Никакого видео. Он просто блефовал. Но Саша не знал. Хадсон вернулся в свою комнату. Лег на кровать. Уставился в потолок. За стеной было тихо. Слишком тихо. Хадсон прислушался. Ни шагов, ни дыхания. Ничего. — Сторри? — позвал он тихо. — Тишина. — Коннор? — Ни ответа. — Хадсон сел. Посмотрел на стену. Внутри заворочалось что-то тревожное, липкое. Он встал, вышел в коридор. Подошел к двери Коннора. Прислушался. Звук. Глухой, тяжелый. Будто что-то ударилось о стену. Еще один. И еще. — Коннор? — Хадсон постучал. — Эй, ты там? — Тишина. Потом снова — бах. Бах. Бах. — Открой. Ничего. — Коннор, блять, открой дверь. — Хадсон дернул ручку. Заперто. Внутри что-то разбилось — звонко, стеклянно. Еще удар. Глухой, тяжелый, будто кулаком в стену. — Коннор! — Хадсон отошел на шаг. Разбежался. Врезался плечом в дверь. Раз. Два. Три. С третьего раза замок хрустнул, дверь распахнулась. Хадсон влетел внутрь и замер. Комната была разгромлена. Стул перевернут, книги разбросаны по полу, страницы вырваны, смяты, растоптаны. Лампочка на тумбочке разбита — осколки стекла хрустят под ногами. Подушка валяется у двери, наволочка сорвана, перья вылезают из шва. Коннор стоял у окна. Спиной к двери. Плечи вздрагивали. Кулаки сжаты так, что костяшки побелели. На стене рядом с ним — темное, влажное пятно. Кровь. — Коннор, — Хадсон шагнул вперед. — Твою мать, что ты… — Уйди. — Голос сорванный. Чужой. — Нет. — Я сказал — уйди. — Иди нахуй. — Хадсон подошел ближе. Обошел Коннора, встал перед ним. И увидел его лицо. Коннор смотрел в пустоту. Глаза сухие, бешеные, пустые одновременно. На скуле — ссадина, на костяшках — кровь, кожа содрана в мясо. Он не плакал. Он вообще не плакал никогда, наверное. Но сейчас его трясло. Мелко, крупно, всем телом. — Я просто хотел доучиться этот год, — сказал Коннор. Голос сел, сорвался, превратился в хрип. — Я многого не просил. — Хадсон смотрел на него и не мог пошевелиться. — Я просто хотел играть в футбол, — Коннор смотрел сквозь него, сквозь стену, сквозь весь этот гребаный кампус. — Сдать экзамены. Получить диплом. Уехать. — Он сжал кулак. Кровь капнула на пол. — Я не лез ни к кому. Не трогал никого. Я просто молчал. Думал, если молчать — все будет нормально. — Коннор. — А они не могут просто оставить меня в покое, — голос сорвался, взлетел почти до крика. — Им обязательно нужно ковыряться, лезть в душу, вытаскивать наружу то, что я прячу. Зачем? Зачем им это? — Он ударил кулаком в стену. Бах. — Я ничего у них не просил! — Бах. — Ни капитанства, ни уважения, ни жалости! — Бах. — Я просто хотел, чтобы меня не трогали! — Бах. Бах. Бах. Хадсон схватил его за запястье. — Хватит! — Голос резанул по тишине, как нож по стеклу. — Уильямс, отойди от него. — Хадсон обернулся медленно, не разжимая пальцев на запястье Коннора. В дверном проеме, подсвеченная тусклым коридорным светом, стояла Света. Светлана Ветрова. Третий курс, факультет журналистики. Русская. Перевелась в прошлом семестре из какого-то университета в Ванкувере, точнее никто не знал. Хадсон знал только, что она пишет для университетской газеты, курит «Камел» без фильтра и никогда не улыбается на групповых фото. Сейчас она не улыбалась тоже. — Ты оглох? — Она шагнула в комнату, наступая кроссовками на рассыпанные страницы. — Отойди. Я сказала. — Не лезь, — Хадсон не обернулся. — Я не лезу. Я спасаю его от твоей гребанной «помощи». — Она подошла ближе. Встала так, чтобы видеть лицо Коннора. Тот смотрел в пол. Плечи все еще вздрагивали, но дыхание выравнивалось — тяжелое, рваное, но уже не то захлебывающееся, каким было минуту назад. — Сторри, — сказала Света. Не капитан. Не Коннор. Просто Сторри, как обращаются к равному. — Посмотри на меня. Коннор поднял голову. Медленно, будто шея налилась свинцом. — Вот так, — Света кивнула. — Ты дышишь? Пауза. — Дышу. — Врешь. Ты дышишь поверхностно, у тебя диафрагма зажата. Сядь. — Она тяжело вздохнула. — Я не предлагаю, Сторри. Я ставлю в известность. Ты сейчас упадешь, потому что адреналин кончился, а ты разбил костяшки в мясо и не ел, судя по всему, часов восемь. Сядь на кровать, пока я тебя не усадила. Коннор сел. Молча. Как подкошенный. Хадсон смотрел на это и чувствовал, как внутри закипает глухая, иррациональная злость. Не на Свету. На то, как легко она вошла, как быстро Коннор подчинился. На то, что она увидела то, чего не видел он — что капитану не нужны чьи-то руки на запястьях, не нужны слова, не нужна жалость. Нужно, чтобы кто-то просто сказал, что делать, и не ждал благодарности. — У тебя аптечка есть? — спросила Света, оглядывая разгромленную комнату. — В тумбочке, — голос Коннора сел окончательно, превратился в хрип. Света нашла аптечку, достала перекись, бинты. Села рядом с Коннором на кровать, взяла его руку — осторожно, будто работала с раненым зверем. — Будешь молчать, — сказала она, пропитывая вату. — Или будешь материться. Я не против. Мат снимает боль лучше обезболивающих. — Коннор молчал. — Не хочешь — не надо. Терпи. -Она обрабатывала ссадины быстрыми, уверенными движениями. Без нежности. Без лишней деликатности. Как санитар на поле боя, у которого за спиной еще двадцать раненых и некогда сюсюкать. Хадсон стоял у стены и смотрел. Он не знал, что делать с руками. С лицом. С дыханием, которое все еще не могло прийти в норму. — А ты, — Света не обернулась, но Хадсон понял, что это ему. — Засунь свой язык в жопу. Хотя бы временно. — Что? — он не поверил своим ушам. — Ты слышал. Засунь. В жопу. Свой. Остроумный. Язык. — она кивнула на дверь — Поговорим, когда я закончу, а сейчас сьеби! Коннор не двинулся. Света вздохнула — с тем особенным, многослойным раздражением, какое бывает только у людей, привыкших иметь дело с упрямыми идиотами. Хадсон не двинулся. Язык, который Света предлагала засунуть в анатомически неподходящее место, казался распухшим и чужим. Он смотрел, как она бинтует разбитую руку Коннора, и чувствовал, как внутри него лопаются какие-то тонкие, натянутые до предела струны. — Я не… — Ты не, — перебила Света, не поднимая глаз. — Ты вообще сейчас ничего не. Ты — статист. Твоя роль — молча стоять у стенки и не отсвечивать своей драматичной физиономией. Хадсон замолчал. Впервые за долгое время — просто потому что не нашелся, что ответить. Коннор сидел на кровати, глядя прямо перед собой. Света накладывала бинт, и каждый виток ложился ровно, плотно, без лишней спешки. — Готово, — сказала она через минуту. — С рукой разобрались. С остальным — сам. Коннор кивнул. Один раз. Коротко. Света поднялась, отряхнула джинсы. Посмотрела на Хадсона. Взгляд у нее был странный — не осуждающий, не злой. Усталый. — Выйдем, — сказала она. Это был не вопрос. В коридоре пахло все тем же антисептиком и сыростью. Света достала пачку «Камел», сунула сигарету в зубы, но не зажгла. — Ты знаешь, что он тебя ненавидит? — спросила она. Хадсон дернулся, будто получил пощечину. — Нет, ты не понял, — Света посмотрела на него в упор. — Я не спрашиваю. Я утверждаю. Ты знаешь, что Коннор Сторри тебя ненавидит. И ты думаешь, что это делает тебе честь. Что ты — единственный, кто смог пробить его броню. — Она усмехнулась — без веселья. — А на самом деле ты просто надоедливый мудак, который не понимает разницы между «вывести из себя» и «добить». Хадсон открыл рот. Закрыл. — Я не… — начал он. — Ты не, — снова перебила Света. — Ты вообще редко бываешь. Ты существуешь в режиме провокации двадцать четыре на семь, и тебе кажется, что это единственный способ коммуникации. Потому что если перестать дразнить — придется признать, что тебе на самом деле не все равно. — Она закурила. Наконец-то. Спичка чиркнула, осветив ее лицо на секунду — острое, смуглое, — Знаешь, что самое смешное? — сказала она, выпуская дым в потолок. — Ты правда думаешь, что защищаешь его. Что твои выпады — это такая странная, извращенная форма заботы. Ты дергаешь его за хвост и удивляешься, почему он шипит. — Он не шипит, — сказал Хадсон. — Он молчит. Это хуже. — Света затянулась. Помолчала. — Я знаю таких, как ты, — сказала она. — В моей стране таких много. Они тоже думают, что если бить — значит, любить. Что если унижать — значит, замечать. Что если не можешь быть рядом по-хорошему — надо хотя бы бесить. Лишь бы не игнорировали. — Она посмотрела на Хадсона. В упор. — Ты в него влюблен, идиот. Хадсон замер. — Нет, — сказал он. Слишком быстро. Слишком громко. — Ага, — Света кивнула, затягиваясь. — Конечно, нет. Ты просто ходишь за ним хвостом, завязываешь шнурки, как он, пьешь его остывший кофе, слушаешь, как он дышит за стеной, и чуть не убил парня за то, что тот выложил фото в инстаграм. Чисто по-дружески. — Откуда ты… — Я журналист, — Света пожала плечами. — Это моя работа — знать то, что не предназначено для меня. Она раздавила окурок о подоконник, спрятала бычок в пачку. — Я не скажу ему, — сказала она. — Это не мое дело. Но ты прекрати этот цирк. — Какой цирк? — С провокациями. С двусмысленными взглядами. С этой твоей «ой, посмотрите на меня, я такой загадочный и токсичный». Ты не загадочный, Уильямс. Ты прозрачный. И это не сексуально, это жалко. Она развернулась и ушла, не прощаясь. Хадсон остался в коридоре. Один. Смотрел на дверь комнаты Коннора и чувствовал, как внутри разваливается что-то, что он строил очень долго.

***

В команде назревал шторм. Тренер Майерс объявил о временном отстранении Коннора от капитанской должности в понедельник утром. Формулировка была размытой: «личные обстоятельства», «время для восстановления», «перераспределение обязанностей». Мерфи назначили исполняющим обязанности капитана — он сидел на собрании с каменным лицом и сжимал под столом кулаки так, что костяшки побелели. — Это временно, — сказал тренер. — На период расследования. Никто не спросил, что за расследование. Все и так знали. В раздевалке после тренировки было тихо. Слишком тихо. Обычно здесь орали, шутили, хлопали друг друга по спине, обсуждали девчонок и тактику на следующую игру. Сегодня каждый был занят своим шкафчиком. Коннор переодевался молча. Он вообще перестал говорить больше необходимого. «Да», «нет», «понял», «сделаю». Как автомат. Как будто внутри что-то сломалось и теперь он функционировал на минимальных настройках, только чтобы не упасть. Хадсон смотрел на него краем глаза. Это вошло в привычку — незаметно наблюдать, отмечать малейшие изменения. Сегодня Коннор завязал шнурки не в своем порядке. Сначала правый, потом левый. Хадсон заметил это сразу. И ему стало страшно. — Ну что, Сторри, — раздался голос из глубины раздевалки. — Как там твой Достоевский? Помогает? — Голос принадлежал Коулу Дженсену. Третий год в команде, играл на позиции лайнбекера, славился умением вовремя подставить подножку сопернику и полным отсутствием такта в личном общении. Сейчас он сидел на скамейке, развязывая бутсы, и ухмылялся. — Спрашиваю чисто по-дружески, — добавил Коул. — Потому что если мне понадобится совет по душеспасительной литературе, я знаю, к кому идти. Кто-то хмыкнул. Кто-то уткнулся в телефон. Напряжение в раздевалке стало осязаемым — его можно было резать ножом и мазать на бутерброды. Коннор молчал. Он застегнул рюкзак, повесил его на плечо. — Эй, я с тобой разговариваю, — Коул поднялся. — Или ты теперь слишком важный, чтобы отвечать всяким? — Коул, заткнись, — сказал Мерфи. Голос у него был усталый, без обычной мягкости. — А что я такого сказал? Я просто интересуюсь культурной жизнью нашего экс-капитана. Это теперь запрещено? Демократия, блин. Хадсон почувствовал, как внутри закипает. Он шагнул вперед. — Дженсен, — начал он. — А ты вообще молчи, — перебил Коул. — Ты у нас кто? Фракция поддержки? Группа милосердия? Я смотрю, ты к Сторри прилепился как банный лист. Раньше вроде бесил его, а теперь хвостиком ходишь. Переобулся? Хадсон сжал кулаки. — Я сказал — заткнись. — Или что? — Коул ухмыльнулся. — Тоже в стенку поколачишь? У Сторри вон рука забинтована. Тоже мне, боец. — Коул! — Мерфи повысил голос. — Хватит. — Да пошли вы, — Коул махнул рукой. — Я просто говорю: если человек гомик, это его личное дело. Но когда из-за этого на команду тень падает — это уже проблемы. Мы из-за его личной жизни без капитана остались. Спасибо, блять. — Он не поэтому, — сказал кто-то тихо. Кажется, новенький квотербек, тот самый рыжий, которого Хадсон дразнил у витрины. — А почему? — Коул обернулся. — Потому что фотку выложили? А почему фотку выложили? Потому что он с этим Петровым миловался при всех. А почему Петров вообще рядом с ним ошивался? Потому что они там, наверное, кружок по интересам организовали. Читают Достоевского и мечтают о светлом будущем. — Коул, — голос Коннора прозвучал тихо, но раздевалка мгновенно стихла. — Я не обсуждаю свою личную жизнь. — А у тебя есть личная жизнь? — Коул скрестил руки на груди. — Я смотрю, ты всегда один. Ни с кем не тусуешься, на вечеринки не ходишь. С Петровым только книжки читал. Или там что-то большее было? — Тебя это не касается. — Меня касается, когда из-за твоих тараканов вся команда страдает. Ты капитан — или ты думаешь только о себе? — Я уже не капитан. — А должен быть! — Коул вдруг повысил голос. — Потому что ты, блять, лучший! Потому что ты эту команду тащил три года! И из-за какого-то фото, из-за того, что ты с мужиком поцеловаться захотел — ты теперь в запасе! — Тишина. Гробовая. — Я не целовался, — сказал Коннор. — Да какая разница! — Коул запустил бутсу в шкафчик. Грохот разнесся по раздевалке, как выстрел. — Какая, блять, разница! — заорал он. — Ты вообще понимаешь, что ты для команды сделал? Мы без тебя никто! Мы без тебя — просто сборище обезьян с мячом! А они тебя отстранили из-за какой-то гребаной ориентации! — Он осел на скамейку. Схватился за голову. — Это несправедливо, — сказал он. Уже тихо. — Это просто пиздец как несправедливо. Коннор смотрел на него. Долго. Потом очень тихо сказал: — Я знаю. — И вышел. Хадсон нашел его на трибуне стадиона. Коннор сидел на самом верху, смотрел на пустое поле. Снег прекратился, небо прояснилось, и закат разлился по горизонту грязно-розовым, болезненным цветом. Коннор был без куртки, в одной толстовке. Рукав на забинтованной руке закатан, бинт немного размотался — видимо, задел по дороге. Хадсон сел рядом. На расстоянии. Достаточно близко, чтобы говорить, достаточно далеко, чтобы не провоцировать. — Дженсен — мудак, — сказал Хадсон. — Но он прав насчет одного. — Коннор молчал. — Ты тащил эту команду. Три года. И если они думают, что могут просто вышвырнуть тебя из-за фото — они идиоты. Коннор усмехнулся. Коротко. Без веселья. — Ты мне это говоришь? — спросил он. — Ты, чья тактика — вывести меня из себя? Хадсон замер. — Ты знал? — Я не слепой, Уильямс. — Пауза. Ветер шевелил волосы Коннора, светлые, выгоревшие на солнце за зиму. — Я думал, это помогает, — сказал Хадсон. — Думал, если ты злишься — ты жив. Если реагируешь — значит, не все потеряно. Коннор повернул голову. Посмотрел на него. Впервые за долгое время — не сквозь, не мимо. Прямо. — А зачем тебе, чтобы я был жив? Хадсон открыл рот. Закрыл. — Не знаю, — сказал он. — Просто… ты нужен. — Кому? — Команде. — Команде плевать. — Мне. — Слово повисло в воздухе. Тяжелое, неловкое, неправильное. Хадсон хотел забрать его обратно, проглотить, сделать вид, что ничего не было. Но было поздно. Коннор смотрел на него. Долго. Очень долго. — Ты, — сказал он. — Ты, который полгода делал все, чтобы я тебя ненавидел. Который приходил в мою комнату пьяным и… — он не договорил. — А теперь ты говоришь, что я тебе нужен. — Я не… — Ты врешь, Уильямс. Ты всегда врешь. Даже себе. — Коннор отвернулся. Посмотрел на поле. — Я устал, — сказал он. — Я очень устал быть для всех проблемой. Для тренера — проблема. Для команды — проблема. Для Саши — проблема. Для тебя — мишень. — Ты не мишень. — А кто? Хадсон молчал. — Знаешь, что самое смешное? — Коннор говорил тихо, почти шепотом. — Я не злился на тебя. Никогда. Даже когда ты бесил больше всего. Я смотрел на тебя и думал: почему он не может просто подойти и сказать? — Что сказать? — Что угодно. Что он меня замечает. Что я ему небезразличен. Что эта гребаная война, которую он ведет — на самом деле не война. Ветер усилился. Хадсон чувствовал, как холод пробирается под куртку, но не мог пошевелиться. — Та ночь, — сказал он. — Ты помнишь? Коннор кивнул. — Я не спал, — сказал он. — Я все слышал. И не остановил тебя. — Почему? — Потому что хотел узнать, что ты сделаешь. — И что я сделал? — То, чего я боялся. — Коннор посмотрел на свои руки. Забинтованную, здоровую. Сжал их в кулаки. — Ты коснулся меня, — сказал он. — И я позволил. Потому что думал: если позволить один раз — может, перестанет болеть. Может, я привыкну. Может, это просто голод, просто одиночество, просто… — Он замолчал. — Не привык, — сказал он. — Не перестало. Хадсон сидел, не дыша. Внутри все горело, проваливалось, перестраивалось в новую, непонятную конструкцию. — Я тоже, — сказал он. — Не привык. Коннор посмотрел на него. В глазах — усталость, облегчение, страх. — И что нам теперь с этим делать? — спросил он. Хадсон не знал. Они сидели на трибуне, пока не стемнело. Не говорили. Просто сидели рядом, смотрели на пустое поле и слушали, как ветер гоняет по газону остатки мокрого снега.

***

Первый настоящий скандал случился через три дня. Коул Дженсен, чья внезапная вспышка поддержки сменилась привычным цинизмом, зашел слишком далеко. На этот раз мишенью был не Коннор — новенький защитник, Лиам, тихий парень из Альберты, который ни разу не повысил голоса в раздевалке. — Ты как, нормально вписался? — спросил Коул с приторной доброжелательностью. — Не скучаешь по дому? У вас там, говорят, все фермеры да ковбои. Ты сам-то с какого ранчо? Лиам пожал плечами, старательно завязывая шнурки. — Я не с ранчо. Я из Калгари. — А, из города. Ну тогда норм. А то я смотрю, ты к Сторри все жмешься. Думал, может, у вас там общие интересы. — Какие интересы? — Лиам поднял голову. — Ну, — Коул понизил голос, но в раздевалке было тихо, и слышали все. — Книжки читать. О высоком рассуждать. Ты вон тоже в очках ходишь. Интеллигенция. — Я близорукий, — сказал Лиам. — Это не интеллигенция, это миопия. Коул заржал. — Миопия, блять. Слышали? У нас тут свой окулист в команде. Хадсон поднялся со скамейки. — Дженсен, — сказал он. Голос звучал ровно, но Мерфи, сидевший рядом, побледнел и схватил его за рукав. — Не надо, — прошептал Мерфи. — Не ведись. Хадсон стряхнул его руку. — Дженсен, — повторил он. — Ты чего добиваешься? — А, группа поддержки подтянулась, — Коул осклабился. — Что, Уильямс, решил сменить амплуа? Раньше ты Сторри траллил, а теперь охраняешь. Должность повысили? — Я спрашиваю: ты чего добиваешься? — Ничего. Просто беседую с коллегой. — Ты его называешь «милым». — А он милый. В очках. — Коул подмигнул Лиаму. — Правда, похож на библиотечного червя? Лиам сжал губы. Его руки дрожали. — Знаешь, — сказал Хадсон, делая шаг вперед, — у меня есть теория. — О, теория. Давай, просвети. — Я думаю, ты так сильно зациклен на чужой ориентации, потому что со своей никак не разберешься. Тишина. Гробовая. Коул медленно поднялся. Лицо у него стало красным, потом белым. — Ты это сейчас серьезно? — А что? — Хадсон улыбнулся своей фирменной, ядовитой улыбкой. — Я просто беседую. Делюсь наблюдениями. Ты очень эмоционально реагируешь на гомосексуальность других. Психологи говорят, это классический признак подавленного влечения. Коул двинулся на него. Мерфи вскочил, встал между ними. — Парни, остыньте… — Уйди, Мерфи, — Коул не сводил глаз с Хадсона. — Уйди, я сказал. — Дженсен, не надо… — Ты, — Коул ткнул пальцем в Хадсона. — Ты вообще кто такой, чтобы мне указывать? Ты полгода этого же Сторри на хуй посылал, а теперь вдруг защитник угнетенных? Да ты просто хочешь к нему в штаны залезть, вот и все! — А даже если и хочу, — Хадсон говорил тихо, внятно, чеканя каждое слово. — Тебе-то что? — Раздевалка замерла. — Это мои проблемы. Мои чувства. Мое личное дело. Я не тащу их в раздевалку, не обсуждаю при всех и не устраиваю из этого цирк. В отличие от некоторых. — Ты… — Коул шагнул вперед. — Хватит! — Голос резанул по раздевалке, как хлыст. Коннор стоял в дверях. Лицо бледное, глаза темные, руки сжаты в кулаки. — Хватит, — повторил он. Тише. Устало. Он вошел в раздевалку. Все расступились. — Дженсен, — сказал Коннор. — Ты не гомик. Ты просто злой и тупой. И это нормально — быть злым и тупым. Многие так живут. Но когда ты свою злость выливаешь на других — это проблема. Коул открыл рот. — Я не закончил, — перебил Коннор. — Уильямс, ты — идиот. Ты думаешь, что если публично признаться в симпатии — это решит все проблемы. Не решит. Это создаст новые. — Он обвел взглядом раздевалку. — Все вы, — сказал он. — Вы думаете, что моя ориентация — это ваше дело. Что вы имеете право обсуждать, с кем я сплю, что читаю, о чем думаю. Вы имеете право смеяться, осуждать, поддерживать, жалеть. Он помолчал. — Нихуя вы не имеете права. — Русское слово прозвучало неожиданно. Чужое, резкое, как пощечина. — Я вам не давал этого права. Никто вам его не давал. Вы — мои товарищи по команде. Не судьи, не адвокаты, не священники. Вы должны играть в футбол. Всё. — Он смотрел на них. По очереди. Медленно. — Я три года тащил эту команду, — сказал он. Голос сорвался, но он продолжил. — Я тащил ее, когда у нас не было вратаря, когда тренер орал, когда мы проигрывали всухую, когда у меня самого была травма и я не мог бегать. Я тащил, потому что это моя работа. Потому что я капитан. Был. — Он сделал паузу. — А теперь я узнаю, что все это время вы думали не о моей игре, а о том, с кем я сплю. Что вы смотрели на меня и видели не лидера, а… это. — Он дернул плечом. — И знаете, что самое пиздатое? Я не гей. — Тишина. Абсолютная. — Я не гей, — повторил Коннор. — Я никогда не говорил, что я гей. Вы сами это придумали. Потому что я не хожу на вечеринки и читаю книги. Потому что не трахаю все, что движется, и не ору матом на каждом углу. Потому что я не такой, как вы. — Он усмехнулся. — А я просто другой. Не гей. Не гетеро. Не би. Не нуждаюсь в ярлыках, чтобы знать, кто я есть. Я — Коннор Сторри. Я играю в футбол. Я читаю Спинозу. Мне нравятся люди, а не их пол. Это всё. Он снова обвел взглядом раздевалку. — И если кому-то из вас это мешает — fuck you. Идите в жопу. Правую или левую — выбирайте сами, мне насрать. — Он развернулся и вышел. В раздевалке стояла тишина. Никто не шевелился. Даже Коул сидел, уставившись в пол, и молчал. Хадсон смотрел на дверь, за которой скрылся Коннор. Внутри все клокотало — облегчение, стыд, восхищение, страх. — Ну и хуйня, — сказал кто-то тихо. — Заткнись, — ответил Мерфи.

***

Света написала Хадсону через три часа после того, как Коннор вышел из раздевалки. Сообщение пришло в вотсап, без имени в контактах, просто незнакомый номер и текст, который Хадсон перечитывал раз двадцать, пока сидел в темноте своей комнаты и слушал тишину за стеной.       «Не знаю, что ты с ним сделал. Но спасибо!» Хадсон смотрел на экран, пока буквы не начали расплываться. Он не знал, что ответить. Он вообще не знал, что он, блять, такое сделал. Сказал правду? Признался в том, в чем боялся признаться даже себе? Разрушил все стены, которые Коннор строил годами, одним тупым, неловким, вырванным из груди словом?       Он набрал: «Я ничего не делал». Удалил.       Набрал: «Он сам». Удалил.       Набрал: «Не за что». Отправил.       Через минуту пришел ответ: «Лжец. Но красивый. Ладно, бывай». Хадсон отложил телефон. Лег на кровать. Уставился в потолок. За стеной Коннор дышал. Ровно, глубоко, спокойно. Впервые за много дней — без этого надрывного, сбитого ритма, от которого у Хадсона сводило челюсть. Хадсон закрыл глаза. — Ты мудак, — сказал он потолку. — Потолок, как обычно, согласился.

***

Команда готовилась к чемпионату без капитана. Это было похоже на оркестр без дирижера — вроде бы все инструменты на месте, ноты те же, пальцы бегают по струнам и клавишам, но звук получается жидкий, размазанный, без стержня. Мерфи старался. Он реально старался — орал громче всех, носился по полю как угорелый, пытался держать строй и дисциплину. Но Мерфи был Мерфи. Добрый, открытый, свой в доску. Он мог рассмешить, подбодрить, вправить мозги по-братски. Он не мог заставить людей бояться его авторитета. А Коннор заставлял. Не криком, не угрозами — просто присутствием. Просто тем, как он выходил на поле, и у всех вокруг выпрямлялись спины. Без него спины сутулились. Первая товарищеская игра перед чемпионатом прошла вязко, как болото. Они выиграли, но с каким-то тошнотворным скрипом, на зубах, ценой травмы основного нападающего. Мерфи после матча сидел в раздевалке, закрыв лицо руками, и молчал. — Это не то, — сказал он наконец. — Это полная хуйня, парни. Мы играем как сонные мухи. — Мы выиграли, — заметил кто-то. — Мы выиграли у команды, которую Сторри в прошлом сезоне разнес 35:7. А сегодня — 14:10. Ты называешь это выигрышем? Я называю это позором. — В раздевалке стало тихо. — Тренер, — сказал Мерфи, поворачиваясь к Майерсу. — Выпусти Сторри. Пожалуйста. Майерс молчал долго. Он стоял у двери, скрестив руки на груди, и смотрел куда-то в стену. — Не могу, — сказал он наконец. — Расследование еще идет. — Какое, в жопу, расследование? — Мерфи вскочил. — Кто расследует? Что расследует? Фотку в инстаграме? Серьезно, тренер? Мы проиграем чемпионат из-за того, что какой-то мудак выложил селфи? — Мерфи, сядь. — Не сяду. Я капитан этой команды, и я говорю вам: мы без него не справимся. Не потому что я плохой. Потому что он — лучший. И вы это знаете. Все знают. Майерс смотрел на него. Долго. Потом перевел взгляд на остальных. — Это ваше общее мнение? — спросил он. Тишина. Потом кто-то кашлянул. Потом Лиам, тихий Лиам в очках, поднял руку. — Да, — сказал он. — Мы хотим, чтобы Сторри играл. — Мы хотим, — эхом отозвался Ковач. — Да ну нахуй, — сказал Коул. И, поймав взгляды, добавил: — Я не про Сторри. Я про то, что вы все тут развели. Конечно, мы его хотим. Он же лучший, блять. Чего непонятного. Майерс вздохнул. Так тяжело, будто скинул с плеч мешок с цементом. — Я поговорю с ректором, — сказал он. — Не обещаю.

***

Ректор сказал «нет». Попечительский совет сказал «нет». Университетские спонсоры, чьи имена красовались на баннерах вокруг стадиона, сказали «мы подумаем». Коннор продолжал ходить на тренировки. Передавал мяч. Отрабатывал тактику. Молчал. Он не просил вернуть его. Не унижался, не доказывал, не бил кулаками в стены. Просто делал свою работу — ту, которую ему позволили. Играл в запасе, как рядовой игрок, без капитанской повязки, без права голоса на собраниях. Хадсон смотрел на это и чувствовал, как внутри него что-то медленно, неумолимо плавится. Он больше не провоцировал Коннора. Не цеплял его язвительными фразами, не ловил взгляд в раздевалке, не придумывал поводы оказаться рядом. Он просто… был. Существовал в одном пространстве, дышал одним воздухом, слушал одно и то же дыхание за стеной. И ждал. Он не знал, чего именно ждал. Чуда? Знака? Еще одной пьяной ночи, когда все запреты слетят и можно будет снова коснуться — на этот раз осознанно, на трезвую голову, глядя в глаза? Коннор не подавал знаков. Он просто жил — механически, правильно, без сбоев. Ходил на тренировки. Читал книги. Спал по ночам. И молчал.

***

Чемпионат начался для Thompson Rivers University с разгрома.       Первый матч — 7:28.       Второй — 10:31.       Третий — 14:21. Команда проседала с каждой игрой. Мерфи надорвал связки на второй минуте третьего тайма и выбыл до конца сезона. Ковач пропустил решающий гол, потому что засмотрелся на аут. Коул нарывался на удаление в каждом эпизоде, и только чудом судья закрывал глаза. В раздевалке после третьего поражения пахло потом, разочарованием и страхом. — Мы не тянем, — сказал Лиам. Тихий Лиам в очках, который никогда не повышал голоса. — Мы просто не тянем, парни. Без него — не тянем. Никто не спросил, кто этот «он». Все и так знали. Тренер Майерс сидел на скамейке, сжимая планшет с тактическими схемами. Он выглядел постаревшим лет на десять. — Я попробую еще раз, — сказал он. — Завтра.

***

Завтра случилось. Майерс вошел в раздевалку за час до игры, и Хадсон понял все по его лицу. Тренер не улыбался — он вообще редко улыбался, — но в уголках его глаз собрались мелкие морщинки, которых не было еще вчера. — Сторри, — сказал Майерс. — Выходишь в основе. Коннор поднял голову. Медленно, будто не расслышал. — Что? — Выходишь в основе. Капитаном. Повязка — на тебе. Тишина. Потом раздевалка взорвалась. Ковач заорал что-то нечленораздельное и кинулся обнимать Коннора. Лиам улыбался так широко, что очки сползли на нос. Коул стоял в углу, сжимая бутсу, и молча смотрел в пол, но его уши — его дурацкие оттопыренные уши — горели алым. Хадсон не двинулся с места. Он сидел на скамейке, вжавшись спиной в холодный металл шкафчика, и смотрел, как Коннор принимает капитанскую повязку из рук тренера. Они не встретились взглядами. Коннор не искал его глазами. Он просто надел повязку на руку — поверх бинта, скрывающего разбитые костяшки, — и кивнул. — Сделаем, — сказал он.       Они сделали. Это была не игра — это была экзекуция. Коннор носился по полю как одержимый, как будто три недели вынужденного простоя только распалили в нем голод. Он видел поле иначе, чем остальные — не как набор линий и зон, а как шахматную доску, где каждый ход просчитан на три шага вперед. Хадсон ловил его передачи. Не думая, не анализируя, просто позволяя телу делать то, что оно выучило за месяцы совместных тренировок. Мяч входил в руки с глухим, удовлетворяющим стуком, и каждый раз, когда это происходило, внутри вспыхивало что-то горячее, почти болезненное. На сороковой минуте второго тайма, когда счет был 28:24 в их пользу, а до конца матча оставалось пять минут, Коннор сделал пас. Это был не пас — это было послание. Мяч летел по идеальной траектории, чуть закрученный, с таким расчетом, чтобы Хадсону не пришлось даже сбавлять скорость. Хадсон поймал его на бегу, грудью, чувствуя, как вибрация от удара расходится по ребрам. Он обернулся. Коннор смотрел на него. С дальнего конца поля, сквозь десяток игроков, сквозь шум трибун, сквозь все, что было между ними. Смотрел так, как не смотрел никогда раньше — без защиты, без брони, без этого гребаного контроля. Хадсон забил. Свисток. Победа. 35:24.

***

Вечеринку устроили в отеле — администрация сняла банкетный зал, накрыла столы, пригласила всю команду и тренерский штаб. Пахло дешевым шампанским, горячими закусками и потом, который никто не успел смыть после игры. Коннор стоял у окна, сжимая в руке нетронутый бокал. К нему то и дело подходили — поздравить, обнять, хлопнуть по плечу. Он кивал, улыбался краем рта, отвечал односложно. Его взгляд скользил по залу, ни на ком не задерживаясь. Он ушел тихо, никого не предупредив. Хадсон сидел в углу, пил виски и смотрел. Он не подходил. Не потому что боялся — потому что не знал, что сказать. «Отличный пас»? «С возвращением»? «Я люблю тебя, и это разрушает меня изнутри»? Он пил виски и молчал. — Эй, слышали? — голос прозвучал негромко, но в зале вдруг стало тихо. — Сторри подстрелили. Хадсон замер. Бокал застыл на полпути к губам. — Что? — переспросил кто-то. — Только что пришло, — парень с факультета журналистики, имени которого Хадсон не знал, тряс телефоном. — Кто-то написал в общий чат. Коннора Сторри подстрелили у черного входа, скорая увезла в больницу. Зал взорвался. Хадсон не помнил, как вскочил. Не помнил, как бокал выпал из руки и разбился о паркет, забрызгав виски его собственные кроссовки. Не помнил, как пробивался сквозь толпу, как кричал, как чьи-то руки хватали его за плечи, пытаясь остановить. — Какая больница? — орал Мерфи, прихрамывая на перевязанную ногу. — Кто видел? Кто подтвердил? — Никто не знает, — журналист разводил руками. — Написали, что увезли. Больше ничего. — Это ложь, — сказал Лиам. Его голос дрожал. — Этого не может быть. Он же только что здесь был. — Он вышел минут двадцать назад, — сказал кто-то. — Говорил, хочет проветриться. Холод. Липкий, ледяной ужас пополз по позвоночнику Хадсона, скручивая внутренности в тугой, болезненный узел. — Я найду его, — сказал он. Голос звучал чужо, хрипло, будто не его. — Я найду его, слышите? — Он рванул к выходу. В коридоре было пусто. Холл отеля сиял стерильным, равнодушным светом. Портье за стойкой листал журнал и зевал. — Вы не видели… — начал Хадсон. Двери лифта открылись. Коннор вышел первым. Целый, невредимый, с той же капитанской повязкой на рукаве и слегка растрепанными волосами. Рядом с ним — Света, закатывающая рукава толстовки и явно только что закончившая курить, судя по запаху табака, тянущемуся за ней шлейфом. — …я тебе говорю, этот твой Достоевский — клинический случай, — говорила Света. — У него все персонажи или идиоты, или святые. Нормальных людей вообще нет. — Ты просто не поняла, — ответил Коннор. — Идиотия и святость — это две стороны одного… Он осекся. В холле, у входа в банкетный зал, стояла вся команда. Мерфи — бледный, опирающийся на Ковача. Лиам — в съехавших набок очках, с мокрыми дорожками на щеках. Коул — сжимающий кулаки так, что костяшки побелели. И еще десяток парней, застывших в дверях, с телефонами в руках, с открытыми ртами, с лицами, на которых страх медленно сменялся облегчением, а облегчение — яростью. — Что случилось? — спросил Коннор. Настороженно, медленно, будто готовясь к удару. — Тебя… — Мерфи сглотнул. — Сказали, тебя подстрелили. Коннор моргнул. — Что? — В чате написали. Что ты вышел, и какой-то мудак… что скорая увезла… мы думали… — Он не договорил. Его трясло. Коннор смотрел на них. Долго. Очень долго. — Я ходил курить со Светой, — сказал он. — Мы были на заднем дворе. Там нет черного входа. Есть служебный, но мы были не там. — Тишина. Тяжелая, густая, как патока. — Кто написал? — спросил Коул. Голос у него был странный — не злой, не требовательный. Усталый. — Кто, блять, это написал? Никто не ответил. Аккаунт, с которого пришло сообщение, уже удалили. Чат пестрел скринами, вопросами, паникой — и ни одного ответа. — Это просто… — начал Лиам. — Кто-то пошутил? Зачем? Коннор молчал. Его лицо ничего не выражало — эту маску Хадсон знал слишком хорошо. Но пальцы на забинтованной руке дрожали. Мелко, едва заметно. — Идите в зал, — сказал Коннор. — Вечеринка продолжается. — Никто не двинулся. — Я сказал — идите. — Голос сорвался. Совсем чуть-чуть, на грани слышимости. Но Хадсон услышал. Команда медленно, неохотно попятилась обратно в зал. Мерфи оглядывался через плечо, Лиам вытирал очки рукавом, Коул пинал невидимую соринку на ковре. Двери закрылись. В холле остались четверо. Коннор, Света, Хадсон и тишина, которая давила на уши вакуумом. — Я пойду, — сказала Света. — С тобой все равно нормально покурить не получается, Сторри. Только воздух портишь. — Она хлопнула Коннора по плечу — коротко, по-свойски — и направилась к лестнице. Проходя мимо Хадсона, задержалась на секунду. — Не знаю, что ты с ним сделал, — сказала она тихо. — Но спасибо. — И ушла. Коннор стоял у окна, спиной к Хадсону, и смотрел на ночной город. Огни Камлупса мерцали в темноте редкими, болезненными вспышками. — Ты тоже иди, — сказал он. — Вечеринка. Хадсон не ответил. Он стоял и смотрел на затылок Коннора, на светлые волосы, прилипшие к шее, на капитанскую повязку, сбившуюся на сторону. — Я думал, ты умер, — сказал Хадсон. Голос прозвучал хрипло, будто он не говорил несколько часов. Хотя говорил — орал, метался, требовал ответов. Всего двадцать минут назад. Целую вечность назад. — Коннор молчал. — Я услышал «подстрелили», — продолжал Хадсон. — И у меня внутри все оборвалось. Я не думал. Я просто… не мог дышать. Не мог соображать. Я бежал по коридору и не видел ничего, кроме этой гребаной двери, за которую ты вышел. — Он сделал шаг вперед. — А ты курил. Со Светой. На заднем дворе. — Еще шаг. — Ты просто курил, твою мать, а я думал, что ты лежишь где-то в луже крови и истекаешь, а я даже не успел… — Он замолчал. Слова застряли в горле, царапая глотку осколками. — Не успел что? — спросил Коннор. Не оборачиваясь. — Не успел сказать. — Сказать что? Хадсон стоял в метре от него. Между ними был воздух, ночной холод за оконным стеклом и три месяца отрицания, которые вдруг стали совершенно бессмысленными. — Откуда я знаю, — выдохнул он. — Что-нибудь. Что ты мне нужен. Что без тебя все не так. Что я каждое утро просыпаюсь в пять пятьдесят только чтобы услышать, как скрипит твоя кровать. Коннор молчал. — Что я завязываю шнурки снизу вверх, левый, правый, хотя раньше вообще не парился. Что я пью твой остывший кофе и чувствую себя последним извращенцем. Что я считаю твои вдохи за стеной, потому что иначе мне кажется, что ты перестал дышать. — Голос сорвался. Хадсон сглотнул, провел ладонью по лицу. — Что я люблю тебя, — сказал он. — И это не игра. Не тактика. Не способ вывести из себя. Это просто… факт. Как трава зеленая. Как снег мокрый. Как ты — гребаный, невыносимый, идеальный Коннор Сторри, который читает Спинозу и не матерится даже когда пропускает решающий гол. Коннор повернулся. Медленно. Очень медленно. Как будто боялся спугнуть момент. Хадсон смотрел на него и не видел ничего, кроме глаз. Темных, усталых, с тенью давно недосыпа под нижними веками. И в этих глазах — не насмешка. Не жалость. Не та холодная, оценивающая отстраненность, к которой он привык. Что-то другое. Что-то, от чего у Хадсона перехватило дыхание. — Ты, — сказал Коннор. Голос сел. Он прокашлялся, сжал кулак — забинтованный, с проступающими сквозь марлю каплями крови. — Ты пришел в мою комнату пьяный, — сказал он. — Ты вторгся в мое личное, интимное, пространство, пока я притворялся спящим. Ты смотрел на меня полгода так, будто я — твой личный враг, твоя миссия, твоя навязчивая идея. — Он шагнул вперед. Один шаг. Расстояние между ними сократилось до полуметра. — А теперь ты говоришь, что любишь меня. — Да, — сказал Хадсон. — Люблю. — И что мне с этим делать? — Не знаю. Я вообще ничего не знаю. Я знаю только, что когда я думал, что ты мертв, внутри меня что-то сломалось. Не просто разбилось — рассыпалось в пыль. И я не знаю, как это собрать обратно, если ты… Он не договорил. Коннор смотрел на него. Долго. Очень долго. Так долго, что Хадсон перестал дышать, перестал моргать, перестал существовать за пределами этого взгляда. — Иди в номер, — сказал Коннор. — 412. — Что? — Иди в номер. Я поднимусь через пять минут. Хадсон смотрел на него, не веря. — Ты серьезно? — Я никогда не был более серьезен. — Коннор отвернулся. Посмотрел в окно, на ночной Камлупс, на мокрый снег, который снова начал падать с черного неба. — Пять минут, — повторил он. — Не опаздывай. Хадсон пошел к лифту. Ноги не слушались, сердце колотилось где-то в горле, в висках пульсировала кровь. Он нажал кнопку. Двери открылись. Он вошел внутрь, прислонился спиной к холодной металлической стене и закрыл глаза. Пять минут.

***

Четыре минуты пятьдесят три секунды спустя Хадсон стоял перед дверью номера 412, сжимая в руке пластиковую карточку-ключ, которую портье выдал ему без лишних вопросов. Он не знал, что скажет. Не знал, как смотреть Коннору в глаза после всего, что вывалил на него в холле. Не знал, имеет ли право просить о чем-то, когда сам полгода делал все, чтобы доказать обратное. Дверь открылась раньше, чем он успел приложить карту. Коннор стоял на пороге. Без куртки, без капитанской повязки, без той ледяной брони, которая делала его неуязвимым. Просто в футболке, джинсах, с растрепанными волосами и забинтованной рукой. Он смотрел на Хадсона. Ждал. Хадсон открыл рот. — Ты мудак, — сказал он. Коннор моргнул. — Что? — Ты мудак, — повторил Хадсон. — Ты гребаный, невыносимый, невозможный мудак. — Коннор смотрел на него. Молча. — Ты заставил меня ждать пять минут, — сказал Хадсон. — Пять минут, твою мать. Ты знаешь, сколько это — пять минут, когда ты ждешь, что дверь откроется? Это пять тысяч лет. Это вечность. Это целая жизнь, которую я прожил, стоя в этом дурацком коридоре и думая, что сейчас ты выйдешь и скажешь, что это была шутка. — Голос дрогнул. Хадсон сжал зубы. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я люблю тебя, и это самое страшное, что со мной случалось. Потому что я не умею любить. Я умею только бесить, провоцировать, разрушать. А ты — единственный человек, которого я не хочу разрушать. Коннор смотрел на него. Его лицо ничего не выражало — и в то же время выражало все. — Я тоже, — сказал он. — Что — тоже? — Люблю. Тишина. Абсолютная, оглушительная тишина, в которой слышно было только два сердца, колотящихся в унисон. — Ты мудак, — повторил Хадсон. И шагнул вперед. Коннор шагнул навстречу одновременно с ним. Это не было нежным. Это было похоже на столкновение — два тела, уставших ждать, уставших играть в игры, уставших притворяться, что между ними ничего нет. Хадсон врезался спиной в косяк двери, потому что Коннор толкнул его внутрь номера, не разрывая зрительного контакта, не замедляясь ни на секунду. Дверь захлопнулась с глухим, окончательным звуком. Руки Коннора — горячие, сбитые в костяшках, пахнущие перекисью и ментоловым гелем — вцепились в воротник его толстовки. Дернули вниз, на себя, с какой-то отчаянной, голодной жадностью. Хадсон позволил. Он позволил бы все что угодно, лишь бы Коннор продолжал смотреть на него так — будто Хадсон был единственным человеком в мире, будто он был воздухом, водой, кислородом. — Ты, — выдохнул Коннор ему в губы. Не поцелуй — почти укус. — Ты, блять, Уильямс. — Я, — согласился Хадсон. Коннор целовал его так, как играл в футбол — жестко, безжалостно, с полной отдачей. Никакой нежности, никаких сантиментов. Только язык, зубы, сбитое дыхание и руки, которые не знали, за что схватиться в первую очередь — за волосы, за плечи, за край футболки, которая вдруг стала невыносимой преградой. Хадсон отвечал тем же. Он не умел по-другому. Полгода провокаций научили его только одному языку — языку борьбы. Но сейчас это не была борьба. Это было что-то другое, чему он не знал названия. — Кровать, — выдохнул Коннор, отрываясь от его губ. — Сейчас. Хадсон не помнил, как они добрались до кровати. Помнил только, что его швырнули на матрас, и пружины жалобно взвизгнули под весом двух тел. Помнил, как Коннор навис над ним, опираясь на здоровую руку, как его волосы упали на лоб, закрывая глаза, и как он откинул их резким, нетерпеливым движением. — Сними это, — сказал Коннор, дергая за ворот его футболки. — Сам сними, — ответил Хадсон. Коннор стянул с него футболку одним грубым, рваным движением. Хлопок ткани, холодный воздух на разгоряченной коже, и взгляд Коннора, скользящий по его груди, по животу, по шраму на левом ребре — память о детской драке, о которой Хадсон давно забыл. — Красиво, — сказал Коннор. Не как комплимент — как констатацию факта. — Твоя очередь, — сказал Хадсон. Коннор стянул свою футболку медленнее. Не потому что сомневался — потому что хотел, чтобы Хадсон смотрел. И Хадсон смотрел. На широкие плечи, которые он столько раз видел в раздевалке, но никогда не позволял себе рассматривать. На бинт, обматывающий правую руку, на свежие ссадины на костяшках. На шрам над ключицей — маленький, белый, похожий на запятую. — Откуда это? — спросил Хадсон, касаясь пальцем шрама. — Восемь лет назад. Упал с велосипеда. — Ты умел падать? — Не умел. Учился. — Коннор наклонился, уперся ладонями по обе стороны от головы Хадсона. Их лица разделяли сантиметры. Хадсон чувствовал его дыхание — горячее, сбитое, с привкусом кофе и мятной жвачки, которую Коннор, видимо, жевал в лифте. — Я не умею это делать, — сказал Коннор. — Не умею быть мягким. Не умею говорить красиво. Не умею… — Заткнись, — перебил Хадсон. — Я не прошу тебя быть мягким. — А что ты просишь? — Ничего. Просто будь здесь. Коннор смотрел на него. Долго. Очень долго. Потом опустил голову и поцеловал — не в губы, в ключицу. Осторожно, почти благоговейно. — Я здесь, — сказал он. И поцеловал снова. Ниже. Еще ниже. Хадсон выгнулся под ним, вцепился пальцами в его волосы. Это было не похоже ни на что, что он испытывал раньше. Не потому что Коннор делал что-то особенное — он делал все неуклюже, сбивчиво, будто учился заново. Но каждый его поцелуй, каждое прикосновение кричало о том, что он ждал этого. Ждал так же долго, как Хадсон. Может быть, дольше. — Коннор, — выдохнул Хадсон. — Ммм? — Если ты сейчас остановишься, я тебя убью. Коннор усмехнулся — тихо, хрипло, в его живот. — Не остановлюсь. Джинсы полетели на пол. Сначала его, потом Хадсона. Чужие пальцы — шершавые, сбитые, с мозолями от штанги — сжались на его бедре, скользнули выше, нашли то место, которое горело и пульсировало в ожидании. — Ты готов? — спросил Коннор. — Давно готов, — ответил Хадсон. — Еще в коридоре. Еще в раздевалке. Еще когда ты завязывал шнурки, а я смотрел на твои руки и думал, что схожу с ума. Коннор сжал челюсть. Его желваки заходили под кожей — тот самый тик, который Хадсон видел сотни раз и никогда не понимал его значения. А теперь понял. — Я тоже, — сказал Коннор. — Каждый день. Каждую гребаную минуту. — Он потянулся к тумбочке, нашел смазку — откуда она взялась в номере отеля, Хадсон не знал и не хотел знать. Важно было только то, что через секунду пальцы Коннора — забинтованные, неловкие — коснулись его там, где никто никогда не касался. Хадсон зашипел. — Больно? — Коннор замер. — Нет. Просто… странно. — Скажи, если что. — Не буду. Продолжай. Коннор продолжил. Медленно, осторожно, с той же методичностью, с какой отрабатывал пасы на тренировках. Один палец, два, три. Растяжка, терпение, внимание к каждой реакции. Хадсон никогда не думал, что быть под кем-то — это так… уязвимо. Так обнаженно. Так правильно. — Я хочу видеть твое лицо, — сказал Коннор. — Когда войду. — Смотри. Коннор смотрел. В его глазах не было похоти — было что-то другое. Глубокое, темное, пугающее в своей искренности. Он вошел медленно. Очень медленно. Так медленно, что Хадсон чувствовал каждый миллиметр, каждое движение, каждый сдавленный выдох над своим ухом. — Блять, — выдохнул Коннор. — Блять, Хадсон. — Что? — Ты… невероятно. Хадсон не знал, что ответить. Внутри него горел огонь, разливался по венам, собирался в низу живота тугим, горячим узлом. Коннор двигался внутри него — сначала неуверенно, потом все смелее, находя ритм, находя темп, находя то самое место, от которого у Хадсона перехватывало дыхание и темнело в глазах. — Здесь? — спросил Коннор. — Да. Блять, да. Еще. Коннор наклонился ниже, почти касаясь губами его уха. — Скажи мое имя, — попросил он. — Когда кончишь. Скажи мое имя. — Коннор, — выдохнул Хадсон. — Коннор, Коннор, Коннор. Он повторял это как молитву, как заклинание, как единственное слово, которое имело значение в этом мире. И когда оргазм накрыл его — горячей, ослепительной волной, выгибающей спину и срывающей голос, — он закричал это имя в подушку, в плечо Коннора, в темноту номера, которая вдруг перестала быть пустой. Коннор кончил следом, уткнувшись лицом в изгиб его шеи, тяжело дыша, вздрагивая всем телом. Его пальцы впились в бедра Хадсона — там, наверное, останутся синяки. Хадсон хотел, чтобы они остались. Чтобы он мог смотреть на них завтра и помнить, что это случилось на самом деле. Они лежали в тишине. Долго. Очень долго. Слышно было только дыхание — ровное, спокойное, наконец-то синхронное.

2 года Спустя

Два года спустя. Хадсон с трудом верил, что это реальность. Национальная сборная. Та самая, за которую он так долго болел, за которую мечтал играть. А теперь он здесь. И, что самое невероятное, не один. Рядом с Коннором. Утро в отеле, где остановилась команда, началось как обычно. Хадсон проснулся от привычной тяжести на груди — Коннор спал, обняв его. Ему нравилось это. Нравилось быть здесь, в его объятиях, чувствовать ровное дыхание. Вдруг дверь комнаты распахнулась. На пороге стоял один из их новых товарищей по команде, высокий, широкоплечий датчанин по имени Ларс. Он с улыбкой посмотрел на кровать, где под одеялом неловко забился Хадсон. — Капитан, — окликнул Ларс Коннора, который уже приподнял голову, — Ты идешь на тренировку? Коннор, еще немного сонный, кивнул. — Буду позже, Ларс. Не выспался. Ларс, потягиваясь, начал собирать свои вещи, его взгляд снова скользнул к одеялу. Улыбка на его лице стала шире, но в ней не было никакого осуждения, только понимание и добрая насмешка. — А ты, Хадсон? — спросил он, обращаясь к застенчиво выглядывающей из-под одеяла голове. — Тоже не выспался? — Ларс! Твою мать! Если ты сейчас же не выйдешь, я оседлаю бедра Сторри, и начну с ним совокупляться прям на твоих глазах. — рыкнул в своей манере Хадсон, высовывая голову из-под одеяла. Ларс рассмеялся, грохот его смеха эхом разнесся по комнате. — А вот это уже интересно, Хадсон, — сказал он, подходя ближе и склоняясь над кроватью. — Уж не думаешь ли ты, что капитан «Торнадо» будет с тобой так же нежен, как ты хотел бы? — Ларс подмигнул и, прежде чем Хадсон успел ответить, сбросил край одеяла, обнажив спящего Коннора. — О, но капитан, — продолжил Ларс, обращаясь к Коннору, который приоткрыл один глаз, — я вижу, тебе тоже нелегко далось утро. Или, возможно, ночь? — Он хитро улыбнулся, глядя на забинтованные пальцы Коннора, которые теперь покоились на бедре Хадсона, словно добыча. — Хочешь, я принесу кофе? Или, может, что-нибудь покрепче? Хадсон, все еще пытаясь прийти в себя от шока и легкого смущения, внезапно почувствовал, как по его спине пробежал холодок, а затем жар. Он усмехнулся. — Знаешь, Ларс, — сказал он, стараясь, чтобы его голос звучал как можно увереннее, — ты, конечно, молодец. Но у меня в галерее есть, так сказать, больше, чем просто намеки на наши утренние… тренировки. — Он бросил взгляд на Коннора, который теперь смотрел на него с едва заметной улыбкой. — А еще, — добавил Хадсон, нагло ухмыляясь, — у меня есть 45 фотографий задницы Коннора. Но тебе? Тебе я их хуй покажу. Только мои. И точка — Он знал, что сказал это слишком резко, но в этом была своя доля правды. Эти фотографии были его тайной, его собственностью, напоминанием о том, что случилось той ночью в отеле, и теперь, два года спустя, о том, что происходит каждое утро. Ларс, казалось, был лишь слегка озадачен, но затем ухмылка вернулась на его лицо. — Ну что ж, Хадсон, — сказал он, отступая. — Тогда я, пожалуй, пойду. Не буду вам мешать с вашими… уникальными фотосессиями. Но помни, капитан, тренировка через час. И я буду посмотреть, кто из вас двоих остался в лучшей форме С этими словами Ларс вышел, оставив их вдвоем в тишине, нарушаемой лишь довольным вздохом Коннора, — Какой же ты у меня Дурак. — Зато твой.