Любимый

Любовь — это серьезное психическое заболевание

Платон

***

             Разлепив глаза, его встретило ранее утро, которое разукрасило белую спальню желто-нежными оттенками.              Тело было выспавшееся, а вчерашний день запомнился через пелену сонливости, но он знал, судя по тому, как зудит поясница, что провел прошлый вечер приятно.              — Любимый? — Хрипло позвал Данил спросонья. Это протяжное «Любимый» вырвалось и звучало так правильно и реально…              Как же это было тупо.              В миг, он осознал сказанную ошибку и ошарашено подскочил на кровати, окончательно смывая дымку с глаз и вялость в теле.              Даня попытался сесть, но он не смог из-за тела, которое устроилось на его груди. Тот, кого он звал, дрогнул от движения и прижался к нему крепче. Данил застыл, заторможено переваривая ситуацию, от чего человек на нем, подхватив момент, расслабился и опять уснул, как усталая бестия.              Миша спал на нем, обнимая поперек груди и притиснувшись щекой к ключице.              Пронесло.              Вздохнув, Даня обратно лег на подушку, рассматривая белый потолок с кристальной люстрой, в которой светилось множество лучиков света, будто мозаика. За окном была слышна песнь птиц, искристые лучи проходили сквозь раскрытые прозрачные шторы, подчеркивая вышитый узор ягод на подоле ткани.              Часы на дальней стене показывали семь утра.              Ну и рань — Подумал Данил, зевая.              Обнимая тело в ответ, он отстранил его вбок, с осторожностью ложа чужую голову на подушку.              Миша сопротивлялся и цеплялся за него, тянясь назад к горячему телу, но стоило накрыть его мягким одеялом, как тот утих, теперь греясь в нем.              Квартира Даниэля не сильно прогревалась на начале июня. По идее, должно быть тепло, но природа радовала холодной для лета погодой. Поэтому все комнаты сохраняли комфортно-прохладную температуру. Данил привык, а Тимофеев — нет. Смотря на то, как жадно он цеплялся за тепло.              Вместо того чтобы встать, Даня остался в кровати, наблюдая за другим. Оперившись головой о свой кулак. Лицо Миши было умиротворенным и наполненным бессознательным спокойствием.              Раскиданные по подушке кудри, густые брови, зарытый нос в одеяло.              «Любимый». Это слово подходило тому, что чувствовал Данил к Мише. И ситуации тоже: двое спящих в кровати парня, полностью голые, которые всю ночь занимались сексом.              Этот момент являлся полной отплатой за все потраченные силы и нервы Данила. Это мизерное время давало возможность притвориться, что он и Миша были любовниками, которые целовались и встречались.              А через несколько часов Тимофеев встанет, и магия момента пропадет. Ещё через (даже меньше) месяц, найдет себе новую девушку. С которой они обязательно расстанутся, из-за какой-то драмы, может измены, может ссоры. Даня вот не помнил, из-за чего Михаил разошелся на этот раз.              И Миша опять прибежит к Данилу, с соплями и слезами, зализывать свои раны. Останется переночевать.              Напрягшись, он наклонился к парню, воровато вздергивая ткань одеяла к подбородку и быстро целуя в мягкие губы, толком не чувствуя их.              Вкладывая в это мимолетное прикосновение все нереальные моменты и собственные желания, которые разобьются о крепкую стену жизни, так и не получив возможности на осуществление.              Чтобы наконец отстраниться и встать.              ***              Данил был в курсе того, что Миша вспоминает о нем только тогда, когда расстается. И что использует как тряпку для своих слез.              Ключевая проблема в том, что его друзья осознают этот нюанс очень поверхностно.              — Бро, — Стонет Кай, нависая над ним, очень реалистично играя гиперопекающую бабульку, которая отчитывала своего непутевого внука за курение, пока Даня развязывал задачу с экономики и отбиться от напасти нотаций ему было некогда. — Угомонись, ты только унижаешься.              Данил кивает, особо не вслушиваясь в слова.              В его оправдание — это единственный шанс побыть с Тимофеевым, побыть его любимым. И чтобы он был его, Данила, любимым. Как минимум прикинуться, что так и есть, полностью игнорируя реальность. Так же как и замолчать тот факт, что Миша играл роль «любимого», только когда спал.              Миша не знает, что Даня втыкает на него во время сна. И целует, когда встает. И что Данил покупает сахар только из-за него.              И что на «ночевки» Даня соглашается не из-за желания поддержать, а из-за кое чего, что «дружески», даже являясь дебилом, не назовешь.              Каю, с недавних пор, очень нравится вцепиться в него со своими мудрыми советами — дай только повод, а иногда причины вовсе не было.              Вот как сейчас, с бухты-барахты начал промывать мозги своими лекциями о здоровых взаимоотношениях и о нормах общества. Даня их понимал. Понимал, что ведет себя как вещь для использования. Но это ведь Миша, а с ним нельзя было по-человечески. Мишу, если и возможно понять, то нужно быть таким с рождения — Его никак не развяжешь, к нему не найдешь «нормальный» подход — так думали его друзья.              Данил думал иначе. К Мише не нужен подход или врожденная суперсила также, как и понимание его логики. Все куда проще: нужно повестись на него, нужно баловать, быть глупым. Да, он не простой, но и не невозможный.              Ломбарди уже во всех красках прочувствовал его темперамент, может, в одном только спектре, но он точно знает, как успокоить Тимофеева. Уж поверьте.              — Это не смешно, — Кисло поддакивает Артем, посасывая свой кофе. Вот ему, высокому азиату, на которого девушки вешаются шторами, очень смешно. У Артема в голове не укладывается, как это — «Бегать за одним единственным человеком, считая, что жизнь без него серая и не нужная масса?!». Прикол был в том, что так, как было описано, Данил себя не чувствует и не ведет. Но Артем с яростью валькирии хочет убедить его в этом, потому что он «видит людей насквозь» и «играет с человеческими чувствами». — На первом курсе ты хотя бы вел себя как щеночек, который всеми силами готов был добиваться своей… — Подняв свободную руку, он показал лапки, говоря писклявым голосом. — «Недостижимой и любимой Джульетты».              Данил зыркнул на повеселевшего Артема, который в ответ на его прямой взгляд, закатил глаза.              — А теперь ни цирка, ни Джульетты, только тряпка и газлайтер. — Натужно горько вздыхает парень и, так же очень драматично, громко пьет свой напиток.              — Миша не газлайтер. — Упрямо настоял Даня, от чего одновременно подорвались и Кай и Артем.              Бернард, — который был в наушниках и не слышал едкого разговора, — испугавшись резкого движения, чуть не опрокинул свое капучино на конспекты, а Акира осуждающе уставился на Данила. Скорее из-за того, что Даня осознанно начал эту головомойку, нежели из-за его веры в невинность Миши.              Данил передает свои извинения через глаза, а Акира только сильнее хохлится.              — В каком это смысле «не газлайтер»?! — В один голос изумились Кай с Артемом.              — Он каждым своим словом доказывает, что ты не больше, нежели «восстановление его самооценки за одну ночь»! — Первым сказал Артем, жестикулируя своим пустым стаканом.              Это правда, Тимофеев всегда уходил с приподнятым настроением после этого «восстановления».              — Миша тебе хоть раз написал не с просьбой поддержать его после расставания? — Поинтересовался Кай, заглядывая Ломбарди в лицо исподлобья.              Он когда-то забыл в его квартире кошелек и попросил отдать в университете. Пожалуй, единственный продуктивный диалог за все… Постойте. Уже три года? Вау, как быстро летит время…              Картина маслом: два разъяренных парня на одного. Ещё чуть-чуть и Даня начнет опасаться, что Кай с Артемом скооперируются и начнут дубасить его башку физическими методами, чтобы тот завязывал тусоваться с Мишей.              В ответ он молчит, старательно делая вид, что игнорирует вопросы.              — Вы с ним фильм хоть раз досмотрели? — Ещё раз спрашивает Кай, щурясь. Знал он на грамм больше, нежили другие парни. Ему приходилось быть осведомленным об этих пикантных деталях без своего согласия. Но все же…              Ни-еди-ный — Мысленно ответил бы Даня, вместо этого записывая ответ на задачку, поджимая губы, чтобы скрыть порывающуюся наружу ухмылку.              Мише всегда сложно начать «ночевку» с действий, поэтому они включали первые попавшиеся фильмы, смотря их на плазме в гостиной Данила. Некая традиция, Тимофееву тогда менее стыдно пережить прелюдию.              Уже после, разнеженный в постели, он мог смотреть в лицо Данила без визга.              — Взгляни вокруг, — Артем обвел рукой все кафе, в котором их компания любила коротать время между парами. — Тут разве мало привлекательных девушек? Тут есть хоть одна, которая откажется помурлыкать с секси-качком? Или парень?              — Ну-ну, — Согласился Кай. — Тебе достаточно подойти к любой из них и сказать стремную шуточку, поверь, они даже посмеются с неё, — Потом Кай посмотрел куда-то за плечо Данилу и наклонился ближе к нему, продолжая заговорщическим шепотом: — Вот видишь ту фитоняшку? Она с тебя глаз не сводит.              Закрыв тетрадь, Даня откинулся на спинку дивана. Ему было так все равно на очередную «фитоняшку», что его интерес к потенциальному вниманию мог сравниться с шансом того, что диван, на котором он сидел, смог бы сделать сальто назад.              Она просто не была Мишей — Оправдывался перед самим собой Ломбарди. Потому что был бы тут человек с большой буквы М, его бы давно здесь не было.              Вел ли себя Данил как ребенок? Да. Унижал ли он себя? Конечно. Хотел ли он делать с этим что-то? Положительно. Смог бы он отказать Мише, когда он, весь заплаканный, явится к нему на порог, или скинет голосовое, где он дрожащим голосом попросит о поддержке и «ночевке»?              Не смог бы.              Сколько ни старайся.              Обернувшись он обнаруживает то, что на него и впрямь смотрела аккуратная, с рыженьким каре девушка, одетая в белое пышное платье. Заприметив его взгляд, около неё захихикала её подружка, наклонившись к ней, пока сама фитоняшка не сводила глаз с Данила.              Даня махнул рукой, улыбнувшись ей краешком губ и обернулся назад к тетрадям.              — Бро-о, — Застонал Артем, потирая глаза. — Эта милашка заслуживает больше, нежели улыбка. Не разочаровывай её.              — Не люблю рыжих. — Вякнул первую пришедшую в голову отмазку. И работает она на ура, не смотря на свою жалость и обыкновенность, которая, разве что, не орет всем окружающим, что это не истинная причина отказа. Хотя, отчасти это правда — Миша же брюнет, а не рыжий. Друзья быстро отстают от него, может просекли, что головомойка сегодня не будет так эффективна, или всерьёз повелись, Что маловероятно.              — Ну и иди ты нахер, — Шикнул Артем, потом позвал другую девушку, как раз ту, которая стояла возле рыженькой. — Эй, красотка, мне нравится твоя сумочка!              ***              К концу сентября ребята с его потока устраивали посвящение первокурсников, и каждый год ученики уговаривали преподавателей на позволение занять мелкий корпус, отрезанный от университета, где проводились конкурсы и мероприятия. Из-за начала учебного года, там не находилось важных для универа вещей и пространство пустовало после летних каникул. Поэтому учителя соглашались.              Приглашен был весь университет.              В том числе и Данил.              Он ходил на посвяты, но не пил и не участвовал во всяких дуростях — уходил раньше всех. Слабаком называл его только Кай, но и то, с доброты душевной и стёба дружеского.              Причина же раннего ухода скрывалась в том, что Миша тоже был студентом, который учился в одном и том же университете, что и Данил.              Может, он бы и оставался подольше, если бы не один фактор, который, как он считает, стал началом конца и концом начала его студенческой, уравновешено-спокойной жизни:       Посвят являлся моментом, когда Даня познакомился с Тимофеевым. Три года назад, когда только-только поступил.              И безвозвратно влюбился, к тошноте и головокружению.              Не смог не, когда, заблудившись, похожий на него первокурсник подошел к нему. То, как они разболтались после. Миша был красивым, умным и веселым, немного, до умиления стеснительным и заикался вначале. Тот тоже потерялся. И вместе, даже не заметив этого, как-то дошли до общаги, в которой Тимофеев жил. Распрощались, обменялись контактами, а дальше аккаунтами в инсте, дискорде…              И, так же, как-то вдруг, Даня регулярно начал находить себя около общежития.              Спасибо, боже — близко расположенного к основному кампусу.              Пробегал расстояние между уником и общагой каждый перерыв, брал волонтерские работы, которые включали в себя уход за клумбами университета. И все это, чтобы чаще обитать около общежития. А то есть, чаще видеться с Мишей.              Миша его не морозился, наоборот, смело подходил к нему, даже когда он был по локоть в грязи. Тепло здоровался, рассказывал что-то о жизни и факультете, на котором он учился — психология.              Все было просто за-ме-ча-тель-но.              Он говорил с Тимофеевым, Тимофеев говорил с ним. И смеялся с Даниных шуток, и выслушивал нытье по поводу учебы, а Даня выслушивал в ответ чужое.              Впервые Данил увидел Мишу с девушкой, как раз таки в университете, между парами. Тот чмокнул её и обнял за талию, та обняла за шею. Парочка шмыгнула по разным коридорам, а Даня, оставшись незамеченным, решил промолчать этот инцидент и сглотнуть горький ком.              Он особо не надеялся на что-то. Типа да, надежда была, после того, как Миша поделился секретом о своей не остаточной ориентации, которая поблескивала голубыми искрами. Быстро. Очередное «Между прочим…» и внутри зародилось что-то, что могло быть симпатией, довольно сильной симпатией. Серьезно, такого чувства даже в школе не было — такое счастье и желание, чтобы человек был рядом и являлся чем-то большим для тебя.              Но вот реально позвать на свидание… Тогда Данил не дозрел даже заикнуться о «прогулке», а тот поцелуй, который застал Даню врасплох, в конец забил гвоздь в гроб.              Он не знал, что у Миши была девчонка.              Если честно, он даже не предполагал, что у Тимофеева были отношения — тот так много разговаривал с Даниэлем, но так ни разу и не заикнулся о своей паре.              Но сказать о своей слабости на мужские тела не постеснялся. Обидно даже.              Потом, через месяц, он попал на Хэллоуин вечеринку в костюме «Крика», вместе с друзьями. Хата была на окраине города, двухэтажная, с алкоголем и кучей народа. Конечно, Миша был там — разукрашенный в «Халка» и смеющийся громче всех, стоя в центре образовавшегося круга из разрисованных студентов — дрался с кем-то в армрестлинг. Данил его заметил и наблюдал из угла, поджидая момента, когда ажиотаж вокруг Миши спадет, чтобы тихо поздороваться.              Около не было друзей Данила, те отошли на второй этаж, приглашенные на игру покер. Даня отказался, у него было дело в разы занимательней простой рубежки в карты:       Наблюдать за Мишей было намного занимательней — у него были мягкие черты лица и он не был резок, вполне себе органично смотрелся, окруженный публикой. Вполне себе хороший и красивый парень.              И губы эти тонкие, зеленоватые от краски, выглядели красиво. Как что-то такое, к чему хотелось прикоснуться ртом. Провести языком и прикусить. Слизать слюну, пролезть внаглую в рот, распробовать его всего: снаружи и изнутри.              Так. Даня. Опять. Кыш-кыш навязчивые мысли!              В скором времени Тимофеев выиграл и толпа взорвалась возгласами — радостными и разочарованными.              Через время, в чуть рассосавшеюся группу фанатов армрестлинга протиснулась девушка, с ярко-рыжими волосами, одетая в костюм девятихвостой лисицы «Кумихо». Приласкалась под руку Михаилу, положила голову на плечо, что-то с улыбкой прошептала ему на ухо. Тот кивнул, попрощался с публикой и развернулся вместе с ней. Те удалились прочь и внимание отступило от победителя «боя на руках».              Уходящая прочь из комнаты парочка смеялась и обнималась, почти соприкасаясь головами.              Маленькая лисичка была кукольной около такого парня: спокойного, дружелюбного, массивного. Хоть бери на эталон журнала о «здоровых отношениях».              Вот представить около Миши такого амбала, как, например, Ломбарди: где они сравнялись бы ростом, шириной плеч и мускулами — картина бы выдалась не очень романтичная. Да и у Данила не было длинных рыжих волос, женского декольте и макияжа.              Что-то в голове Дани щелкнуло и он вылетел с дома пулей, пронзенный страхом, что Миша его заметит.              Страх взялся из неоткуда, будто тот был вселенный в него той девушкой. Он чувствовал себя идиотом, что мечтал о таком с Мишей и одновременно её, этой красотки, парнем. И постеснялся он своих порочных фантазий именно сегодня. Казалось, она прочитала его мысли и увела своего партнера куда подальше от него.              Послала нейронными волнами предупреждение. Вот и убежал.              Даня поступил по-идиотски. И точно такой же идиот всегда.              Идиот, который накрутил себя на ещё один нервный срыв.              Даниэль вызвал такси и сдриснул с хаты, с такой сильной обидой, что чуть не хныкал. Основания к его истерике были высосаны из пальца, но какова трагедия: осознал полностью тот факт, что Миша занят.              Но если бы Миша хотя бы удосужился намекнуть… А не по-партизански умалчивать.              Почему-то было обиднее, нежели в прошлый раз. Он как-то выкинул это с головы тогда, предотвращая истерический пожар, да и учеба давила, забылось в рутине. А сейчас, полностью один на один, без глаз на себе: он жмурится и чувствует, как хочет рыдать, будто ребенок.              По приезду в квартиру, Данил был зарыт в саморефлексию, осуждая себя и ставя каждое свое действия за вечер под сомнение, да и вообще — все от начала семестра. Он поступил необдуманно и на эмоциях, даже друзей не предупредил. Видите ли, испугался девчонки. А таксист — спасибо за одолжение — не комментировал его состояние и лишь взял деньги за проезд, обильно окинув его безразличным взглядом.              Наверное, Даня выглядел просто тупейше в этом черном балахоне с белой маской и игрушечным ножиком. Какой хороший дядька, что смиловался не подколоть.              Уже в квартире он написал в общую группу «Хуесосы», что он свалил с тусы и его можно не искать. Ответ пришел через минуту, первый от Артема:              «Insulin»       Блять, мог бы и предупредить, мы всю хату перерыли ты скотина       Отсосешь у меня              А вследом написал Бернард:              «F1ladelf1a»       Разве мы его искали?              «Insulin»       Я ЕГО ИСКАЛ!!!!!!              Дальше он выключил телефон, бросив на стол около себя.              И просто смотрел в потолок, лежа на диване в гостиной.              Как хорошо, что родители подарили Дане квартиру, как подарок за окончание гимназии с красным аттестатом. Его семья была средне-высокого класса, а обещание за квартиру не вылезало из его головы все старшие классы. Квартира маленькая, ещё не обустроенная и была взята в ипотеку маминой сестрой. Та уехала в Америку, а мама, понемногу, оплачивала её проценты, вот и к окончанию учебы Данила квартирка появилась в другом городе, в университет которого Даня успешно поступил.              Он не представляет как бы тащился в общежитие с таким лицом, а чтобы ещё и не наткнуться на какого-то препода. Миша, например, жаловался на комендантов около общаги постоянно.              А Данил слушал, смотря как выразительно сменялось лицо Тимофеева. От удивления, к гневу, к счастью, к грусти. Мише бы вести каналы для немых, или поступить на актерское. Такой выразительный и эмоциональный. Живой.              Он бы ходил в театры только ради его выступлений, если бы тот был актером.              Или на балеты. Миша упоминал свой бывший спорт, и что ездил на выступления в оперы.              Даня носил бы огромные букеты в подарок Мише.              Только это бы выглядело как шутка, а не проявление особого внимания.              Посмотрите на Мишу. Разве это тот человек, который захочет в подарок цветы?              Блять, Миша. Опять он думает за Мишу.              Даня застонал в голос, срывая с себя черный балахон и бросая его в коридоре, пока сам шагал в ванную. Там он принял душ, почистил зубы.              А потом завалился в кровать и вырубился, как только коснулся головой подушки.              Сквозь сонное сознание мелькала обида и ревность, но не смотря на неё, была и мысль, удивительно ясная:              Если Миша будет счастлив, тогда и переживать не за что, девушка позаботится о нем, а он о ней.              Смотреть на Мишу, когда тот счастливый — предостаточно для Данила.              ***              Данил не избегал Мишу, просто реже с ним виделся. Сдача экзаменов, домашка — все навалилось на него. Да и должки поднакопились.              Особенно перед Яновичем. Этот мужик с бородой называл его бестолочью чаще, нежели любого филонщика. И, как назло, мужик вел математику.              Времени не было ни написать, ни даже пересечься в универе с Мишей. Стресс помножился на стресс и Даня смахивал на белку в колесе, которая надеется на прекращение собственных мучений, а те, сука, не кончаются.              Впервые он его увидел через полторы недели, когда, в честь того, что смог убедить Яновича на пересдачу, решил погулять по двору, как подарок на свой небольшой праздник. Невзначай, он прошелся около общежития и застал, опять-таки: Мишу и девушку.              На том моменте, который он не должен был заставать. Очень личный момент.              Эта рыжая ткнула первому в грудь и заорала на весь двор:              — Мы расстаемся!              Даня, как раз, вышел из-за угла и удивленно смотрел, как Миша стоял на ступеньках, ведущих к входу общаги, выглядя потерянным и сбитым с толку так же, как и Данил.              Рыжая зарядила ему пощечину и убежала, сверкая пятками вдоль газона.              Михаил постоял так немного, смотря пустым взглядом перед собой, где ранее стояла рыжая, понемногу осознавая произошедшее. Потом повалился задницей прямо на ступеньки, прижимая ладонь к месту удара.              С расстояния не было хорошо видно, но Миша сгорбился, пряча голову между коленей и затрясся.              Ох, сука.              Сука-сука-сука-сука-сука!!!              Эта шлюха!              Данил не помнил как подбежал к Михаилу, да и тот сам его заметил только тогда, когда Даня жарко крикнул сучке вслед:              — Пошла нахуй! — А потом взглянул вниз, на смотрящего на него Мишу, с мокрыми и сверкающими от слез глазами. Огромными от шока.              Ах точно, ты ведь не знаешь, что я знаю и думаешь, что я сейчас закачу скандал за то, что ты не сказал… Не бойся, Мих, я человек не злопамятный. И когда передо мной кто-то, кто переживает душевный раздрай, мне хватит мозгов не доливать бензина в огонь. Как бы не хотелось. А если мне ранее и хотелось, то сейчас совсем расхотелось. Посмотри, ты же весь опухший от слез.              Даня опустился на корточки, чтобы быть на уровне с ним и положил руку на застывшее плечо. Миша весь окаменел, даже не моргая своими карими глазами, будто вместо Дани перед ним был призрак.              — Не плачь, все будет хорошо, — Слабая поддержка, но это максимум, на что он способен. — Она не достойна этого. — Данил плох в этом, признает, но он более умел в «тактильной поддержке». Даниэлю хотелось обнять такого Тимофеева: трясущегося и слабого. Как побитый котенок, с влажными и огромными глазами. Успокоить или отвлечь, хоть как-то. И послать рыжую ещё раз, так, чтобы не было желания погнаться за ней. Но он ведь друг, да и это выглядело бы глупо, не по-дружески и…              Миша сощурился, по щекам покатились слезы и он вдруг сам поддался, прижался лбом плеча Данила, задыхаясь от плача.              Даня аккуратно положил руки на чужую спину, медленно поглаживая. Нужно было затащить Мишу в комнату общежития, там с ним все обсудить, обосрать рыжую и сделать так, чтобы тот больше не плакал.              — Я… Я не думал… — Он хныкнул. — Я… Думал что справлялся… — Зарывшись носом в куртку Дани, Тимофеев засопел: — Я ведь не хочу эт-… — Осекся, вместо этого прорыдал: — Ма-аша-а…              Тот протянул это имя с такой отчаянностью, захлебываясь и глотая слюну.              Злоебучая Мария.              — Ну чего ты, тише, братик, давай пойдем к тебе в комнату и там ты все расскажешь? Да? — Взяв Тимофеева под мышки, Даня продолжил: — Сейчас ноябрь же, заболеешь и не простит тебя Тихова за прогулы.              Тихова была строгой проффесоркой истории на курсе Тимофеева и не прощала никого. Миша много жаловался на нее, а университет называл ее «МИЯ», что расшифровывалось как «Мария Истерическая Язва». Данил шутил по этому поводу и Михаил щедро ржал или кривился при её упоминании.              Сейчас же даже не моргнул.              Захотелось подметить про удивительное совпадение двух сучек с одинаковыми именами, но Даниэль сдержался. Уж от упоминания этой… Машки, тот, возможно, побьется в конвульсиях сильнее. А Даня этого не хочет!              Мишу тащить было не легко, тот не был пушинкой, но и претендовать на рабочий вес Данила не мог. Плелся себе, выслушивая сбивчивый лепет Дани, согласительно шмыгая носом на то, или иное заявление. Дошли они к комнате, конечно, с божьей помощью.              Комнатка с цифрой «196» на втором этаже в конце коридора. Пришлось словить множество заинтересованных взглядов, на которых пришлось отвечать своими. Собственно, от них быстро отворачивались и убегали по своим делам, теряя любопытство.              Открыв дверь ключом, ранее найденным в худи Тимофеева, они завалились внутрь. Ничего примечательного: У Миши была комната на одного, редкое явление в общаге. Стол, шкаф, отдельная ванная, окно.              Закрыв за собой двери, Данил усадил Мишу на кровать и сел возле него,              Далее разговор завязался сам собой: Миха рассказал о Маше, какая она была, и что та подарила ему чайник, и что день рождения Миши был уже запланирован с ней, что хотели сходить в ресторан. И как ему жаль, что они расстались.              Данил выслушал все это, время от времени комментируя.              Картина сложилась очень печальная. Маша наобещала Мише воздушных замков, но самостоятельно их лопнула, начав затирать за какие-то ограничения. Просто вчера, Тимофеев увидел, как какой-то мужик прокомментил её сторис с очевидным флиртом. Ма-сука-ша его лайкнула и скинула гифу с сердечком. Зайдя на профиль мужика, он увидел как Маша обнималась с ним.              Ну, и подавив свои поспешные выводы, Михаил решил спросить на здравую голову, кто и что это за человек. Может. брат или дядя. Машка на этот аккуратный вопрос закатила истерику о том, что Тимофеев её контролирует, держит взаперти и вообще — газлайтер, абьюзер, мудак, спермобак…              Миша так бы и перечислял эпитеты, которые на самом деле являлись антонимами его натуры, пока Даня не положил руку на плечо.              — Ну ты же не такой, — На что Тимофеев расплакался пуще, заслюнявив себе ещё и кофту.              Даня ни за что не уверует даже в одно названное слово, только не в отношении к Мише. Посмотрите на него — он ведь «белый и пушистый». Как такому человеку можно что-то предъявлять?              Он бы побыл с Михаилом ещё, пока не зазвенел таймер, который обозначал скорое начало пар. Даня содрогнулся. Это была финансовая грамотность.              Мать твою за ногу, как, сука, вовремя! — Матерился про себя Ломбарди, выключая будильник и взглянув на Мишу растерянным взглядом, который, лежа на кровати, смотрел на Данила заплаканными глазами так, что ныло в груди от досады.              Он ведь сейчас нуждается в ком-то, будет хныкать тут в одиночестве, и от этого представления Данилу захотелось плакать самому. Но следующая пара от Анастасии Хазовой. Она хоть и добрая, но очень харизматическая женщина, которая не скупилась фантазией на всякого рода наказания своих «подопечных».              Даня уже успел опробовать одно из — заполнять журналы и таскаться за Хазовой по библиотеке, чтобы получить балл повыше. Опыт не из лучших.              — Братик, я честно, туда и обратно, хорошо? — Он чувствовал вину, что покидал Тимофеева, когда тот был таким уязвимым, но тот махнул рукой, оборачиваясь к стене.              — Иди давай, я подожду.              Ломбарди кровно пообещал вернуться и принести пиццу.              Даня сиганул прочь из общаги, попутно заказывая еду и надеясь, что Хазова сегодня в хорошем настроении.              Слава всему святому — женщина была особенно понимающей на этот раз и вручила тест в начале пары, который Даня, впопыхах, сделал и побежал обратно — к курьеру, который должен был подъехать на парковку университета с минуты на минуту.              Он вернулся с двумя коробками пиццы — одной маргаритой и одной сырной — и колой. Он не был уверен во вкусах Миши, но выбирал классику всех классик, а в группу с друзьями написал, что будет занят весь вечер.              Машка хоть и была для Дани сукой, Миша ревел как ребенок из-за нее. А Данил не хотел, чтобы он бился от расставания так горько.              Когда Дане открыли двери — после того, как он хотел выбить ее ногой, подняв на уши весь этаж общежития — Миша захихикал, увидев как Данил балансировал пиццей и колой, умудряясь при этом держать в зубах телефон.              Тимофееву стало лучше после того, как они поговорили о Маше и девушках, уже спокойней об учебе. Пожирать пиццу и запивать колой — лучший рецепт для любой ночевки или тусы!       И лекарство от эмоционального дна.              После они врубили фильм «Ужасающий» на ноутбуке Миши, разложив оставшиеся кусочки маргариты на тарелки и удобно разместившись на кровати, шутили время от времени по поводу фильма и его сомнительной логичности.              Миша заулыбался и тихо фыркал с его шуток. И Дане было так приятно от этого осознания, что Михаил на чуть-чуть забыл о Маше, что он был счастлив. А Даниэль, именно этому причина, просто улыбался во все щи, сидя плечом к плечу с Мишей.              На моменте, когда маньяк привязал девушку и готов был её убить, Данила попросили обернутся, а он обернулся.              Миша был к нему впритык, почти что дышал в ухо, а стоило повернуть голову, как к его губам прикоснулись.              В тот же вечер Тимофеев поцеловал Даню. Поцеловал губами, запачканными сырным соусом, мягко и неуверенно.              Тогда что-то взорвалось внутри Данила, вместо того, чтобы ответить или отстраниться, он сидел в полутьме комнатки, смотря на Мишу не верящими глазами. От ноутбука доносились крики, которые сейчас казались такими далекими и неважными.              О чем вообще был фильм?              Перед тем как отстраниться, Миша легонько коснулся языком губ Дани, от чего в животе завязался тугой узел и Данил невольно облизался.              — Спасибо. — Шепнул Тимофеев, соприкасаясь кончиком носа с ним, пока Даня не решился прильнуть ближе и забрать ещё один поцелуй, все же остановившись в чертовых нанометрах. Ломбарди даже не понимал, что происходит, банальное желание поцеловать повторно затмило разум. Плевать, что будет дальше.              Вот — что такое похоть, которая заставляла изнывать. Он никогда не чувствовал такого сильного возбуждения из-за человека. Да что уж там, он даже сосаться толком не умел! Жизнь, могла бы подкинуть чуть больше опыта к этому моменту?!              И когда эти мягкие губы были в миллиметрах от его, разрывая Даню на куски от нетерпения, Миша тихо произнес, улыбнувшись:              — Что позаботился обо мне сегодня.              Чтобы наклонить голову и поддаться на порыв Даниэля, сокращая расстояние и возвращая свои губы обратно, только теперь приоткрыв их. Сталкиваясь друг с другом влажными языками и цокая зубами.       Попадая в горячую полость ртов, где было до невозможности сладко и свободно. Каждое касание отзывалось тяжестью между ног — медленная пульсация, от которой бедра сжимались вместе.              Даня, откровенно, целоваться не умел, — с парнями тем более, — поэтому захлебывался слюной и стал до невозможности чувствительным, когда чужие руки закрыли его уши, приглушая звук, притягивая ближе и поглаживая большими пальцами румяную кожу на щеках. Данил дергался, задыхался, хватался за плечи Миши жирными от соуса руками, таща на себя. Тот поддался, углубляя поцелуй, при котором они уже не то, что целовались, а занимались чем-то все меньше напоминающим трепетное и неуверенное действие.              Вылизывали друг друга, кусали, вздыхали в унисон. Если минуту назад они боялись коснуться друг друга, то сейчас осмелели и учились «искусству поцелуев» в спешке, жадничая с каждой секундой все больше. Губы Данила целовали куда попало — в краешек губ, нос, подбородок. Дыша Мишей, наслаждаясь и держа его как свою собственность, не давая и шанса на побег.              А Тимофеев не противился. Наоборот — хватал ещё сильнее, так, словно они играли в какое-то ебаное соревнование, кто заберет больше. В моменте, положение перетекло с вертикального в горизонтальное, при котором Миша поддался вниз.              Под спиной заскрипела кровать, едва ли выдерживая вес двух парней. Около головы изогнулся матрас, от того, что Тимофеев уперся в него руками по боку Дани.              Данила трясло от удовольствия и чувств, которые его наполняли. Ему стало так сильно необходимо вмять Мишу в себя, прочувствовать каждой клеточкой, что он забывал о своем дыхании. Когда Тимофеев силой оттащил Даню за загривок, Ломбарди отпихивался, хватая кислород как рыба, выброшенная на берег.              Отдышавшись, он понял, что Миша, который теперь возвышался над ним, стоя на четвереньках и опираясь коленями вплоть к бедрам Ломбарди, начал смеяться, фыркать и гоготать себе под нос.              Выглядел тот, как порнозвезда: с дурным и голодным взглядом, взъерошенными волосами, пунцовыми щеками и раскрытым ртом; смятой, от рук Данила, футболкой, на которой виднелись пятна от жирного соуса.              Даня умрет самым счастливым человеком в мире, если сейчас получит инфаркт.              Ноутбук не сбросили, в общем, чудом.              Миша тоже, отдышавшись, кивнул на лицо Ломбарди:              — У тебя на щеке кетчуп.              Данил стер большим пальцем соус, попутно слизав его с руки и спросил:              — Уже нету? — В ответ Тимофеев засмеялся, качая головой, а Даня, дернув плечом и ухмыльнувшись, потянул Мишу вниз к себе. Ещё один поцелуй никого же не убьет, да? Сейчас губы напротив выглядели такими мокрыми и сочными, что хотелось ещё на чуть-чуть потеряться в них.              Невесомо прикоснувшись самыми подушечками пальцев к чужим щекам, Даниэль уже прикрыл глаза, смотря только на губы напротив. Раскрытые, сочные, такие, сука, мягкие.              — Думаю, тебе надо уйти. — Тимофеев сказал это в упор, так неожиданно, что слова не сразу заимели смысл. Михаил остался на месте, в нескольких сантиметрах от его, Данила, лица.       Придушив все, что только что могло… Или не могло?              — Что? — Уставившись на Мишу, Даня застыл, часто-часто мигая глазами, отстранился.              Ощутив, что руки Данила дрогнули, прерывая прикосновение, Тимофеев сел на кровать, смотря на него спокойным глазами, так, будто он только что не целовал его, тоже запыхиваясь и тоже мыча, а просто гнал настырного ребенка.              Может, он планировал это сказать.              Может, он не хотел заходить дальше одного поцелуя.              Может, это была шутка и то, как на него набросился Даня, со своими слюнями, не входило в его дружеские рамки.              Хотя, о каких «дружеских рамках» может идти речь? Когда Данил планировал по трахаться через рот еще раз?              Блять.              Поднявшись на локтях, он умоляюще посмотрел на каменное лицо Миши, которое выражало ни-хре-на.              — Не подумай плохого, я благодарен за пиццу и за то, что ты уделил мне время, но… — Почесав затылок, начал Тимофеев.              О какой пицце речь? Об этой, что-ли? Которая валялась на полу?              Они только что целовались, так, что у них двоих все лица были в слюне, а Миша намеревался поговорить о пицце?              — Я хочу остаться друзьями. — Продолжил он, после заминки.              Пиздец.              Даня, если честно, уже представил, как они будут праздновать день рождение Тимофеева. Где он будет вместо Машки, и что подарит. И как ещё раз поцелует Мишу.              — Хорошо. — Ответил Данил, спустя вечность, смотря на Тимофеева, который ничуть смущенным не выглядел. Будто ему было легко, будто этот поцелуй ему ничего не значил. Это, кстати, так и было.              Даня тут единственный, кому поцелуй стал временной тахикардией.              Это стоило огромных усилий — не заорать от противоречивых эмоций, которые бурлили в нем, как лава.              Не смотря на это, он встал.              — Но почему ты меня поцеловал? — Не сдержался Даня, уже в куртке, стоя в дверях. Он ничего не говорил, пока собирался и его голос звучал хрипло, выдавая его состояние с потрохами.              Миша неоднозначно хмыкнул и дернул головой.              Ломбарди надеялся, что тот скажет, что это была шутка, но тот сказал:              — Хотел попробовать как это, ты говорил, что тебе без разницы с кем целоваться и что ты Би и… — Миша вздохнул. — Прости пожалуйста, если тебе было неприятно.              Неприятно?! — Задохнулось что-то внутри Дани. — Я никогда не чувствовал такой кайф!              И никогда так резко от него не отходил.              — Понятно. — Поджал губы Данил. — Пока.              И закрыл двери, под ответное «пока».              Он не расплакался.              Миша же был счастлив. Он смеялся и, и… Такого же больше не повторится? Да? Миша же не сделает это вновь. Его интерес угас. А этот поцелуй Даня запрячет глубоко в себе, в кромке своего подсознания, и высовывать не будет. И вообще, он о большем и просить не смог бы! Миша поцеловал его, улыбался из-за него и…              Нет, он все-таки пустил одинокую слезу, когда шел на остановку.              Он его использовал, а Даня его простил, даже не моргнув.              ***              Лучше бы Данил послал тогда Мишу нахер, заблокировал и не возился с этим «хотел попробовать» и «поддержкой» еще три года.              Но сейчас он здесь, в своей машине, которую купил на втором курсе. Родненькая «Субару» пережила и разделила много моментов со своим владельцем, но сейчас же впервые увидит его слезы. Не от горя конечно, а от заебанности. Потому что Данил заебался.              Вырядился в черное поло и в свою любимую серебряную цепочку на посвят, а сейчас сидел и втыкал в руль, раздумывая о том, насколько сильно друзья разозлятся, если он слиняет с вечеринки, даже не попав на нее.              С того времени, когда он увидел Тимофеева, Ломбарди стал совсем другим человеком и сейчас, перспектива встретиться с Мишей и его новой девчушкой вызывала не страх.              А скорее усталость.              От своей влюбленности и ревности. Но ему нравилось быть влюбленным в Михаила. Однако иногда… Зачастую после «ночевки» — Даню крыло. Очень сильно и очень больно.              Ему бы хотелось также быстро находить девушек как Миша, да и он бы нашел, если бы серьезно был в этом заинтересован.              Но стоило ему поговорить с кем-то так, как хотелось говорить исключительно с Мишей, то брало будто тайфун. И сильнее, и больнее. А так, просто зудело на периферии. Почти привычно. Боль сравнивалась с тем, будто вырвали зуб без анестезии, вместе с нервными окончаниями и оставили кровоточить.              Но все же он пытался. Пытался и пытался, надеялся найти в каком-то лице что-то такое, что заставило бы забыться так же, как он забывался с Мишей.              Вайва была единственной масштабной связью за весь универ: она его понимала, ходила вместе в спортзал, они разделяли интересы и взгляды.       В постели была дикая и гибкая, как кошка — мечта, а не девушка.              А расстались из-за Дани и его фиксации на Тимофееве. И того, что Вайва истеричка. Очень не по-хорошему истеричка. Она орала не из-за того, что ей больно, а того, что у нее комплекс такой. Если не поорать две минуты, то считай, жизнь прожита зря. Срочно нужно наверстать упущенное! В двойной дозе!              И, каким бы Даниэль не был спокойным, понимающим и… Мише-зависимым.       Вайва действовала на «я так чувствую», а Данил упертый, если ему не доказать свою точку зрения достойно. Они не жили в гармонии, а скорее дрались друг с другом, своими все-таки, нередкими расхождениями в принципах. Как бы много они не разговаривали друг о друге, ставили границы, просили «так не делать» и помнили все «мне не комфортно», пара у них складывалась не самая лучшая, а особенно, когда они были закрыты в четырех стенах: грызлись как бешеные.              На третьем месяце отношений он понял, что подстраивается под Вайву, а та под него, поэтому они решили расстаться, во имя самих же себя.              Ему бы человека, как Миша — доброго, размеренного. Чтобы этому человеку понравился и Данил, а у Дани есть свои достоинства, за которые его можно любить:              Он хорошо справляется с учебой, следит за собой и своим телом, подрабатывает в магазине одежды, готовит вполне вкусно, вырос в приличной семье и имеет цели, которых он активно добивается. Ещё он объективно привлекательный (судя по многозначительным комплиментам в свою сторону).              Целиком — вылитый итальянец, пошел в отца.              Отец у него строгий. Хоть тот и был постоянно в командировках, это не мешало Виктору влиять на сына. Мама была более занята его сестрой. Но также не скупилась на внимание и воспитание, манеры у него при себе еще с детства.              Есть, конечно, одно «но» — любит до посинения и долго, так, что мучается в своем борще чувств. Когда-то влюбился в девочку с первого класса, и даже когда она перевелась через месяц после окончание второго, он влюбленно вздыхал при ее упоминании еще год.       И еще тупой, местами и не всегда, но тупой. Импульсивный, эмоциональный и ноет, как пятилетка, почти что качаясь на полу в приступе истерики. Редко, но метко.              И у него зрение как у слепого, с шестого по девятый класс он ходил в очках, уродливых таких, и с толстой оправой, только позже, родители купили ему линзы. Ещё у него были кривые зубы, из-за чего он еще и носил брекеты. Он был худым и самым низким среди всего класса, да и не то, чтобы очень общительным. Только в десятом, вымахал под метр восемьдесят и, сняв брекеты с очками, начал походить наподобие красавчика.              К тому времени у него насобиралось комплексов вагон и цепь с тележек. И, как вишенка на торте, социофобия! Даня не знает, как Кай разглядел в нем друга, когда они соседствовали горшками в садике, но именно из-за него Данил не стал окончательным изгоем. Так, фрик на пол ставки.              Потом Даню перевели в гимназию, там детей жестоких тоже найдешь, на все вкусы и предпочтения, но его не трогали. На удивление. Ладно в школе, там был Кай, а тот, со своей харизмой, мог спокойно командовать солидной шайкой хулиганов. А Дане не доставалось по очевидным причинам. Данил даже думал о том, что если бы в садике, когда он не был таким заядлым анти-социалом, не подружился с Каем — тот бы тоже его чмырил. Но все обошлось так, как обошлось и теперь Кай чмырит его по поводу того, что он не может найти себе нормальную парочку, ибо сейчас-то ему делают комплименты и зовут на свидания, а Даня или отупел, или старательно их игнорит.              В действительности, он бы на них отвечал, если бы из-за влюбленности не чувствовал себя как тот же мальчик, который едва окончил седьмой класс и запал явно на человека, не его полета, с которым замутить шанс равен к нуль целых и одной миллионной шанса.              Ещё чуточку таких раздумий, и он возненавидит посвят, универ и себя в придачу.              Хотелось ненавидеть Михаила, но не получалось. О нем было приятно думать, проводить с ним время и целоваться. И трахаться. Потому что Миша трахался отменно. И выглядел отменно. И говорил идеально. Так, как Даниэлю нравилось. Сто один пункт из ста!              Дане мазохистически нравилось его любить.              И Данил ненавидит то, что он так думает о нем. И что не может избавиться от этих мыслей.              Если бы он оторвал тогда Тимофеева от своего сердца, на первом курсе… Да, было бы больно, — было бы невыносимо, — но сейчас он бы не мучился так от этого. Тогда это сровнялось к снятию пластыря с свежей раны, а сейчас, как уже сгнившая часть руки, которую если и резать — то даже анестезия не поможет.              Из-за этого ему страшно оставаться на посвятах, вечеринках в честь праздников или пьянок в конце сессии.              А все потому, что ему все еще неприятно видеть Мишу, когда тот обнимается с девушкой. Вы спросите, зачем Данил смотрит тогда? Разве вечеринка вмещает в себя только Тимофеева и его девушку?              Даня ответит «нет». Просто Даня зациклился. Не мог не смотреть на него и не искать взглядом.              Сегодня он решится поговорить с очередной девушкой Миши впервые. Только потому, что ему хочется увидеть реакцию Тимофеева. Ведь тот никогда не замечал Данила, когда был на вечеринках и в отношениях. Удивительно, как ему удавалось сторониться Ломбарди: в универе, в общаге, да даже в переписке.              Даниэль видел издалека, как он мурлыкает с ними. И все выходило так по-аномальному, что вот, подойди к нему, стоит живой, смеется, говорит что-то томно девушкам. Только решись. А когда Даня решался, то тот испарялся как ебучий Гарри Поттер.              Теперь он мяться не будет, как только увидит — сразу за жопу схватит.              Он, на самом то деле, долго раздумывал об этом моменте, какие слова подобрать, как выглядеть, с какой интонацией выговорить? И решил пустить все по течению. Нельзя ведь убить человека за «привет», да?              Как он, Мишенька, переживет то, что его девчонка встретится с тем, что произойдет после нее? Застать врасплох, заставить отреагировать, постоянно спокойного человека.              Тимофееву ведь всегда в падлу поговорить об этом и отложить эту тему «после ночевки», чтобы затрахать Данила и тот забудет о неприятной теме как миленький. А на утро быстренько убежит, позабыв об обещанном.              « — О чем таком дурном Даня хотел порассуждать? Лучше ведь потрахаться!»              Он так, конечно, никогда не говорил, но Миша очень умело увиливал от темы и подбирал слова. По дипломатичному даже.              А когда встретятся, с глазу на глаз и его девушкой, скажет, что Даня обознался? Притворится, что Данил не позволял себя трахать, когда тот хныкал из-за своих девочек? Или поприветствуется и прикинется друзьями?              Но и одновременно с этим ему становилось до ужаса страшно, что Миша все-таки выберет что-то из первых двух вариантов, что Даня ошибся и что Тимофеев его не знает.              До усрачки, он почти воет от этого представления.              «Прости, чувак, ты обознался». А смотреть как будет? А говорить каким тоном? Это ведь Миша. А он Даня. И Михаилу не может отрубить память на три последних года, чтобы не помнить, кто такой для него Даниэль, когда он расстается.              А девушка как посмотрит на Данила? С заинтересованностью? Осуждением? Или ей будет все равно? Дане, если честно, тоже на нее все равно.              И он не хочет мучиться с этой лабудой еще год.              Поэтому заводит свою крошку и выезжает на дорогу. По пути забирает Акиру. Бернарде должен был приехать сам, а Артем с Каем жили вместе в общаге.              Двое последних пришли позднее всех, как раз к тому времени, когда посвят начал оживать.              Миши видно не было, ни в конференц-зале, где был конкурс на отжимания. Ни в классах, в которых или спивались, под предлогом челленджа, или танцевали, затащив в комнаты гирлянды, светодиоды и даже прикрепив к люстре диско-шар, ни в туалете, в который как зайдешь… Так и выйдешь.              Прошло полчаса. Час. Отметка его нахождения на посвяте переходила черту его прошлого рекорда:              Один час и двадцать одна минута.              А Миша являлся на посвяты довольно рано, чуть ли не самым первым.              Разглядывая танцующую толпу, Даниэль был зарыт в мысли и теории, где Миша может быть, до момента, пока его не окликнули:              — Хей, — Даня содрогнулся, когда его дернули за плечо. Ему почему-то захотелось верить, что это был Миша, но конечно же нет. Это был Бернард, в своем безразмерном черном худи и свободных штанах. Выглядел тот обеспокоенным. — Ты как?              — А? — Данил нахмурился, смотря на встревоженное лицо Бернарда с непониманием, а взглянув за плечо парня, он увидел Кая и Артема, которые тоже смотрели на него и увидев его взгляд, вопросительно кивнули, одновременно.              Как две матрешки, Господи. Только одна бородатая и ниже на голову, а вторая шпала такая, что выше Дани на несколько сантиметров и ходит в полу-прозрачных рубашках с цепочками.              — Что такое? — Насторожился Даниэль.              — Дань, если тебе неприятно находиться тут, то все поймут. — Убрав руку с плеча, уверял его друг.       Вот это да — ни привета, ни минета.              — А с какого фига мне неприятно? — Данил теперь выглядел возмущенным, полностью оборачиваясь к Бернарду.              — Ты стоишь так, будто тебя тут привязали, даже с нами не разговариваешь. — Возмутился в ответ Бернард, нахмурившись. Потом наклонился, вздыхая сквозь нос, громко прошептав ему в лицо: — Кай переживает. Артем тоже.              — Нет, с чего вы взяли, что мне тут неприятно находиться, просто я… — «…ищу Мишу» звучало нагло даже в мыслях и Даня вздохнул. — Я немного занят.              Бернард кивнул и указал рукой за свое плечо:              — Тогда иди к нам, если хочешь. — Тот улыбнулся напоследок и, развернувшись на пятках, потопал к компании. — Только говори сразу же, когда захочешь уйти.              Даня посмотрел напоследок в толпу, просканировав всех присутствующих. Потом поплелся следом за Бернарделиусом.              Через время к ним присоединился Акира, отошедший в уборную. Тот, разделяя молчаливую компанию с Данилом, наблюдал за тем, как Артем грызся с Каем за какой-то пунш. Бернард выступал нейтральной стороной, которую время от времени спрашивали о мнении той, или иной вещи. А тот тешился от предоставившегося театра — как набычились Кай с Артемом, готовые наброситься друг на друга с кулаками.              Кай вообще крутой, в том, как мог сохранять лицо, уверенно втирая за то, что пунш на этом посвяте — моча. И Артем классный, который яростно отстаивал тот напиток из-за того, что готовила эту — Даня согласится с Каем — дрянь его напарница по гимнастике.              И Акира, время от времени хмыкающий и переглядывающийся с Данилом насмешливыми взглядами, когда Кай выдавал очень сомнительные аргументы, на которые Артем велся, как первоклассник.              Парни были классными. С ними круто проводить время, общаться.              Как раз, когда ссора должна была перейти со словесного на физическое доказательство и пришлось бы вмешиваться — Данил оглянулся в последний раз на толпу танцующих студентов и его лицо поменялось: с легкой улыбки на нахмуренную гримасу — заметив среди толпы мигающего света высокого парня, с подозрительно похожим профилем.              Даня ничего не сказал, но парни притихли, посмотрев в сторону, куда уставился Даниэль.              Первым выругался Кай, оглянувшись на застывшего Ломбарди, сразу же разложив все по полочкам: от странного поведения, к тому, почему его глаза так расширились.              — Данил… — Начал тот, хотел было что-то спросить, но его прервали:              — Нет, ну че за хуйня! — Воскликнул Артем, приглушенный музыкой. — Сложно ему было на одну вечеринку не пойти?!              — Артем! — Шикнул на него Бернард.              Даня, если честно, забыл за Мишу. Подчистую. И свой план. И за свои чувства. С парнями было до одури весело, поэтому он решил…              Он решил сделать это быстро, чтобы быстрее вернуться. Ультиматум. Если будет все плохо — есть друзья. Если все будет хорошо — все будет хорошо. И есть друзья, ну, чтобы отметить возможную удачу.              Есть два исхода: Миша притворится, что он Данила знать не знает. Миша скажет «привет». А если есть третий — свалить, пока друзья не узнали или, пока не подтвердили свои догадки, то его прямо сейчас не станет, так как Даня говорит:              — Я пойду… — Отлипая бедрами от стены, сказал Данил, не сводя глаз с Миши.              — Ну бля-а, — Прохныкал Артем. — Не уходи, пожалуйста. Давай мы тебя спрячем?              — К нему. — Уточнив, Даня перевел взгляд, ранее устремленный на Тимофеева, на друзей, которые застыли, как один.              — К нему пойдешь? — Переспросил Акира, ранее стоящий около Данила, опираясь поясницей в диван, — который забрала себе их компания, — а теперь выпрямившийся, как струна.              — Я должен с ним… Поговорить.              — Он же с девушкой приперся, вроде… Вон стоит. — Указавший рукой в сторону Бернард мог только удивленно хлопать глазами.              — Я знаю, поэтому я пойду к нему и поговорю. — Настоял Данил, скорее уверяя себя, а не оповещая друзей.              Спустя мгновение, Артем воскликнул:              — Ну наконец-то яйца отросли! Давай, бро! — Артем улыбнулся, подняв руку и сжав ее в кулаке.              Это, на удивление, вдохновило Даню, улыбнувшись в ответ, тот бросил:              — Я быстро!              В спину его нагоняли и другие поддерживающие реплики, на которые он улыбался, как дурак, окрыленный этими словами.              Уже проходя сквозь толпу, он вдруг начал вспоминать, почему так боялся вообще появляться на посвяте.              Потому-что это был не какой-то парень, а Миша.              Все еще добрый, все еще милый и спокойный. Но что-то поджималось, когда он протискивался между движущимися телами, приближаясь к цели. Будто увидь его Тимофеев — он достанет пистолет. От части так и есть, в его боевом ассортименте всегда были его «расчленяющие душу» глаза.              Но сейчас возвращаться ни с чем было бы тупо. За ним наблюдают его друзья и это в какой-то мере расслабляло, как если бы от Миши нужно было опасаться, но кого здесь надо опасаться? Даню, разве что, у которого крыша подтекает настолько, что она могла повлиять на другие повадки в его жизни. И даже через страх, Данил…       «Мужик сказал, мужик сделал». Прямой курс на Михаила, нуль против, все за.              Уже в нескольких метрах музыка начала бить в ушах сильнее, а столкновение тел сопровождалось очень острым ощущением от прикосновения, ровняющимися к почти болезненным. Он даже перестал дышать, смотря в затылок Тимофеева.              Около него была девушка: миниатюрная, может, метр пятьдесят, с ярко-синим каре. Она была одета в красный топ на бретельках и мешковатых джинсах. Между ее лопаток расположилась рука Миши. Они вместе разговаривали и смеялись, так, что сомнений не оставалось, кем приходилась эта мадмуазель Михаилу.              Крашеных девушек в этом университете Даня мог пересчитать на пальцах одной руки, а если крашенных в синий, то совсем не назовет. Неужели первокурсницу успел охмурить? Или запросил подружку не из универа?              Они смотрели в противоположную сторону от Данила, что дало ему фору набраться смелости и расслабиться.              Хотя, по критериям его психического напряжения, он готов был упасть в обморок.              Когда он поднял руку, желая прикоснуться плеча Миши, все вокруг замедлилось, как в слоу-мо. Даня сглотнул и положил руку на плечо.              Прошла одна миллисекунда, две, три. Две секунды. Когда Михаил оглянулся на руку и обернулся, смотря своими глазищами, он сразу же узнал Ломбарди и уставился на него удивленным взглядом.              Пока ничего не говорит, пока не отстраняется. Плюсик на хорошую концовку.              Вместе с ним обернулась и девушка Тимофеева. У нее были светло-голубые глаза, почти сливающиеся с белком глаз за стеклами очков, только зрачки, как две бусины.              — Привет, Миш. — Махнул рукой Даня, пытаясь казаться невозмутимым, хоть у него все свело судорогой внутри. Что же он скажет? Скажет «привет»? Проигнорирует?              Раскрыв рот, Тимофеев замялся. Ему стыдно? Смущается?              Девушка около него поправила свои очки, щурясь и всматриваясь в лицо Данила, будто пыталась разглядеть что-то у него на лице.       Это было до невозможности тупо, но у него уже дернулся глаз из-за ее внимания.              Что тебе от меня нужно? — Почти скривил губы Данил, бросив на нее косой взгляд. Ну, он вел себя вежливо с теми, кто хотя бы никак не связан с его жизнью. Хотя она тоже с ней не связана, но… Ему легче притвориться, что ее не существует.              — Прив… — Начал Миша.              — Так это ж Даня! — Воскликнула девушка.              На нее оглянулись и Даниэль и Михаил, одновременно удивленно уставляясь на ее низкую фигуру. Та не смутилась, а лишь взяла Мишу под локоть, тряся Тимофеева и громко спрашивая:              — Это ж тот парень за которого ты говорил, да? Который… Ломбарди же? Ты мне еще его фотки показывал! — Миша в ответ начал мямлить, отвечая что-то нечленораздельное, но та перебила его, смотря на Данила во все глаза: — Миша про тебя много рассказывал!              Он про меня рассказывал?              — Также он говорил, что ты ему помогал с математикой!              Он рассказывал, что я ему помогал с математикой?              — И что ты хороший парень!              Что…              — И на бизнесмена учишься. Алло, бизнес-бизнес, да? — Девушка засмеялась, не обращая внимания на то, что на ее шутку никто не отреагировал. Даня даже не заметил, как у него открылся рот от удивления.              за…              — А, кстати, меня Наташа зовут, извини, что сразу не представилась. — Отсмеявшись, поправилась девушка.              нахер?!              — Ну шьтошь, Дань, будем знакомы? — Протянув свою маленькую ладонь, Наталья лучезарно улыбнулась.              Он знакомился с девушкой своего объекта воздыханий. К чему это отнести? Эрорр, блять, ошибка системы, Please, reload the computer Please, reload the computer…              Что делать?! — Истеричным голосом пронеслось в голове, почти не слышимо из-за музыки, которая уже басила в голове.              Данил, как загипнотизированный, протянул свою, некрепко пожимая. Смотрел он теперь на Мишу огромными глазами, а тот, медленно обернувшись к Данилу, застыл под его взглядом, как лисица.              — Ого, какие крутые у тебя кольца! Особенно это, — Указав пальцем на серебряное кольцо, на котором была изображена змея, Натаха воскликнула: — Тоже такое хочу! Где покупал?              — Мне подарили… — Пробормотал Данил еле слышно, Наташа, на удивление, услышала его ответ.              — Вау, они очень красивые! Миша, ты не говорил, что Даня еще и кольца носит!              — Да я… — Очнувшись, Миша, с пылающими щеками, почесал затылок. — Не думал, что это важно.              — Еще как важно! Я кольца обожаю, забыл? Блин, классно, что мы познакомились. А сам где покупаешь?              — В торговом центре на набережной… Второй этаж.              — Класс, обязательно зайду туда! Спасибо, Дань. — Отпустив руку, девушка опять красочно улыбнулась. Наташа излучала от себя такое количество позитива и энергии, что Данила это слепило. Не удивительно, что это девушка Миши. Подходила, по всем критериям, блять.              Собственно, это тоже не удивительно, что Миша плакал после расставания, если его девушки были такие же, как Наташа. Кроме Маши. А за другими как-то и не припомнится особых ред флагов.              — Я… Э… — Миша засмущался ещё больше. — Не ожидал тебя здесь увидеть.              Данил сглотнул.              — Ничего, я-… Т- тоже. — Поджав губы, он смерил взглядом пылающее лицо Миши и особенно сильный румянец на щеках, который сложно было заметить в постоянно мигающих лампах. Даня опустил плечи.              Тот умилительно смущался, имел умилительную мимику и самое доброе лицо в мире.              — Ну, тогда я пойду, — Посмотрев на Натаху, та ему замахала рукой. — Пока.              — Пока…              — Давай! Надеюсь, скоро увидимся!              Пробираясь сквозь толпу, назад к парням, Данил чувствовал пустоту в груди. А подойдя впритык, Кай, увидев его блеклое лицо, сразу же учуяв неладное, спросил:              — Все норм?              Плюхнувшись на диван около заинтересованного Артема, Даня посмотрел на свою руку, которая недавно сжимала ладонь Натахи.              — Не говори, что он сказал тебе, что не знает тебя. — Заглянув в лицо Данилу, расспрашивал Артем. Ломбарди тоже так прикидывал.              Оказывается, третий вариант все-таки был — С какой-то тягой в груди, едва усмехнулся Даня.              — Наоборот. — Хмыкнул Данил.              — Что тогда? — Застыл Бернард, готовясь услышать тираду, но Даниэль только сказал:              — Меня знает его девушка. — Данил нахмурился, будто сам только что полностью осознал этот факт.              — А ты ее знаешь? — Уточнил Кай.              — Нет. — Даниэль нахмурился сильнее.              — Тогда откуда она знает? — Вскинул брови Акира, тот хоть и не выглядел шибко заинтересованным, но все же поддался ближе.              — От Миши, — Самыми губами промямлил Даня, голосом мертвеца и раскрывая глаза. — Он ей про меня рассказывал.              Настала гробовая тишина, а на диванчике, где его друзья расселись — звуковые волны с колонок блокировались от психологического напряжения и шока. Пока остальная часть корпуса разилась от громкой музыки, разговоров, смеха, эти звуки едва можно было услышать здесь, на этом ебаном диване.              — Ахуеть. — Подытожил Кай.              — Ахуеть. — Кивнули остальные парни.              Артем нервно захихикал:              — Он типа всем своим девушкам рассказывал, что у него есть друг, с которым он ебется или…              — Блять, Артем. — Застонал Данил, потирая глаза.              — Не, ну, а хули-то?!              ***              После вечеринки он ворочался пол ночи.              Натаха знала о нем? Миша много рассказывал о Даниле?              «Миша про тебя много рассказывал!» — Наталья выглядела тогда очень вдохновленной.              Но чувство, которое теплилось в груди пульсирующим комком было не из-за того, что Миша рассказывал кому-то о Дане.              А из-за того, что он вообще думал о нем. Вспоминал и, кажись, отзывался о нем положительно.              Тогда почему, блять, все стало сложнее?              Миша сторонился Данила, пока сам направо и налево рассказывал о Дане как о «хорошем парне», а сам вспоминал о «хорошем парне» только тогда, когда его кинула девушка, и ему было необходимо поплакаться о плечо? И потрахаться?              И зачем о нем, Даниэле, вообще заикаться, если его только трахали? Свою карму залатать?              Миша хороший парень, который всегда поможет, всегда обсудит что-то, слегка нелогичный, но в целом — мировой мужик. Профессора хоть и были к нему строгими, но одногруппники любили его. Даниэль слышал, что говорили про Мишу: если есть проблема — можно смело идти к Тимофееву.              Как смешно, что когда у Тимофеева были проблемы, об этом знал только Данил. Миша же был не заинтересован в проблемах Данила. Его больше волновали проблемы других… Но, в целом, логично. Даниэль же физическое удовольствие по вызову, так еще и эмоциональная поддержка. Бесплатная. Просто феерический проститут.              Ну вот зачем Натаха рассказала об этом Дане? Вот зачем? Его теперь выворачивает наизнанку от того, что в этой ситуации слишком много недосказанности. Но вот зачем ему эта информация? Он любил Мишу, тихо, с обожанием, не смотря ни на что. Эти недосказанности скорее были бы для галочки, нежели реально нужными сведениями. Может, это являлось некой подпиткой собственной симпатии. Потому что ему хотелось прикрыть глаза и четко представить, какими они были бы любовниками.              Любимый-Дане было бы приятно знать, что Любимый-Миша хвалился им своим друзьям.              Но не Дане, которого расхваливал Миша. Потому что в первом случае причина была и ежу ясна, а во втором…              Хотелось ли знать причину Данилу?              Хотелось. Но не настолько сильно, чтобы спросить напрямую. Да и вообще, Даню не столь сильно беспокоили эти пробелы, чтобы с пристрастием устроить Мише допрос.              Пусть будет так, как есть.              И, все же, переступив через собственное желание, он поставил себе условие:              Если ничего не изменится в их встречах, и Миша опять придет со своими соплями, то на последующее утро он ясно даст понять — лавочка постоянного «восстановления» прикрылась. Хочет тот этого, или нет.              Просто, понимаете… Данил не может не попрощаться с Мишей. Хотя бы в интимном плане.              Он выучил того наизусть за три года. Мог бы нарисовать карту спины Тимофеева с закрытыми глазами и назвать все его чувствительные места, даже если бы его разбудили посреди ночи и приставили нож к горлу.              Например, у него есть родинка на груди, в которую, если чмокнуть, Миша раскраснеется. Ещё чувствительней у него живот — не смотря на отчетливые границы дозволенного в их «ночевках», Данилу удавалось бегло провести руками по прессу и Тимофеев покрывался мурашками. Еще, Мише нравилось вытаскивать член, а не толкать внутрь, и после секса его невозможно заставить пойти в душ помыться, и сколько ночевок бы не прошло — он все такой же вредный. После секса вредный в целом — ему дай момент и он уже сопит в подушку.              Не то, что бы Даня был особо против потной кровати — с условием, что провонял ее исключительно Миша — но он пока не готов отдаваться иллюзиям «любовников» полностью. Нужно же в чем-то себя ограничивать, для шаткого умиротворения психики. Тогда и живется легче: когда ночь прошла не как у партнеров, а как у «друзей» — насколько бы глупо это не звучало.              А спокойно спать в кровати, пахнущей сексом, ему дается чрезвычайно трудно — хочется обнять Мишу, как любовника, чмокнуть в лоб, как любовника и заласкать к всхлипам, как любовника. Данил знает, как это сделать лучше всех: где надавить, чтобы выгнулся в ответ; где щекотно провести до озноба; где влажно поцеловать, а где прикусить и выбить нервный выдох.              Но он же ни-друг, ни-парень, ни-хоть-что-то-стоящее, — мать твою, — для Миши.              Вот поэтому он решает побаловать себя в последний, самый томный, самый больной и самый желанный раз.              Он, пока еще его не пережил, но уже представляет ту боль, когда будет смотреть последний раз на сонного Мишу в своей кровати. И то, с каким усилием приготовит завтрак — блины или омлет. Тимофееву нравится и то, и другое с чаем, мятным. Даня тоже его заварит и добавит одну ложку сахара, специально купленного своему особенному гостю. И последнюю сладость в его квартире можно будет смело выбросить.              ***              Был вечер среды. Пары прошли спокойно, одну позволил себе прогулять. День шикарный. Середина октября, как никак, самый спокойный учебный месяц.              В сентябрь, еще не освоившись, бегаешь туда-сюда, как ошпаренный, пытаясь уловить то-ли препода, то-ли возможность сделать полноценный вдох. Ноябрь такой же, только из-за сессии.              А октябрь самый топ: меньше работы, так как заданий нету; уже сроднившись с универом, ты не бродишь по коридорам учебного заведения, как придурок, а просто идешь к знакомым аудиториям. Ну и по погоде шик: нет летней жары, но солнце все так же продолжает греть.              Сегодня утром он успел пробежаться вокруг комплекса в котором жил, захватить кофе, пока ехал в универ и даже заправиться. Да и подработка была легчайшей — было мало людей и, когда до конца рабочего дня оставался всего час, пришел босс и отпустил всех тех, кто был таким же, как Данил, — подрабатывающим, — оставил постоянщиков на какой-то праздник.              Даня не вслушивался на какой, а лишь кивнул на прощание и, сверкая пятками, убежал вниз к парковке.              День вполне реально мог стать лучшим за год.              И он точно не мог испортиться когда Ломбарди включил свою запылившуюся плойку, осознав, что на игры остались силы и время. В пяти словах, Данил был рад, как слон. Казалось, что более идеального вечера быть не могло.              Но вот, еб-твою-мать-блять, оказывается, ему для полного счастья не хватило еще одной детали!              Зазвонил телефон и, взглянув на входящий вызов, расслабленность разбилась к хуям.              Звонок на телефон мог быть от кого угодно! От кого угодно! И настроение Дани не рухнуло бы в тот же миг. Ну и вот — последний вечер, последний чай, последний секс: финита ля комедия. Не так уж плохо, просто Даниэль не успел собраться с силами, чтобы решиться.              Дождался третьего повтора рингтона, пытаясь подготовить себя хотя бы психологически и взял негнущимися пальцами телефон:              — Алло? — Силой сдержав вздох, спросил Данил.              — Привет, — Ответил, на удивление, спокойный голос. Не зареванный, не дрожащий. Театралку разыгрывает, что-ли? Перед Даней?! Миша, не стоит притворяться. Всхлипни хотя бы для приветствия! — Как ты?              — Нормально, а ты? — На автомате ответил Даниэль, ставя игру на паузу.              — Так же. — Буднично ответил Тимофеев и замолк.              — Ты что-то хотел? — Насторожено спросил Ломбарди, выпрямляясь. Мише надо же что-то, если он позвонил. Не мог же он с ни с того ни с сего…              — Занят сегодня?              — Нет.              — Можно я приду в гости?              Данил высоко поднял брови и открыл рот в замешательстве, потом закрыл. Это что? Какая-то новая тактика? За все три года один сценарий, а тут что-то новенькое? Интерес зарождался, как маленький огонек.              — Приходи. — Сконфужено согласился Даня. А почему бы, собственно, и нет?              — Тогда я буду на месте через полчаса. Хорошо?              — Хорошо.              — Вот и замечательно. — Послышался сброс звонка, а Данил все втыкал в экран телевизора, переваривая информацию.              И случилось все слишком неожиданно и быстро: вот Даня сидит на диване, с раскрытым ртом, а вот ему уже стучат в двери.              Миша, что? У него под подъездом тусовался, что так быстро пришел?              Или это время пролетело так молниеносно?              Очевидно, Данил подавно не был готов к визиту, даже не убрал контроллер с дивана и не свернул игру, в которую толком и не сыграл. И не сыграет. Ну, что же, родная, любимая консоль, до встречи через столетие!              Открывая входные двери, Даня готов увидеть, что угодно и кого угодно. Но не спокойного Мишу, который спокойно говорит «привет» и который спокойно разувается. Спокойно смотря, при этом спокойно шагая и спокойно ложа рюкзак в прихожей, входя в ванную и выходя с нее. И тоже спокойно.              Что же с ним стало?!              Новый вид истерики? Или затишье перед бурей?              Данил проглатывает комок в глотке и с натугой натягивает маску дурачка:              — А чего ты так неожиданно? Я бы приготовился. — Такое невинное предложение в их с Мишей ситуацией имеет самый очевидный контекст.              — Да не надо, — Отмахнулся Миша. — Я не за этим.              Даниэль бы приподнял брови в насмешке, если бы не был настолько сильно встревожен.              Как бы намекнуть, чтобы Тимофеев поскорее раскрыл секрет причины, почему он явился к Дане. И даже не плачет. Ломбарди, честное-пречестное, уже готов рвать на себе волосы от замешательства! Так и к обиде недалеко.              Войдя в гостиную, Миша застывает, утыкаясь в точку. Данил, проследив траекторию чужого взгляда, понимает, что Миша уставился на телевизор. В котором все еще была открыта игра, издающая спокойный звук меню. Потом Тимофеев переводит взгляд на контроллер, супиться, оборачивается и одними только глазами задает вопрос.              А какой, Даня не смыкает и растерянно уставляется в ответ.              — Ты играешь в Майнкрафт? — Соизволив спросить словами через рот, интересуется Миша.              — Да.              — Круто.              Когда тишина затягивается, Данил говорит первое пришедшее в голову:              — Ты тоже играешь в Майнкрафт?              — Играл.              — Вау, — Удивленно восклицает Даня. Вот это признание: Миша и Майнкрафт! — Очень нравилось?              Миша кивает и опять смотрит в телевизор.              — Я не знал, что у тебя приставка.              — Ты и не спрашивал, — Парирует Данил, а потом говорит, особо не надеясь: — У меня есть второй джойстик.              Предложение на поверхности, тупейшее и выданное с такой отчаянной надеждой, что обхохочешься.              Была бы его воля, Даниэль бы рассмеялся себе же в лицо. Представить только эту комедию! Миша и Данил играют в…              Не успевая додумать фантазию, Тимофеев разворачивается и смотрит уже на Даню. Выжидает секунду, чтобы опять кивнуть и усесться за диван.              Вот и «комедия».              ***              — Я джойстик два раза в жизни держал! — Возмущается Миша, толкая рукой Даню в плечо, пока тот бессовестно хихикал.              Приношу, Тимофеев, свои искренние извинения! В такой ситуации, не поржать — криминал!              — Это не отменяет того факта, что ты криворукий. — Сквозь смех, уверяет второго Даня, за что получает подзатыльник и смеется сильнее.              — Я не играл в Майнкрафт с четырнадцати! Я-… Я вообще не играл с четырнадцати!              — Как… Как можно умереть от курицы! Курицы!!!              — Она просто стояла на пути и столкнула меня!              — Боже-е… — Потирая переносицу, качает головой Данил. — Ты безнадежен.              — Да и иди ты нахер, — Беззлобно фыркает Миша, перерождаясь на месте спавна. — И знаешь, что?              — Что? — Довольно лыбясь, спросил Даня, уже полностью отсмеявшись, но все же звуча по-противному удовлетворенным. Ожидал услышать оскорбление, но вместо этого получает:              — У тебя есть печенье?              Данил хмурится.              — Или булочка?              И переглядывается с экрана на Мишу. У него были поджаты губы и смотрел он с такой обнаженностью, что Данил застопорился с ответом.              — Ну, хотя бы фрукты?              — Нету. — Под расстроенным взглядом Тимофеева, в груди нещадно заныло.              — Сладкого хочу. — Вздыхает Миша.              Тимофеев ерзает на диване и оставляет джойстик в покое. Не уж-то так сильно хочет сладкого? Был бы на месте кто-то с друзей, он бы с удовольствием пошутил о «леденце» в штанах, но с Мишей такой номер казался не то, что тупым — смертельным.              — А мука есть?              Даня кивает головой, ну внутренне напрягается — Что ты хочешь натворить с бедной мукой?              — Давай печенье приготовим? У тебя же сахар должен быть? — На этот раз разочаровывать Мишу не приходится.              Как раз из-за него сахар и есть. Чертов Карлсон-Михаил, только за варенье еще не спросил.              Приготовка теста занимает минуты, при которых на кухни бегал Данил, а не Миша. Тот, как раз таки, молчаливо наблюдал за копошением Дани. Что же, он не против, тем более печенье он готовил не впервые и сомнительного рода «помощник» только бы мешался под рукой.              Когда дело дошло к форме печенья, Миша спохватился и сам слепил печеньки, с детским восторгом вылепливая из песочного теста всевозможные формы, которые придут тому на ум — от кривоватого члена к эталонному кругу, пока Даниэль разогревал духовку и готовил пергамент.              Когда печенье кладется на противень, Данил чувствует себя самым счастливым человеком в мире.              Он бы никогда не подумал, что будет готовить печенья с Мишей.              Но вот, в духовке румянится горе-сладость и Миша, вполне реальный, стоит, наблюдая через окно духовки, как тесто поднимается. Но не минует и секунды как Миша спохватывается:              — Чай! — Вопит парень, бесстыдно влезая к дверцам шкафа, где находится любимый чай Миши, стандартная мята. Тимофеев знает где и что расположено на кухне Ломбарди и то, какого рода чувства это вызывает, Данил предпочитает проигнорировать. Парень вдруг погрустнел, разворачиваясь и показывая найденную коробку: — Тут всего один пакетик. И у тебя пачка чая одна.              У Тимофеева опускаются плечи, наверное, тот думает, что Даниэль тоже расстроится, но ему, на самом деле, хоть бы хны, и он вякает явно лишнее:              — Забей, я все равно не люблю чай.              Миша застывает с коробкой и медленно переводит взгляд на Данила.              Сука — Матерится про себя Даня, понимая, что брякнул, но внешне показывая сущую отстраненность и невозмутимость.              Изучая глазами Ломбарди, парень трясет коробкой с изображенной на ней мятным листом:              — Тогда почему это у тебя?              Вот что ответить на такой вопрос? Вот, что?! Вранье Миша раскусывает на зарождении и этот его осуждающий прищур Даня выдерживает очень слабо. Правду, что-ли, сказать?!              А почему бы и нет?              — Для тебя купил, ты же мяту любишь, вот. Мятный чай.              Миша смотрит. Смотрит-смотрит-смотрит — как же смотреть любит — и отворачивается, ничего не отвечая.              Данил, собственно и надеялся на такой исход, но рано радовался:              — Ты специально купил чай? Для меня? — Странным голосом спрашивает Миша, набирая воду в электронный чайник и ставя того разогревать воду, уже не смотря на Даню.              — Да. Покупал на постоянной основе, ибо хлебчешь ты его за раз по десять литров! — Вялый подкол остался без ответа.              — Покупал? Всегда?              — А что не так?              Тишина.              — Ничего.              Ну и хорошо, что «ничего». Хорошо, потому что Миша замолкает и перестает говорить голосом покойника. Честно, он такой удивленный, будто Даня признался не в покупке чая, а в массовом убийстве!              Заливая в кружку с пакетиком кипяток, Миша наконец оборачивается и смотрит на Данила, опирается поясницей о столешницу и складывает руки на груди.              Опять изводит взглядом «снизу-вверх» и обратно.              Может, он хотел что-то сказать, но как только Миша решается и было говорит, как его перебивает звонок телефона, доносящийся с кармана его толстовки.              Взяв трубку, у Тимофеева стоит режим связи «на громком» и Данил сразу же слышит голос, который доносится к другому концу кухни. Моментально узнает эти громкие нотки:              — «Приве-етик, ты как? Как время проводишь? Что кушал сегодня? Я вот у брата таки-ие блины схавала, это пипец просто, растолстею, блин, когда приеду»              — Привет, Наташ.              Вот уж эта сучка Наташа.              Нет-нет-нет-нет-нет, н-е-т. Он не ревнует. Он просто ненавидит ее, имеет же право? Слишком навязчивая. Слишком громкая.              «Слишком» слишком.              И Даня не показывает свою недоброжелательность к ней. С чего бы? Просто тихо истерит: это видно по напряженным плечам и выступившим скулам от того, что челюсть было сжата. Поэтому он резко встает и направляется назад в гостиную, оставляя парочку наедине. Нехер глаза мозолить своей подкисшей миной.              Ревновал Данил самым жалким способом из всех возможных. Психовал и мечтал об абсурдных вещах. Вот, например, приковать Мишу к кровати и не выпускать из комнаты…       Так стоп!              Зайдя в зал, он заваливается на диван, втыкает в потолок, потом переводит взгляд на пустующее место возле себя и опять бесится. Смотрит в меню игры, пытаясь силой мысли заставить пиксели плясать. Не выходит. Бесится сильнее! Теперь силится отвлечься. Хоть чем-нибудь. Плывет взглядом по комнате, пытаясь зацепиться за какую-то деталь, обложкой манги например.              Конечно же не получается и он просто сидит, как обиженный на весь мир индюк.              В особенности на Наташку. Хотелось ей сделать что-то нехорошее, а от этого представления на душе становилось спокойней. Ему стыдно за такие мысли, если что.              Вернулся Миша через время, может минут двадцать-тридцать, недолго, в общем. А для Данила долго.              Появлялось желание вышвырнуть Тимофеева с квартиры. Но аккуратно как-то намекнуть…              Вместо этого, наплевав на все правила этикета, рычит как кот, которому наступили на яйца, хоть и использует все актерское мастерство, чтобы не выдать эмоции:              — Так зачем ты пришел?              — Ох, эм, — Миша мнется и, до этого уставившийся в экран телевизора, Даня покосился на Тимофеева. — Прости, что так долго и… Там, кажись, печеньки нужно доставать.              Данил подрывается с дивана и бежит со всей дури.              Ебучие печеньки! Он за них совсем забыл!              Слава господу, печенье осталось цело, даже не подгорело.              — Наташа просто поехала к брату, — Начал было оправдываться Тимофеев, когда Данил сложил их сладкие изделия на тарелку. — И она не виделась с ним…              Даня поднимает руку, показывая прекратить, а сам мягко объясняется:              — Не нужно, я понимаю. — Даже сумел улыбнуться. Кивает на стул напротив.              А внутри клокочет раздражение — всегда же, сука, понимал! Зачем ты тут треплешь о своей Наташке? Заткнулся бы по-хорошему и начал жевать свою муть! Наташка у меня в голове и так всплывает черным пятном, стоит о тебе подумать, не хватало еще о ней слушать вживую.              А пока, Миша берет свой чай и вдруг, перед Даней тоже появляется кружка, с идущим паром над ней.              Кофе.              Ломбарди не успевает даже открыть рот, Тимофеев отвечает на автомате:              — Если не любишь чай, должен любить кофе, да? Тем более у тебя все забито пачками кофе. — Тараторит Миша сразу же пряча глаза в кружку чая, отпивая маленькими глотками еще теплый напиток и садится на указанное Данилом место.              На самом деле, Даниэль хотел задать другой вопрос: зачем?              Но осекается и благодарит. Кофе в девять вечера не входило в его план, он, кстати, планировал отоспаться сегодня. Завтра суббота, на подработку только к двенадцати утра. Поэтому едва касается языком горькой субстанции и больше не планирует трогать излишний кофеину.              По итогу, спрашивает совсем иное:              — Почему печенье не ешь?              — Оно стынет.              — Оно остыло. — Знает, что нет. Просто хочет повыебываться. Это его гражданское право чуть-чуточку покосоебить? Чуть-чуточку!              — Так попробуй. — Вдруг говорит Миша, кивая на печенье.              И не отвертишься уже… И если гордость у Данила где-то есть, то он готов за нее бороться!              Как последний долбоеб!              Не остыло оно нихрена. Жаль, что Даня уверяется в этом ценой своей шкуры, когда горячее тесто опекает ему всю полость рта и он выплевывает перемешанное со слюной печенье себе на руку, подбегая к морозилке и ставя в рот лед. Зубы, конечно, болят от смены температуры, но что поделать.              Миша вдруг задыхается от своего смеха, складываясь гармошкой и приложившись лбом об стол. Почти что плачет.              — Боже, Дань, тебя разве не учили ждать?              Даниэль закатывает глаза.              Только вот, занятый разжевыванием льда, Данил не замечает, как к нему подходят:              — Давай пошли, мы ведь еще не доиграли. — Положа руки на плечи Ломбарди, Миша отпихивается от смеха и улыбается, ярче любого солнца.              Так как Даня сидел на корточках перед открытой морозилкой, чтобы посмотреть на счастливого Мишу, нужно было задрать голову.              Что-же, вид, к слову, открывался потрясающий.              Он готов отдать все, чтобы остаться так примерно навсегда.              Выяснение причины прихода Тимофеева откладывалось на неопределенный срок.              ***              Дальше майн не заладил, Миша опять тупорыло сдох и больше играть не хотел, продолжая пожирать печенье и время от времени пихая сладость Данилу в губы.              Ломбарди не фанат сладкого, но печенье аккуратно берет своими пальцами и надкусывает.              А когда и об этой особенности разузнал Тимофеев — о «жарких» терках Данила со сладким — больше печенье не давал.              Может, зря все-таки не взял печенье прямо с чужих рук. Было бы клево — как у парочек.              Миша предложил посмотреть фильм.              Ну он и врубил фильм, любой, даже не всматриваясь. Скорее не из привычки, а банального безразличия к нему.              Откинувшись на спинку дивана, Даня расслабился, закидывая и ложа руки вдоль спинки сиденья. Печенье в виде члена уже жевал самостоятельно и давая ему свою скептическую оценку: получилось простеньким, в меру сладким и в меру пресным. Самая конечная планка для Данила в его познаниях сладостей. Неплохо, но далеко к слезам удовольствия.              А потом Миша начал придвигаться все ближе и ближе, Даниэль внимания не обращал. Допустим, тот воротиться, или не может подобрать удобную позу. Даня терпеливый человек, ему лишние движение не мешают.              Пока случайно Миша не положил голову Данилу на плечо. Даня застыл и проморгался, понятия не имея, как реагировать.              Парень тихонько вздохнул и прильнул под подбородок, прикрывая глаза. Кудри щекотали щеку, тело прижалось к боку, полу-обнимая и грея сквозь футболку.              Детская радость и восторг прокатили по всему телу, вызывая дрожь. Вот только, это же Михаил-аплодисменты-Тимофеев. Тут точно есть подвох. Тройное дно на дне. Михаил не тот человек, которого легко считывать по действиям, он сложнейшая загадка, но одновременно с этим простой, как рубль.              Не человек, а парадокс.              Покосившись на расположившимся на его плече Мишу, Даня спросил:              — Что-то не так? — Почти что прошептал вопрос Даниэль, Миша отрицательно помотал головой и опять устремился в фильм.              Занимательно.              Ломбарди же, отодвинулся дальше, так, чтобы чужая голова уже не соприкасалась с ним, а сам уткнулся в экран телевизора. Но сами же глаза не различали перед собой картинку, как будто с них сняли линзы. А у Данила на один глаз зрение минус девять. Тимофеев же, уловив намек, показательно откашлялся и аккуратно сказал:              — Ты хотел узнать, почему я пришел.              Очень хотелось бы, но сейчас он не был готов к этой информации. Только не после такого стремного поведения. Голова на плечо — это ведь запрещенный прием доступный только… Кому угодно, но не им!              — Желательно. — Фыркает Данил, строя из себя, что не есть, самый дзен, который в ситуации ни хухры, ни мухры.              — Последние три года мы… Занимались этим.              — «Этим» это чем? — Притворствует далее Ломбарди, ломая комедию до конца.              — Сексом, — С усилием выдавливает из себя Миша. Серьезно? Хотя какая еще тема могла бы интересовать Тимофеева? Обсуждение погоды? — И ты единственный человек, который доверил мне свое тело настолько. Некоторое время, я думаю кое о чем…              Что ты, падла такая, задумал?              А на ум ничего не приходит. Что Миша должен хотеть, если тот сначала начал говорить за секс, о доверии и…              Он, что? Сейчас признается?              Сердце ухает вниз, а в ушах звенит — Да ну? Да ну?! Он… Нет, он же не будет… А Наташа?              Нахуй Наташу. Нахуй-нахуй-нахуй, она поехала к брату, пока сама оставила своего ненаглядного мне в пастях. Миссис лучезарные улыбки и «слишком» слишком. 1:2 в мою пользу, сучка!              Это неправильно! — Орет что-то и Данил опускается с небес на землю. Этот поступок отвратительный, нужно прекратить, нужно сказать Мише уйти. Сейчас же. Если ранее это были только их секреты, которые никого не касались, то теперь это будет касаться Наташи.              А Наташа ничего не сделала. Буквально. Даня взъелся на неё с ничего, просто потому-что она существует.              Но Даниэль хочет по-неправильному, хочет уверять себя в том, что Натальи не существует. Он хочет с Мишей.              Но стоит напомнить себе о том, что это за человек около Данила, и рациональность просыпается как по команде.              Это не логично, глупо и по-идиотски. Миша никогда не сделает этого, нахер ему Даня? У него есть Наташа. Добрая, экстравертная, с очень красивой улыбкой. А эта его традиция навещать Данила как центр помощи, явно говорит о том, что ничего сейчас такого, чего желает услышать Даня, не произойдет.              Но потрепать фантазию присущим ему безмозглым, — и только в случае Данила безмозглым, — оптимизмом было просто необходимо.              — И, несмотря на наши границы, я бы хотел довериться тебе больше. Я не настаиваю на… — Мише, очевидно, тяжело говорить, но с каждым словом, что-то внутри Ломбарди растет, как сорник. Люди говорят: «Надежда умирает последней!», а у Дани эта надежда не только живучая, так еще и легко-воскрешаемая. — … Согласии с моим предложением…              Не томи же! Миш! Ну давай же! Скажи это, молю тебя! Я скоро расплачусь!              Нельзя требовать от человека того, что он не может дать, но вера прокрадывается в мою бошку, маша ручкой всей моей ссаной рациональности, которая катится далеко и надолго.       — Сегодня, я хочу попробовать с тобой кое-что.              Разочарование бьет по груди как молот по колоколу, вибрация проходит от середины груди к кончикам пальцев. Может, разве что, звука нету, но вместо него колотится не менее звонкое сердце.              Первый порыв — сказать «иди нахуй» и вышвырнуть Михаила за дверь.              Но Данил же человек приличный и максимальная реакция на это заявление, которое не оправдывало ожиданий Ломбарди даже на дюжину — резкий выдох и — сжатые кулаки, где ногти больно впиваются в ладонь. Привычка с детства: родители осуждали его склонность молотить по всему, что попадется под руку в порыве гнева: подушка; книжка; сумка. Поэтому воспитали так, чтобы Даня злился в салфеточку, варясь внутри. Конечно, они записали его на «муай-тай», в простонародье: тайский бокс, чтобы уменьшить летальность его истерики. Но все же.              Рациональность возвращается и повторяет старую шарманку:       Нельзя требовать от кого-то того, чего тот не может дать.              Но Даниэль злится не из-за того, что Миша не признался в любви. Нет, он бы тогда чувствовал себя как человек, который страдал от латентной дисфории, если каждую встречу с Тимофеевым думал, что его мечты сбудутся.              Он злится, что Мише нихера не задался сам Даня и его чувства. Вроде бы начинали, как друзья, а закончили, как секс партнеры. Даже ничего не обсудив! Просто Миша как-то раз пришел, Миша поплакал, Миша начал экспериментировать и проверять ограничения. А в конце, Миша отымел Даню, так и не нащупав грань. Прямо на этом диване, расстегнув обе ширинки и взяв их обоих. Данил тогда надумал так много всего, так много чего ожидал от утра, с таким счастьем ложась спать.              На утро Миши как не бывало. Даже весточки не оставил о том, где находился. Написал уже в обед:              «Спасибо за ночь» — Как романтично и многообещающе. Просто синоним к «Ты был потрясающий! Я хочу выйти за тебя!».              Встречи с того момента начали происходить все реже и реже. Данил че-то там думал об «испугался» или «раздумывал» и Мише. До пока у Миши не появилась девушка, а Даниэль не осознал, что ним воспользовались. И почему-то не злился. Представляете? Просто принял это как данное и перестал надеяться.              Что же, это звучит жалко. И он старался это прекратить! Но стоило Мише опять появиться на его пороге — все! Новые надежды, новые мечты.              Даню уже воротит от «надежды». Была бы она у него в контактах — кинул бы в черный список. Тем не менее, повторялось все это по бесому кругу. Каждый раз, сука, как в первый.              К психотерапевту нужно было записаться, а не клясться себе «не пущу», а потом с радостью скакать на Мише, лучше любой вебкамщицы.              Данил устало потирает глаза, пытаясь держать свою раздраженность на цепи. Послушает он очередную затею Михаила чисто из принципа — одной тирадой больше, одной тирадой меньше. Не повлияет это на то, что в конце Даня вытолкнет Мишу за дверь и заблокирует во всех соцсетях. Нет, лучше сразу пошлет. Да так, чтобы Михаилу не взбрело в голову даже покоситься в сторону Данила.              Сатанеет Ломбарди со скоростью света — в этом он чемпион, разозлится быстрее выстрела, а в реальном мире выражая совершенное спокойствие. Миша нуждается в спокойном человеке, ибо, очевидно, когда он всегда спокоен, он должен иметь местечко для отдушины. Девушки, уж точно, влюблялись в него за стабильность, ясность разума, мудрость… Чего грешить, он тоже в него влюбился за это!              С таким же успехом втюрился и в маленькую истеричку, запрятанную глубоко внутри Тимофеева. Эта пискалка нуждалась в том, чтобы проораться на все и вся. Чтобы быть в безопасности, чтобы и заплакать было не стыдно…              Орал Миша, очевидно, исключительно Данилу. Не хватит ведь смелости пустить слезу при девушке. А перед Ломбарди во весь пляс!              Когда тот выговорится — ему спокойней, он расслабляется, смягчается. Да, вы может и поменяли свою мысль насчет Миши, что он истеричка. Но это не так. Миша просто не знает, куда себя деть и выплескивает свои эмоции туда, где его примут. В данном случае, это Данил. Как минимум, эта теория наиболее вероятна. От этих слез, всхлипываний, Даня не чувствует дискомфорта. Просто ведет себя так, как ведет. Обнимает и слушает, до пока слова не исчерпаются и, вместе, они не пойдут смотреть фильм.              Даня в такие моменты выступает точкой спокойствия. Якорем в буре под названием «Михаил Тимофеев».              Вот как сейчас, не чувствуя давления, Миша опять вздыхает, только теперь спокойней и через нос. Смотрит на ткань дивана, говорит:              — Я чувствую себя странно и я думаю об этом слишком часто. Я хочу это… — Миша мнется, перебирая все возможные слова, которые бы подходили под данную ситуацию. Выговаривает: — Прочувствовать.              Данил ведет бровью, не заинтересовано слушая в половину уха сбивчивый монолог.              Не уж то кончить без презерватива захотел? Дане потом вымывать чужую сперму всю ночь? Да и слишком поздно спохватился, Тимофеев, за полчаса Даня, разве что, вспомнит, где лежит смазка. Да и тот брезгливый, как зараза. Дане-то нужно преподносить себя вымытым к каждой волосинке. И, желанно, побритым. В мыслимых и немыслимых местах.              — Боже мой, — Миша болезненно стонет, потирая переносицу. — Мне сложно об этом говорить, Даня, я даже не знаю, как на это решился. Вот так к тебе заявиться и… Все же. — Парень сглатывает, неуверенно смотря на Данила. — Уже сворачивать поздно, да?              Да, поздновато. Ты точно сюда пришел не ради чертового Майнкрафта или дружеской беседы. Да даже ради долбаного печенья не притащился бы сюда.              Миша прикусывает губу, опять елозит бедрами, смотрит на Даню исподтишка, ожидая фиг знает чего. Того, что его образумят? Подбодрят? Поддержат? Хотелось бы, но Даня сам не знает, что сказать.              Данил смотрит на Михаила как в последний раз, запоминая мимику: очаровательно-пунцовые щеки; горящие глаза; то, как он кусает потрескавшиеся губы. Аж самому щекотно узнать, что-же такого задумал Миша. Ожидает продолжения, или того, что Михаил отвернется, прерывая зрительный контакт. Будь-чего, но не того, что происходит в следующее мгновение.              Миша резко встает и стягивает худи через голову, бросая ее прямо на пол и оставаясь в одной белой и тонкой футболке.              — Я никогда так не решусь… — Бормочет Тимофеев, усиленно не смотря на Даню. Дане бы челюсть приподнять, а то она отвисла до неприличного низко. Ахуевать, так ахуевать по полной, да? Миша берется дрожащими пальцами за ремень, слышится звяканье пряжки и судорожный выдох: — Только не комментируй. Если ты будешь против, то я уйду. А если нет…              Ремень поддается, и джинсы скатываются по ногам, оказываясь в ступнях. Садясь назад на диван, Михаил переступает через одежду и бросает ее туда же, где валялось его худи. Теперь Миша в одних черных боксерах и ебливой футболочке, которая облипает вспотевшее тело не хуже латекса.              Тот все еще елозит, так, будто вместо дивана сидит на распеченных углях.              Что там могло быть такого, чтобы Миша так сильно нервничал?              Что он хочет сделать?! — Более актуальный вопрос, который хоть и воет сиреной и объективно важен, но Даня предпочитает его игнорировать. Доживет, увидит, а пока нужно спросить:              — Ты хочешь меня трахнуть? — Уточняет Даниэль, прищуриваясь. Но разве это не очевидно?              Миша содрогается и уставляется на Данила. Он не ожидал такой прямолинейности точно так же, как и Даня.              Собственно, сегодня день открытий для обоих сторон.              — А? — Ошарашенный, Миша содрогается и краснеет гуще. — Ну, почти. Нет. Боже. Я… Да? Но как это назвать…              У Дани, разве что, не на лбу написано, какой он злой. Но он сохраняет лицо, говоря:              — Я не готов, ты слишком быстро пришел и я не думал, что ты рассчитывал на ночевку. — На «ночевке» голос срывается и он процедил сквозь зубы это ненавистное слово.              Все катится по пизде, эмоции Данила кидаются с крайности в крайность, у него истерика. Если не тильт.              Тимофеева озаряет осознание в каком настроении находится Даня. Это видно по тому, как глаза другого расширяются и тот застывает, как олень освещенный фарами летящего на него грузовика. Да и пусть, будет знать, какой аффект производит на Данила этот весь хуйздец.              Миша не отказывается отступать, наоборот, приноровляется. Может понял, что шанса договорить задуманное больше не будет.              — Ты не понял, — Миша качает головой и уставляется на свои голые колени. — Сегодня все будет по-другому.              — О, — Наигранно удивляется Даня. — И что же это?              Тимофеев переводит взгляд на Данила, смотрит в упор, будто пытается предугадать реакцию Ломбарди, хмурится, подозревая в чем-то. Но потом выговаривает едва слышное:              — … Это меня.              Фраза на мгновение снимает пелену бешенства и Данил поднимает брови, раскрывая рот в замешательстве.              Что тебя?              И тут к нему как допрет…              ТЕБЯ ТРАХНУТЬ?!              — Я… Не знаю как это… Что это… — Миша путался в словах, бегая от одной темы к другой, не зная, с чего начать.              — Чего-бля? — Выпаливает Данил.              Миша хмурится, не разбирая слов.              — Ты сам с собой? — Онемевшими губами лепечет и бледнеет Даня.              Дайте ему время осознать сказанное! Хотя бы минутку!              — Ты ебобо?! — В тон ему орет Миша. Ну как орет, с его голоса пропадает голос и он звучит как кипящий чайник. — С тобой!              — Что со мной? — Тянет неминуемое Даниэль.              — Трахаться!              МИНУТУ МАТЬ ТВОЮ!!!              — Меня трахать? — Отползает Даня на другой край дивана.              Миша, заткнись, Миша дай подумать, я уже и так все понял. Миша прошу!              — Нет! Меня! М! Е! Н! Я!              — Тебя это как ты меня, но теперь… — Ломбарди не договаривает.              — Да! — Кричит Тимофеев, расправляя плечи и выглядя таким счастливым, будто совершил величайшее открытие века. А потом втыкает на охуевшее лицо Данила и сам охуевает, с себя и с того, что сказал. Видимо, шестеренки начали прокручиваться после того, как Тимофеев сказал это. А Данила будто с головой окунули в бочку с ледяной водой и достали, чтобы брызнуть кипятка в лицо.              Блять, Миша. Ты — ебучий инфаркт.              Подбирая слова, Даня отворачивается к телевизору. Тут бы не спиздануть лишнего: ситуация очень деликатная, требует ювелирной работы с буквами. Как с тигром в одной клетке, только ты не человек, а макака, которая не понимает, что может сделать тигр.              — Послушай, — Медленно начинает Ломбарди, складывая руки в замок и утыкаясь глазами в никуда. Как бы выкрутиться по-человечески с этого пиздеца? Как бы не нахуевертить делов и жалеть об этом до конца жизни? — Это сложный процесс подготовки, на который идет много времени… — Ставит кол на время, надеется, что Тимофеев выслушает и передумает. Не то, чтобы Даня не хотел, но…              — Я уже все сделал! — Перебивает его Миша.              — Что? — Давится Данил.              — Подготовка, — Отвечает Миша, а потом перечисляет: — Я смотрел гей порно, читал статьи… Это, конечно, опыт не из лучших. Но я подготовился. Можешь не переживать.              — Охуеть. — Вырывается с Дани. И вправду. Охуеть. Нечего и добавить.              Свое познание в анальном искусстве Данил получил через боль и спазм. Окрыленный спонтанным сексом, он полез к своему анусу с быстро облизанными пальцами. Ожидаемо — столкнулся с болью. Сильной болью. Такой, что никакой нормальный человек при здравом уме таким заниматься не будет.              Переступив свой стыд, Даня полез гуглить инструкцию. Оказалось — Данил просто идиот, и никто не лезет в свое очко так.              Да и чтобы погрузиться в Нирвану нужно было потратить много нервов и сил… Ну, что же, интеллектом Миша отличался.              — Как долго ты об этом раздумывал? — Сиплым голосом спросил Даня.              Он рассчитывал на то, что ответа не последует, или тот ответит что-то очень завуалированное или увильнет от темы. Но не тут то было:              — Полгода. — Сказал Миша прямо в лоб.              Будто камазом размазало, тонким слоем по асфальту.              Даня подавился воздухом и молчал, пока Миша продолжал говорить:              — Не знаю, не уверен, — Тот прищурился. — Меня просто в один момент переключило и я не мог перестать думать об этом. А делать что-то для этого начал месяц назад.              — А почему решился? — Спрашивает далее Данил. Ему нужна причина… Есть же что-то, кроме интереса? Не мог Тимофеев просто так взять и прийти к Дане, чтобы вот так вывалить эту информацию.              — Я… — Миша выпрямился, поднял глаза к потолку. — Я чувствовал себя больным. Меня так будоражила мысль об этом. Тебя во мне. Сечешь?              Сечет, его тоже передернуло. Но не от отвращения, а от чего-то такого же больного, что, возможно, чувствовал и Миша ранее. Эта картинка была ярче, чем та, где имели Данила. Нет, не подумайте, он тоже видит кайф быть пассом, но ему больше нравилось предоставлять удовольствие активными действиями со своей инициативы, а не только наличием анатомических дырок. Даниэлю нравилось быть главным.              А быть в Тимофееве, ощущать его на себе, видеть того, подмятым под себя: подрагивающие плечи, протяжные вздохи, хриплые стоны, взвинченное тело — это картина, блять, маслом.              Да, он понимает Мишу. Это реально очень возбуждающая идея.              Но не понимает, почему все-таки не расстаться с девушкой, а потом уже приходить с такими запросами? Да, может, Даня не до конца осознает того, что такая штука как расставание очень больная вещь и некоторые просто не настолько смелые, чтобы просто в один день встать и свалить. Некоторые чувствуют вину и продолжают перебывать в отношениях, терпеливо ожидая повода.              Но Данил свято верит, что если тебе хуже с человеком, нежели ты был бы один — бросай его сразу же, без ссоры или ожиданий хорошего момента закатить скандал. Это уже не отношения, а тюрьма.              Но неужели Миша входит в ряды слабаков, которым лучше мучиться, нежели поговорить? Или есть что-то глубже? Чего нет на поверхности?              А Наташа? Представить только ее лицо когда она узнает, как именно ее парень проводит время со своим «хорошим другом». Ломбарди не думает, что она улыбнется в этот раз.              Если так подумать, может она и вовсе не такая, какой кажется. Может она лицемерка, эгоистка…              Или сознание Дани пытается оправдать свое следующее действие. Не знает, почему это сказал, не знает, зачем. По хорошему он должен был выпереть Тимофеева на лестничную площадку, эдак на «Я хочу попробовать».              А вместо этого выдает:              — Хорошо. — Кивнул Данил. Удивляя Мишу и себя в том числе. Насрать на Наташку. Она не очень хорошо удовлетворяла своего парня, если он приходит к другу, чтобы постимулировать точку G, да? А на шутника Тимофеев не похож. — Я тебя трахну.              Михаил содрогается и прикусывает нижнюю губу, наверное думает, не слишком ли поздно отказаться.              Даня, не давая сомнениям взять верх, тянется к Мише, протягивает буквы, мямля все, что спадает на ум:              — Нужно взять смазку. Наверное, ты растянул себя перед тем как позвонил, да? — Приближаясь к чужому лицу, Данил не отводит взгляд с глаз напротив, гадая, какая эмоция наполняет их. Вроде бы и похоть, вроде бы сомнения. Первое передается ему. Он судорожно шепчет, находясь лицом к лицу на расстоянии десяти сантиметров. Страшно до трясучки, но так круто осознавать то, что Миша еще не ударил его по голове. Что есть шанс, что его сейчас поведет так же, как повело уже его. — Надо обновить твои старания…              — Нет! — Вскрикивает Миша и отстраняется.              Господи! — Даня отпрыгивает от парня, как ошпаренный. — Зачем же так орать?!              — Прости. — Сразу же замаливает свои грехи Данил. Нельзя было так напирать, вот как знал!              Он то и сам не ожидал от себя такой пошлости! Ломбарди в целом… Не думал, что умеет так выражаться, просто отключился, говорил то, что сбредит в голову (он в трезвую подобное не пискнет!). Да и если задуматься, ничего особенного Даня не сказал. Просто ну… Поставил перед фактом?              А вдруг Тимофеев передумал?              Бледнея, Данил был готов душу богу отдать, перед тем, как Миша выпалил:              — Нету надобности. — Поясняет тот. Ломбарди готов копать себе могилу, ожидая, что Тимофеев сейчас убежит.              Но он не двигается.              Даня недоуменно супиться, пока не замечает краем глаза руку Миши, медленно цепляющуюся за резинку трусов.              — Можешь отстраниться? — Просит Михаил, выглядя до того смущенным, что Данил послушно отодвигается на свое место.              Миша медленно опускает черные боксеры, те спускаются по бедрам к коленям, пока не оказываются полностью снятыми и откинутыми в ту же сторону, что и джинсы. Михаил, ранее сидевший к нему боком, закинул ноги на диван и обернулся лицом к Данилу. Прижав колени к груди, он посмотрел на Даню, чего-то ожидая. Теперь можно было рассмотреть чужое тело. В особенности ноги — те были подкачанными, щиколотки покрыты редкими кудрявыми волосками, постриженные ногти, сильные бедра.              Красивые мужские ноги. Будто бы у Миши могли быть другие.              Ранее, Данил сильно не разглядывал Тимофеева — украдкой впитывал виды обнаженного тела, но не пялился так, как сейчас, жадно поглощая каждый миллиметр. Все потому, что Миша стеснялся, жался подальше и огрызался, чувствуя себя открытым во всех смыслах, хоть и был сверху.              Даня же слушался, отводил взгляд. Он мог понять парня. Наверное, взгляд Данила просто был чужд, даже после стольких вечеров в одной постели.              Что же поменялось сейчас? Когда роли стали кардинально другими? Ломбарди не знает. Может, Миша просто не пищал в смущении и не выл в просьбах не смотреть так. Как Данил смотрел, он так и не понял, Михаил не силился объяснить.              С такого ракурса было лучше видно ноги и, воспользовавшись случаем, он разглядывал тело Тимофеева вдоль и поперек, до пока тот не сказал:              — Не трогай меня. — Буркнул тот.              Данил сначала не ответил, увлеченный родинками разбросанными вдоль бедер, а когда молчания затянулось и согласие Ломбарди, оказывается, требовалось, то тот кивнул:              — Не буду.              — Пока я не скажу.              — Хорошо. — Болванчиком закивал Даня.              Вздохнув, Михаил дрожаще раздвинул ноги, открывая вид на подтянутые ягодицы, член и…              Твою мать — Прошептал бы Данил, если бы у него не стал комок в горле и он не уставился такими глазами между чужих ног, что те могли с легкостью вылететь.              Пиздец-пиздец-пиздец. Какой же пиздец, Миша. Мать твою за ногу. Блять, хуйздец. Миша, ты, сука, ебанутое создание. Это уже не эмоциональные качели, а американские горки!              — Я и об этом позаботился. — Взволнованный чужой реакцией, объяснил Миша, заметив, как застыл Данил. — Конечно, это было стыдно для начала…              Игрушка. Игрушка в чужой жопе напоминала смертный выговор для Ломбарди. Контрольный выстрел. Аут, блять. Вы слышите? АУТ!              — Ты ходил с этой штукой весь день? — Неверяще спросил Данил, осипшим от шока голосом.              Тимофеев проигнорировал вопрос, тот оперся сзади на подлокотники и ждал, пока Даня очухается.              А тот только и мог, что смотреть с открытым ртом на это великолепие.              Признаться честно — он мечтал об этом. Что когда нибудь, в какой-то вычурной вселенной, Данил сможет смотреть на Мишу так, как смотрел сейчас. Кожу на шее кидает в дрожь, от такого:              Ягодицы, не большие, не круглые, но мягкие до одури — посчастливилось один раз полапать. Член, чуть опавший, но все ещё твердый, укрытый тонкими венками, одинаковые яйца, самый обыкновенный размер. У Данила меньше на сантиметр или половину, но толще.              Даня пялился на пробку в чужой заднице. Миша бледнеет, краснеет, зеленеет, пытаясь то-ли выдать себя за часть дивана, то-ли сконцентрироваться на лице Данила, совсем забывая при этом дышать.              Даня, когда хочет что-то сказать, давится слюной и откашливается, не хватало только атмосферу портить своей бестактностью. Миша не из пугливых, но с игрушкой в себе тот выглядит на несколько градусов вспыльчивей обычного.              И какой степенью тупизма Даня должен обладать, чтобы не понять ранее, что Тимофеев этим вечером нервный, как заяц? Лепетал что-то, заикался. А Ломбарди, дуб дубом, не понял!              Да, Данил не супер психиатр, который считывает эмоции по кривому выдоху, но и эмпатией большей нежели у тумбочки обладал! Да и если врубить мозги, то тут все логично. Мог бы догадаться ранее. Но не суть.              Миша сейчас лежит с раздвинутыми и подрагивающими ногами, огромными глазами, следующими за каждым движением. И пробкой в жопе.              — Т-… Ты, — Данил старается убрать дрожь в голосе и частично добивается желаемого. — Хорошо. Что ты хочешь, чтобы я сделал?              Миша наклоняет голову в замешательстве, раскрывает губы, но не в силах ответить.              — Разве не очевидно? — Хмурится парень, вдруг сильно осмелевая и кивая меж своих ног, прямо на виднеющеюся верхушку игрушки и на чуть опавший член.              — Очевидно, — Кивает Даня. — Но что я могу сделать, если не могу к тебе прикоснуться?              Напоминая чужие слова, Данилу, конечно, хочется поликовать над чужим недоумением, но сам может походить только на тупую овцу, которая только и может, что ошалевать с каждой секундой все больше.              Миша моргнул несколько раз, хмурясь. Он весь выглядел напряженным, когда пробормотал:              — Можешь.              Ноги все еще дрожат, когда к ним прикасаются пальцы Данила. Сначала левое колено — он гладит его большим пальцем, касаясь ямки и, самими подушечками, опускаясь ниже по бедрам. В процессе чужой член привстает, что дает смелости продолжать, а дыхание тяжелеет. Ладонь ложится на внутренне бедро, гладит, невесомо соприкасаясь с промурашенной кожей.              Потом пальцы прикасаются к ягодице. Мягкой. Оттягивают мышцу, тем самым раскрывая вид на анус.              Даня косится на рюкзак, брошенный в коридоре, переводит взгляд на искошенное в страхе лицо Миши. Сам пугается.              Тимофеев выглядит так, будто его режут: тело каменное; лицо бледное, хоть на щеках красный румянец — но смотрит на руку Ломбарди так, будто это не рука, а тесак.              — Ты в порядке? — Спрашивает Данил, отрывая руку от чужих бедер.              Миша отмирает, резко поднимает голову, встречаясь взглядами с Даней.              — Да. — Быстро отвечает он. Голос дрожит, а на лбе появляется уж точно не испарина от возбуждения. Член встал, сам владелец готов упасть без сознания.              Даня вздыхает через нос и раскрывает руки.              — Иди сюда. — Подманивает к себе. В голове начинает вырисовывается план, как успокоить Мишу. Сначала обнять. Потом поцеловать. Потом начать что-то делать.              С бухты-барахты, как это было ранее — не выйдет. Не посреди фильма, не кокетливым намеком в прикосновении коленом-к-колену. Как бы разгоряченный мозг не хотел сделать это прямо сейчас.              Тимофеев косится на раскрытые руки, медленно тянется ближе, отталкиваясь и складывая ноги на диване так, чтобы на них сесть. Когда сам кладет голову на плечо Данила, руки Ломбарди обнимают Мишу, гладят по спине и опускаются ниже, к пояснице. Задирает футболку, оглаживая горячую и липкую кожу, слегка шершавую от мурашек.              — Вот так, — Тихо шепчет Даня. Скорее себе, а не парню на нем, который существенно расслабился. Даже обнял в ответ. — Молодец.              Ладони на лопатках. Пальцы Ломбарди, в сравнении с телом Миши, ледяные. Те впитывают в себя тепло.              Тимофеев выпрямляется, почти соприкасаясь носами с Ломбарди.              Зрачок заполнил всю радужку, оставляя тонкий карий ободок. Губы раскрыты, с виду потресканные.              Лицо близится к его, глаза не отрываются от губ Данила.              Это заставляет испытать что-то наподобие голода. Во время ночевок они никогда не целовались. Никогда. Почему? Миша не давался. Даня больше не настаивал. Причина ясна как три рубля. Не хочет. Данилу хотелось. Кто спрашивал, что Данилу хотелось?              Никто.              Губы проводят по его, почти не ощутимо щекоча.              Потом напористей, сжимая и наклоняя голову в бок, чтобы лучше поцеловать.              Его вдруг флэшбекает в момент их первого и последнего поцелуя. Чувства почти-такие же. Руки Тимофеева обхватывают голову Дани, сокращая расстояния, теперь тот обхватил шею и так жадно расцеловал его рот, словно это он изголодался, а не Даниэль. Ломбарди тоже в долгу не оставался, отвечая с таким же жаром, но противостоять подобному напору выходило очень слабо.              Не сложно представить, как Миша отгрызет сейчас язык Данилу, так как тот начал кусаться. И больно так, что Даня запищал от неожиданности, когда чужие зубы сомкнулись на его нижней губе.              — Блин, — Зашипел Ломбарди, отодрав от себя Тимофеева за волосы, Даниэль облизнул губы, почувствовав на них вкус металла. Потом двумя пальцами стер кровь, смотря на запачканный кровью указательный и средний палец, он вздохнул: — Зачем так кусать?              Не то, чтобы он прям злился, просто ну его нафиг, если под конец ночки его рот превратится в фарш! Миша поджал губы и отвел взгляд, строя из себя невинного. Ага, сама невинность! Что на тебя нашло?              — Прости, сильно больно? — Виновато спросил Тимофеев, строя Данилу глазки. А в глазках не раскаяние, а пляшущие черти, которые раздевают Даню здесь и сейчас.              Сознание мутнеет от таких взглядов.              Ломбарди легко ведется на манипуляцию. Миша, может, не догадывается какого рода влияние он этими глазищами имеет. Но если тот будет строить ему глазки почаще, то Данил согласится на что угодно. Но тому знать и не надо собственной власти.              — Нет, просто не кусайся больше. Или хотя бы не до ран! — Фыркает Даня, улыбаясь.              Миша смотрит на запачканные кровью пальцы Данила и, не успевая очухаться, Даниэль видит, как Тимофеев наклоняется к руке и берет пальцы в рот.              Что-то внутри стремительно надламывается. Живот сводит от того, как он поджался.              Стало жарко. Стало просто невыносимо.              — Блять, — Шепчет Данил. Миша всасывает пальцы глубже, смотрит из-под ресниц одновременно с этим проводит языком между. Сказал бы кто-нибудь Дане вчера, что Михаил может быть таким, ни с кем иным, как с Ломбарди — Данил сначала рассмеялся бы вам в лицо, а после туда же ударил. Ибо не хер шутить над чувствами Дани. Он может и тряпка по отношению к Мише, но сам представляет из себя вполне уверенного мужчину, который может отстоять свою точку зрения без чужой помощи. — Ты ебучая… — Может и не без чужой помощи. — Кровосися.              Вяло шутит Данил, пытаясь чуть-чуть сбавить обороты Михаила, но тот не слышит. Если минуту назад, тот был напуганным как ребенок у стоматолога, то сейчас выглядит как олицетворение живой похоти.              Терпение, Даня, ожидание, выносливость. Три года ждал. Пять минут — это пшик. Всего лишь прелюдия. Хоть и хотелось уже прямо так.              Ломбарди проталкивает пальцы глубже, пытаясь не надавливать на язык, не хватало еще, чтобы Миша подавился. Тот послушно, хоть и с порывами рвотного рефлекса, но взял пальцы глубже. Данил высунул их со рта, но потом втолкнул обратно. Глаза напротив раскрылись, но Тимофеев не сопротивлялся, наоборот — расслабил глотку и позволял двигаться внутри своего рта.              Отстранившись, тем же самым вынимая руку с горячей полости, Даня раскрыл рот Миши большим пальцем той же самой ладони, прикасаясь им к щеке парня, оттянул рот пониже. Данил посмотрел на красный язык, горячее дыхание, вырывающееся из Тимофеева судорожными вдохами, было очень ощутимым и… Охуительным.              Даня сглатывает, надавливает кончиком пальца на язык и просто упивается представлением. Отрывается, чтобы поддеть край своей футболки и снять ее через голову. В процессе не очень получается и он елозит задницей на диване, извиваясь торсом. Откидывает вещь в остальную кучу валяющейся на полу одежды.              Взгляд Тимофеева сменяется с голодного на дикий. Знаете, как у собаки, заметившей кролика. Кроликом себя Даниэль не чувствует, но понимает, что мог бы повременить с домашним стриптизом.              Подманивать к себе не приходится, парень нагло тянется ближе. Вновь берет в захват шею, лижет рот, дышит, почти проглатывая нижнюю челюсть Данила, потом переключается на щеки. Больно целует. Ниже-ниже-ниже, и теперь в оккупации чужого рта оказывается шея. Миша всасывает кожу под кадыком, с таким удовольствием чмокая покрасневшую кожу, что Даня не сомневается, что там не засос, а ебучее засосище!              С сытым стоном Тимофеев присасывается на дюйм ниже, оставляя еще одну зудящую метку, которая обещает Дане, что его гардероб на несколько недель будет состоять исключительно из водолазок.              Даниэль позволяет себе чуточку пофилонить, давая Мише полную свободу действий, пока сам, обнимая парня за плечи, медленно водит круги по спине другого. Чужие руки опускаются с шеи на грудь Дани, то зажимая между пальцами вставшие соски, то оттягивая их, вынуждая сдавленно шипеть сквозь зубы. Тимофеев, ни на минуту не останавливаясь, продолжал вести дорожку с бордовых синяков к самым ключицам.              — Пожалуйста? — Просит Даня, поджимая плечи и складывая брови домиком.              Михаил закатывает глаза со вздохом и кивает.              Вот так бы сразу.              Опрокидывая их обоих на диван, он устраивается между чужих ног, утыкаясь своим стояком в чужой. Из-за ткани штанов ощущение не отчетливое, за то Миша — удивленный, возбужденный и дезориентированный — хнычет от чувства жесткой ткани в районе паха. Но Даня не спрашивает, его не волнует, чего ожидал Тимофеев — пока Мише приятно и ему приятно, тогда все хорошо. Пробираясь своими пальцами под футболку Тимофеева, задирая её к ключицам и обнажая торс, Данил с аппетитом смотрит на открывшийся вид. Мышцы — мягкие, большие, почти воздушные. В каком-то роде напоминающие медведя, жилистого такого, которого хотелось кусать и кусать.              Данил был кардинально другим в этом плане — вены по рукам, мышцы выглядят так, что бери и в учебник по «Анатомии мышечной системы» ставь. Спина широкая, торс крепкий, метровый разворот плеч, рельефы-рельефы-рельефы… Одни только рельефы. Минимальная прослойка жира, питание за которым он умудряется следить в бегах с учебой.              Даня обожал свое тело и упивался своей многолетней работой над собой перед зеркалом с удовольствием. Но…              Но то, что шикарное тело Миши хотелось мять ко второму пришествию — положив руки на мягкие груди, зарывшись носом в живот и упав к чужим ногам — факт, который Даня признавал без капли стыда.              Миша прогнулся под его руками, скуля, ощущая прохладу от пальцев. Вжавшись пальцами в чужие груди, он залез глубже под взмокшую футболку, оттягивая её выше и выше, пока воротник не пролез через голову Миши и последний элемент одежды остался на половине плеч Тимофеева. Даня хотел было это исправить, до конца стянув ткань, но в его голову стрельнула шальная и гениальная идея.              Оставив футболку в покое, он опустился руками к ребрам, прикасаясь их самими кончиками пальцев, а губами — в место за ухом, где кожа особенно нежная. Мишу поежило от поцелуя и тот начал воротится, тем самым пытаясь снять одежду окончательно, Данил не дал, взяв ткань и притиснув её к дивану.              Тимофеев на него уставился огромными пешками, не зная, что сказать. Даня смотрел на свою руку, которая держала ткань. Смяв её в комок, тем самым скрестив чужие руки накрест, Миша начал цедить сквозь зубы:              — Больно! Больно! Придурок… Больно!!! — Ослабив хват Данил продолжил целовать чужую шею. — Странные у тебя фетиши. — Бурчал Миша обижено, больше не противясь.              Данил просмотрел на Тимофеева исподлобья, тот, уловив чужой взгляд, вопросительно кивнул и вдруг понял, что вторая рука пропала с ребер тогда, когда на игрушку в его заднице надавили. Тело среагировало быстрее — того будто проебало током и выгнуло дугой. Миша протяжно замычал, жмурясь от того, по каким точкам попадала пробка.              Е-ба-ну-ться — Мысленно резюмировал Данил, опускаясь к грудям. Те особой чувствительностью не отличались, но соски, которые Даня прикусил, стояли дыбом.              Пока стояк Данила терся об чужое бедро, рука взяла кончик анальной игрушки и немного вынула. Губы целовали груди, а глаза прикрывались, когда тело под ним красноречиво реагировало на действия. Такой отзывчивый. Ноги сжали бедра Ломбарди к трясучке, когда Даня повел носом на ямке между грудями к животу. Отодвигаясь ногами от тела, Данил теперь мог вылизывать живот Миши.              Эрогенная зона, на то есть эрогенная зона — Тимофеев как с цепи сорвался тогда: мычал, хныкал и пытался зарядить коленом Дане по диафрагме, что получалось очень и очень слабо.              В конце, Мише пришлось сдаться и тихо вздыхать-стонать, захлебываясь каждый раз, когда язык проводил влажную полоску от ребер к пупку, вылизывая кожу. Тот глубоко дышал через нос, но дыхание срывалось, стоило зацепить тело зубами. Косые мышцы были расцелованы, пресс вылизан, а Михаил пьянел, отдаваясь всем ощущениям и подрагивая.              Даню срывало от чувствительности Тимофеева, что заставляло повторять и повторять, чтобы снова чувствовать как тот мелко дрожит.              Яйца так и саднили, напоминая об трех месячном целибате. Данил не фанат шастать по клубам в поиске пары на ночь, но и повалятся с кем-то в кровати все-таки стоило, в последнее время, единственное, что разбавляет его постельную рутину — собственная рука и Миша. А сегодня второй не то, что разбавил: перевернул с ног на голову.              Вылизывая пупок, он слегка прикусывает покрывшуюся мурашками кожу. Миша тихо стонет в ответ, закидывая голову и смотря в потолок, ноги дрожат, все ещё держа талию Данила в тисках, но теперь колени подкашиваются: щиколотки за спиной скрещиваются, притягивая ближе. Горячее тело в экстазе, Миша в экстазе. Даня не то, что познал Нирвану, а сам ею стал.              Даниэль, во время очередного покусывание, увлекся настолько, что начал всасывать кожу, а когда отстранился, то увидел засос слева от пупка, наливающийся кровью.              Вспомнилась и Наташа, и Миша и все, во что Данил так свято верил. Он посмотрел на Тимофеева со страхом и осознал, что тот тоже втыкал на него. Только не со злостью, а с… Азартом.              Тимофеева синяк никак не смущал, его скорее смущало другое.              — Может, — Хрипло начал тот, не отрывая взгляда от Дани. — Поменяем локацию? — Дрожащим голосом предложил Тимофеев.              Ломбарди переводит взгляд на синяк и гипнотизирует его, не зная, как к нему относится.              — Нужно. — Вздыхает следом Даниэль, отрывая руки от тела и вдруг осознавая, что ладони саднит от чужого жара, хочется опять прикоснуться. И он прикасается.              Подхватывает под задницу, тянет на собственные ноги, опять целует. Встает с дивана и поднимает Мишу. Тот хватается ногами за торс, устраиваясь повыше. По пути к кровати они ловят все углы, создавая хаос, сталкивая книги с полок, путаясь в ногах — как пьяные. Данил цепляет рукой чужой рюкзак, лежащий в коридоре, при этом придерживая Тимофеева одной рукой. Что не сильно надобно, так как тот настолько сильно уцепился в Даню, что не отдерешь даже при большом желании.              В кровать они заваливаются ходуном, Данил упирается руками в матрас, пока Миша лег на него, искомкав в руках белоснежную простынь. Постель натужно скрепит, но ее не слышно за звуками секса. Они снова и снова целуются, в процессе снимая с себя остатки одежды и оставаясь полностью голыми.              Справа от уха звякает замок на рюкзаке, а потом щелчок открывания тюбика. Данил отодвигается и перехватывает смазку с чужих рук. Даня опускался ниже, оставляя засосы по пути, до того момента, когда его колени оказываются на полу.              Миша не противился и поднялся на локтях, завороженно наблюдая за чужими действиями. Данил выдавил вязкую субстанцию на правую ладонь и прикасается ею члена Тимофеева — Мишу перетряхивает и он прикусывает губу, сжимая в руках постель под собой.              Массируя в руке твердый член, Даня берет в рот самую головку, а сам поднимает взгляд, следя за каждой реакцией Тимофеева. Отсосы никогда не были частью их ночевок, не потому, что Мише не нравилось — он просто не позволял. Ему нужно было все контролировать, а если его удовольствие предоставляется не виной собственными действиями, а кем-то другой: для него это кощунство. Даже смешно, от этой его мании все контролировать.              Сейчас он хмурится и туманными глазами наблюдает за тем, что с ним делают ниже пояса. Даня, не разглядев гримасы боли или стыда на чужом лице, принимает глубже, покачивая ладонью в такт движениям головы. Миша матерится, когда Данил сильнее проводит языком по члену и, хватая за волосы, пытается отстранить. Частично выходит, так как на мгновение Даня отрывается от головки и высовывает язык, ложа член на мягкую полость.              — Я ж- же кончу, придурок. — Хрипит парень, щурясь от удовольствия и подвернувшегося вида между ног.              — Нашел проблему, кончай сколько душе угодно. — Фыркает Данил и давит кончиком языка на уздечку. Обратно взяв в рот, Даня берет глубже — чем больше, тем сложнее и, когда он зарывается носом в лобок, специально сжимая глотку, сверху слышится тихий стон.              А потом, прикасаясь внизу к анальной игрушке пальцами, начинает медленно вынимать её. Тимофеев елозит по кровати как ужаленный, не зная куда себя деть: дергается, пыхтит и сжимает голову Даниэля в тисках бедер, что аж душит. А Дане не то, что в счастье — он светится от эйфории. Но задыхается. Едва разворачивая голову, он нежно мажет губами по внутреннему бедру и дернувшиеся от прикосновения ноги ослабляют хват.              Секс-игрушка с характерным хлюпком выходит и Данил, не потрудившись натянуть на пальцы презерватив, легко входит двумя и щупает полость изнутри. Влажно, жарко и до чего же тесно. Нужно очень хорошо постараться, чтобы, как минимум, не оторвать свой член в процессе.              Дотянувшись к рюкзаку на кровати, Даня на ощупь находит пачку презервативов. Кладет их около ног Миши, попутно оторвав себе один и надеясь, что при растяжке тот не скинет презики с постели в приступе блаженства, а сам, прямо на чужие бедра, выливает смазку.              Тимофеев поджимается и скулит от холода, немного отстраняясь от него. Данил ловит ноги и тянет обратно на себя. Целует их, удерживая одной рукой за колено, а второй, правой, натягивает на средний и безымянный палец тонкий, прозрачный латекс.              Опять входит внутрь и разводит пальцы ножницами, медленно вталкиваясь все глубже. Лижет чуть опавший член, подушечками оглаживает изнутри слизистую. А Мишу то ли трясет, то ли берет судорога — то ли он одной ногой в гробу.              Данил вылизывает яйца, опускается ниже, почти касаясь растянутого ануса языком, вновь поднимается. Ищет пальцами что-то, что должно отыграть главную роль сегодняшнего вечера. А когда находит — Тимофеева выбрасывает вверх, а чужая поясница прогибается под нечеловеческим углом; ноги сгибаются в коленях, чтобы ступни упирались в матрас. Тот протяжно и во всю глотку стонет настолько оглушительно, что Данилу невольно стает жаль соседей по бокам.              Чувство вины мгновенно проходит, так как во первых он вспоминает, что те самые соседи устраивают подобные хоум-раны каждую неделю, а во вторых, он хочет, чтобы парня под ним покосоебила простота ещё чуть-чуть. Он вновь массирует чувствительный бугорок и Миша громко мычит.              Неожиданно, тот садится и Даня втыкается лицом в чужой пах, глупо моргая. Его пальцы чуть-ли не переламывает от такой смены позиции и Тимофеев, увидев подкосившееся лицо Данила от вывернутых костей, немного откидывается назад, давая возможность выйти.              После того, как пальцы покинули анус, Миша смотрит так, будто или сейчас убьет, или заплачет. Или пытается передать Ломбарди что-то очень важное через зрительный контакт. Данил смотрит на Тимофеева снизу вверх, наклоняя голову в немом вопросе.              Миша журит глаза и прячет их в ладонях. Слышится недовольный всхлип.              — Да че ты смотришь?! Ты же знаешь чего я хочу. — Тянет тот.              — Не знаю, — Глупо улыбается Данил, а потом хмурится. — А чего ты хочешь?              — Ты знаешь.              — Нет… До сих пор не знаю. — Данил ложится щекой на чужое колено и, продолжая улыбаться лицезря то, как пылают плечи Миши, говорит: — Объясни, у меня с думалкой плохо. — Стуча по бошке кулаком, Даня улыбается шире. — Сам ведь знаешь.              — Все у тебя с ней хорошо. — Хнычет Тимофеев. — Вот нахера ты меня мучаешь?              Потому что отыгрываюсь.              — Не мучаю, я честно не понимаю.              Миша отрывает от глаз ладони, косится на улыбающееся лицо Данила, раскрывает глаза и краснеет к состоянию редиски. То-ли от злости, то-ли от смущения — не разобрать.              — Пшл-нхуй. — Вздыхает тот не внятно, так, что Даня не разбирает, а когда к нему доходит и он хочет засмеяться, то Миша говорит, почти что по слогам. — Я хочу… Чтобы ты. — Жестикулируя руками и указывая на Данила.              — Чтобы я-а. — Тянет Даня. Он упивается ситуацией, чуть ли не удовлетворенно причмокивая.              — В меня. — Указывает себе в груди Миша.              — Вошел. — Они говорят это одновременно. Тимофеев уточняет: — Членом.              — Ану-ка повтори, не очень расслышал. — Сощурился Данил, наклоняясь ближе к животу Михаила.              — Да ты садист, — Восхищенным голосом говорит Миша не отрывая глаз от Дани. — И я хочу чтобы ты меня трахнул?              — Это ты меня спрашиваешь? Или это риторический-… — Данил давится, когда его хватают за волосы и притягивают ближе, заставляя лечь на Мишу, как бы Ломбарди не брыкался. Ну, к слову, он не брыкался с целью высвободится. Силенок у Тимофеева достаточно, чтобы, как минимум, придушить Даню на месте. Данил едва ли может опираться в постель, противясь напору и сохраняя концентрацию на том, чтобы не упасть на Михаила и достойно отвечать на поцелуй. Миша мычит в рот, толкаясь членом о бедро Данила, теперь не раздирая волосы, а удерживая за плечи. Высовывает язык, водит им по губам, Даня отвечает, но стоит открыть рот, как в его губы вгрызаются, не давая вдохнуть.              Миша отрывается, когда кислорода начинает не хватать. Усмехается.              — Язык тела тебе… Понятен? — Проговаривая между вдохами, стебеться Тимофеев. Даня прячет улыбку, когда поджимает губы, но не может не прыснуть со смеху.              — Вполне. — Кивает он, а сам находит презервативы на том же месте, где и положил их. Берет упаковку, раскатывает латекс по плоти. И застывает, думает. — Слушай.              — Что такое? — Хнычет Миша, ранее очень заинтересовано наблюдая за тем, как Данил натягивал прозрачный презерватив.              — А в какой позе? — Тимофеев смотрит на Даню растерянно и дергает плечами, отвечая:              — Да в какой тебе удобно. — Буркает сконфуженно.              — Не, так не пойдет, — Данил садится в позу лотоса и опирается локтями в колени. Миша выглядит так, будто готов убивать, или расплакаться. — Мне то будет удобно в любой, а на утро у тебя есть шансы не разогнуться, поэтому говори сейчас.              — Мне похуй, — Миша отмахивается. Его тема выводит из себя, его все бесит. Он — нетерпеливый, пиздец. Но ловя ни чуть не сожалеющий взгляд Дани, все-таки говорит: — Давай где я лежу, а ты сверху, типа.              — Миссионерская? — Догадывается Даня. Миша говорит честное «не ебу». — Тогда давай покажу. — Данил выпрямляется, раздвигает чужие ноги и нависает сверху, опираясь пообок головы на локтях, так, чтобы лица были на уровне глаз друг друга. Просит: — Обхвати ногами мою талию, — Тимофеев послушно обхватывает, утыкаясь пятками в поясницу. — Вот так.              Даня оглядывается назад на Мишу, а тот, откинутый, под ним. Красивый, открытый, полностью расслабленный. Втыкает в него. Только уже не смущенными глазами и даже не злыми — а искренни заинтересованными:              — У тебя хватает сил, чтобы разговаривать? — Спрашивает Тимофеев. Данил не отвечает, но наконец набирается сил признаться самому себе:              «Да я переживаю так, мол на моем выборе держится жизнь целого человечества!» — Конечно ему хочется заткнуться и заняться делом! Конечно он бы присунул Мише ещё в коридоре, не было бы собственного страха налажать каждый раз, когда он глядел на Тимофеева, который был таким возбужденным и горячим, и таким нереальным. Что прикоснись — рассыпется.              — Сам этому удивляюсь. — Бурчит Даня. — Поза нравится?              — Нравится, а тебе? — Данил кивает.              Даня больше не говорит, он насильно прикусывает язык, смотрит куда-то в ключицу Мише, пытаясь притворится, что если он сделает что-то не правильно, после этого он не будет сожалеть за свой проеб целую вечность.              Приставляет головку к входу, вспоминает за то, что он не смазал гандон лубрикантом, но Тимофеев направляет его голову выше, прямо так, чтобы смотреть в его глаза. Зовет без слов, приковывает к себе, к своим этим… В темноте полностью черные, заставляя разглядывать собственное лицо, не позволяя отвлечься от себя.              Ломбарди ничего не говорит когда входит. Миша хмурит брови, на его лице проступают желваки, Даня целует того в щеки, в лоб, да куда угодно. Тот едва расслабляется и Данил, удерживая вес одной рукой, тянется второй по торсу, прикасаясь живота. Кожа под пальцами дрожит, он гладит тело от пресса к бедру, попутно целуя в губы и следя за тем, как расслабляется Миша.              Входит медленно, туго как в колготки, сука. Не хватало бы ещё смазки, но он целует Тимофеева в шею и наконец толкается на половину. Прикасается пальцами чужого члена, тот оживает и Миша медленно выгибается, вздыхая и растекаясь по одеялу тонким слоем.              Он нервный, он все ещё боится разочаровать Тимофеева, все ещё к трясучке. Поэтому вспоминает как считал секунды в детстве, чтобы успокоится — и начинает считать толчки:              Первый толчок вполовину и такой медленный, и крошечный, что Миша его не замечает, углубленный в поцелуе и дрочке.              Второй помогает вогнать член на две третьих всей длинны, парень под ним застывает, но не напрягается, скорее прислушиваясь к ощущениям.              Третий такой же как и второй, Миша откидывает голову и подкатывает глаза. Ему нравится и тот гладит Данила по щекам.              Четвертый самый тягучий, при котором Даня вздыхает в чужое плечо, ощущая, как член, почти под корень в горячем теле. Он остается в таком положении и раскрывает слипшиеся ресницы, не видит ничего перед собой, кроме размытых силуэтов, все ещё чувствуя руки на скулах. Дышит через рот и грудью.              Пятый, шестой и седьмой — разнятся лишь тем, что каждый следующий быстрее предыдущего.              Остальные Данил больше не считал, так как они смешиваются между собой. Миша обнимает его за лопатки, тянет ниже и тихо стонет в само ухо, обжигая дыханием кожу. Тело больше не сжималось и незаметно подмахивало движениям. И вот ещё, и ещё, и ещё, а Даня все ещё недоволен. Малость, крохотный дёготь в целом океане мёда. Он уверен, что может лучше и больше, так, чтобы обоим запомнилось, что он сможет как-то подобрать угол, сделать так, от чего у Миши бошку сорвет.              Данил добивается этого:              Меняет наклон и толкается на пробу. Тело под ним сжимается, Тимофеев стонет громче обычного, тянет хриплое «Бля-ать» и сам насаживается на член. Теперь Данил двигался так, с желанием услышать как можно больше вариаций стонов, вздохов и реакций тела на его действия. Берет плоть другого, которая подтекала предекулятом на живот. Надрачивает в такт толчкам, хоть его кисть быстро немеет и делать подобное очень неудобно.              Миша стонет в голос, умоляя остановиться. А Данилу все равно, так как Миша просит остановиться, а чужие бедра опускаются ниже в такт, следуя Дане и не позволяя отрываться. Тело просекает судорога и Тимофеев, переживая оргазм, скулит, когда Данил, не дожидаясь чужого завершения окончательно, безостановочно двигается внутри, что продлевает оргазм, растягивая мгновения на секунды, Миша задыхается — от перенасыщение чувством пика и болезненного удовольствия. Сперма пачкает тела обоих, но Ломбарди плевать хотелось с высокой колокольни. Он назад опирается двумя руками в постель и толкается механично. Наклоняется и касается лбом, лба Миши. Начинает бессознательно улыбаться. Чувствует, как Миша кусает его за нос и Данилу тогда так смешно.              — Д- давай… поменя-, сук-ка… -яем… позу… — Между толчками стонет Тимофеев. — Прошу-у. — Воет он.              Даня останавливается, давая Мише передышку. А сам садится на кровать, придвигаясь ближе к стене и откидываясь на неё, тянет следом тело Тимофеева, садит на свои бедра и, заставляя того насесть на член, входит. Угол входа искать не приходится, так как Миша дергается и обессилено падает на грудь Данила, громко дыша и вибрируя всем своим существом.              Даня на краю и, когда Миша пыхтит тише и не так сильно дрожит — дает себя зеленый свет.              Толчки возобновляются не надолго, стоит двинуться пару раз в чужом ослабевшем теле, как оргазм накатывает лавиной, закладывая уши и доступ к ясному зрению. Он ничего не чувствует, даже самого себя, на мгновения, не может вспомнить собственного имени. Но помнит имя напротив — Мишу.              Ми-шу.              Парень на нем мычит, а он не отвечает, не понимая, Даня сам это придумал, или сказал вживую?              Данил отодвигается от стены и на ощупь хватает подушку, кладя себе под голову. На груди все ещё лежит Миша, уже дремлет. Липкость между животами не мешает идиллии и Даня, сам того не понимая почему — смеется, нарушая эту же самую атмосферу.              Тимофеев, от того, что грудь на которой он лежал тряслась, лениво поднимает голову, смотря сонными глазами на вдруг такого повеселевшего Данила.              А ему ещё смешнее от Миши. Он даже не знает почему — просто резкий неостановимый хохот.              Михаил, на удивление, хмыкает, потом хихикает, а потом также ржет как и Даня, может, даже громче.              Вдруг, где-то сверху (а может и снизу (а может и слева)) слышится громкий и отчетливый стук. Они оба затыкаются и смотрят друг на друга. Миша такой, будто его переживали в выплюнули три раза подряд — обкусанный, с волосами в разные стороны, шальными глазами. Даня не знает, что увидел Тимофеев, но предполагает, что картина была похожей на ту, что и предоставилась Ломбарди.              За какой-то из стен слышится недовольное бормотание и они оба отмирают, продолжая тихо смеятся и обниматься. Мир возвращается в норму. Данил чувствует себя счастливым и усталым. Что ему не почем никакая чертовщина и никакие нюансы. Он забывает обо всем и просто лежит, чувствуя, как Миша на нем затихает и начинает сопеть. Уснул наконец-то.              Даня едва достает рукой к прикроватной тумбочке и, громко шелестя вещами, достает почти пустую упаковку салфеток. Обтирает себя и Тимофеева от подсохшей спермы, вспоминает, что не стянул резинку и, сдирая латекс с себя, бросает презерватив около кровати. Скидывает ногой рюкзак вместе с игрушкой, смазкой и остальными презиками. И, наконец вытягивая одеяло, укрывает их обоих. Миша жмется к Данилу, обнимает его самостоятельно, утыкаясь носом в шею. Данил думает, что тот не чувствует и мягко кладет свою руку на чужую талию, обнимая в ответ и смотря на сонное лицо Миши, гладит большим пальцем кожу, почти прикрывает глаза чтобы уснуть.              Миша бормочет с закрытыми глазами:              — Сладких снов. — И, наверное, в конец вырубается.              Ломбарди содрогается и втыкает в никуда, думая о том, что Тимофеев обнял его в осознанном состоянии и пожелал «сладких снов».              И то, и другое — случается впервые. Дане кажется, что он не дышит до тех пор, пока Миша не начинает хропеть. И не засыпает даже после. Глаза привыкли к темноте, усталость во всем теле не дает даже шевельнутся. Но он не может спать и уже не хочет.              Он смотрит на Тимофеева, гладит того по боку и не знает, что чувствует сейчас — счастье, или что-то другое. Пытается не думать об этом и обнимает Мишу двумя руками, одной поперек поясницы, а вторую подкладывает под шею, аккуратно притягивая голову к себе. Он даже ненадолго задремал и смог успокоится. Чувства сейчас напоминают пазл и отнести свое состояние к «хорошему» или «плохому» очень тяжело.              Данил занялся сексом. Телу — хорошо. Сознанию — тоже должно быть хорошо. Но не хорошо. И не плохо. Даня что-то упускает… И ум наконец-то проваливается в тихую пустоту.              ***              Через время, он опять разлепляет глаза, но теперь не из-за мысленного шторма, а того, что хочет в уборную. И пить.              С хрипом он встает с кровати, потирает глаза и прикасается босыми пятками к линолеуму: ежится. Идет в туалет и смотрит на свое отражение, напоминая себе леопарда. Засос даже под подбородком, что уже говорить о плечах и шее, на которых и сантиметра пустого нету. Незаметно для себя улыбается и гладит метки ладонью, чувствуя их жжение. Воспоминания накатывают на него и, на мгновение, он чувствует то же счастье, что и тогда.              Потом шлепает на кухню, врубает светильники на дне кухонных шкафчиков сверху, те излучают теплый и очень тусклый свет. На столе стоит та самая кружка кофе и недопитый чай Миши. Как-то символично даже.              Если притвориться, если убрать восемьдесят процентов информации с их жизни: Они провели самый романтически-домашний вечер, который Даня мог себе представить:       Поиграть вместе в игру, приготовить печенье вместе, посмотреть фильм и заняться горячим сексом.              Просто идеал, для такого домашнего как Даниэль.              Данил чешет скулу и взяв пустой стакан с умывальника, набирает себе воды с крана. Выпивает воду, ощущающуюся на языке синтетически. Удовольствия от того, что наконец выпил хоть чего-то нету. Он пьет ещё. Думает над тем, чтобы вернутся в кровать к Мише и наконец уснуть, заобнимав Тимофеева к перелому позвоночника.              Слева от Данила что-то вибрирует. Он отрывается от кружки и смотрит на источник звука — на телефон Миши приходит сообщение. Даня клянется, что не хотел читать пришедшие, но экран был к верху и подсветился, и…              «Наташка»       Спокойной ночи, Мишутка♡♡♡       Надеюсь ты спишь чудесно ;)       Лав ююю              Ломбарди застывает, смотрит на телефон, пока экран не выключился и даже после этого втыкает на него. Потом переводит взгляд перед собой.              Значит, вот как чувствуют себя любовники.              Его самая счастливая ночь и первая, в роли любовника.              Он сжимает стакан, но когда приходит в себя — ставит посуду подальше от себя. Боится, что швырнет её в порыве чувств и разбудит Михаила. Опирается руками в столешницу и слушает то, как с крана капают капли воды, потому что тот не до конца закручен. Он задерживает дыхание, так как-то стало быстрым и поверхностным. Считает звуки вокруг себя. Сбивается. Опять. И опять, и опять.              Сколько пальцев у человека? Десять. Сколько пальцев у человека? Двадцать. Какое сейчас время? Предположительно…              Нет, нужно точно. Сколько ты видишь источников света? Как много цветов на кухне? Он не видит.              В голове протяжное и усталое «Блять» похожее на «Опять» и он жмурится.              Даня не знает, хочется ли ему блевать, но на всякий случай возвращается в ванную и садится на крышку унитаза.              Идти назад в спальню теперь… Что-то за пределами возможного. «Опять».              Слишком рано случилось. Этот откат… Это «Накрыло».              Данил не думает о том, какой он плохой, о Наташе тоже не думает и даже о Мише — он прокручивает сегодняшний вечер и понимает, что сегодня был такой счастливый, до беспамятства. А сейчас соринка в глаз попала. Он стирает их, но не может. Встает и умывается несколько раз, стирая с лица намеки на слезы, делает только хуже.              Теперь все лицо красное и опухшее, так, будто Даня только что рыдал. А в дуэте с разукрашенной шеей — похож на жертву изнасилования.              Трет лицо сильнее, хочет содрать кожу. К черту- к черту- к черту!              Любовник. Хороший любовник, очень хороший. Идеальный просто. Постоянно пускает к себе, загладит, пожалеет, даст себя по использовать. Не требует ничего взамен.              Лю-бов-ник.              У папы тоже была любовница. Конечно, это произошло, когда ему было пять и воспоминания размыты. Мама злилась, ох как она злилась. Папа не жил с ними месяц. Потом, оказалось, что это была подстава, как это раскрылось — Данилу неизвестно, но мама простила папу. Хоть и не до конца восстановила свое доверие. Была ли это измена, не была это измена, Даня не знает. Но знает, как было больно маме. И не желал никому такой боли. А теперь, что?              Человек с большой буквы «Л».              Отворачиваясь от зеркала он заходит в зал, к полке над телевизором, самой верхней. Отодвигает мангу «Берсерк», за томами была одна вещь, к которой Данил очень редко прикасался. Он даже не помнит, когда и почему брал эту штуку в руки.              Электронка врубается по щелчку кнопки и Даня проверяет сколько осталось жижи. Немного, но достаточно на один раз. Бредет к окну и открывает его, высовываясь торсом во двор.              Холодный ветер бьет по обнаженному телу и обещает обветренное лицо завтра. Воздух трогает обнаженные бедра, от чего те покрываются гусиной кожей. Даня вдыхает ночной воздух, а потом затягивается ашкой. Глядит на город, на огни зданий, слышит сигналы машин и собак, где-то внизу. Прикрывает глаза.              Сегодня видно месяц, напоминающий зрачок кошки. Облаков мало, яркие звезды разбросаны по небу, некоторые создают неведомые Дане созвездия. А на некоторые приятно смотреть и осознавать, что ты их сейчас не видишь, а наблюдаешь за светом, который был создан тысячи, а то и миллионы лет назад.              Даниэля это завораживает и отвлекает. Очень слабо.              Ему стыдно и он злится на себя, а потом на Мишу. Как они могли так отвратительно поступить по отношению к ничем не повинной девушке? Он клялся себе никогда не смотреть на людей, у которых есть пара, но вот — Данил осознает, что сам того не понимая, нарушил свое правило. Все эти три года. И то, что Даня спал с Тимофеевым только тогда, когда тот был свободен — ничего не значило. Он мечтал об этом все время. И ничуть не жалел.              Какой же он отвратительный. Ибо даже сейчас, он не кается за этот вечер, ни капельки.              В спальню возвращаться не хочется, Ломбарди подумывает лечь на диван, а утром растолкать Мишу и… Выгнать.              Ты урод, ты сам себе не верен, просто… Просто кусок дерьма, блять, обыкновенный кусок дерьма. — Даня зарывается рукой в свои волосы, смотрит на ашку, хочет её швырнуть с окна, но она успокаивает и парень затягивается. Опять злиться.              Есть какое-то нечеловеческая и не логическая цепочка между этой хренью и Мишей. Отвратительное сходство.              Слышится открывающееся окно, Данил не смотрит в ту сторону и продолжает курить вейп, пытаясь окончить связь между электронкой и Мишей.              — Эй, — Зовет его лысый мужик. Тот самый, который устраивает хоум-раны со своей женой. И ссорится с ней так же громко, как и трахается. Он въехал сюда недавно, а если слушать по ссорам, то также скоро выедет. Даня лениво переводит взгляд на мужика. — Не охуел?              Пошло говно по трубам.              Ссорится с каким-то некультурным мужиком, который возомнил из себя охуеть какого важного хуя, который мог причитать Данилу лекции — не хотелось.              Но он имеет право трахаться сколько хочет, где хочет и как хочет. А если сегодня ему захотелось поебаться так, чтобы слышал весь подъезд — он поебется.              И после выслушает с больным сердцем бабушку-божий одуванчик, которая все это слышала и если она культурно намекнет, он извинится с сотню раз.              Но не ебучую свинью похожую на алкоголика и которая грешит такими ночками каждую неделю. К этому мужику стучаться все соседи и грозятся вызывать полицию, а ему, как по пизде ладошкой — похуй. А тут, видите ли, пробудилось чувство справедливости, отчитать захотелось.              Даня медленно, с удовольствием, цыдит сладкий дым сквозь зубы, наслаждается прохладой улицы, смотрит на перекошенное рыло и вытягивает средний палец. Мужик удивляется, но потом начинает злится, придумывает какую-то очень остроумную херню, которой покроет Данила, но тот, не дернув и мускулом на лице, закрывает окно, стоит мужику разлепить губы.              Если свинья прибежит и начнет долбится в двери, очевидно чтобы договорить то, что ему не дали высказать, то Ломбарди с радостью его примет, главное, чтобы Тимофеева не разбудить.              Данил держит ручку окна, с силой закрывает глаза и выдыхает. Спит он сегодня на диване. Сжимая вейп в левой руке, он хочет его швырнуть об пол, чтобы ашка разлетелась на части. Но Даня держится, Даня не хочет разбудить Мишу, Даня надеется, что лысый хуй придет и он применит электронку в какой-то степени благородном способе — засунет в жопу мужику. Прямо в подъезде. Лишь бы тот сука не пищал как свинья, хоть и выглядит так.              Только бы Миша не встал.              Когда Данил оборачивается на проем разделяющий коридор с залом, он застывает, так, будто увидел живой ужас. На самом деле — ужас он сам.              — Дань, — Вздыхает Миша сонно, абсолютно голый и вялый. Трет кулаком глаз, держась рукой за двери. — Куда ты ушел?              Даня молчит, боясь открыть рот. Сейчас продуктивный диалог не выйдет. Миша сонный, Данил сомневается, что сможет контролировать свою речь и не выдаст свое подвешенное состояние, которое к спокойствию ровняется также как нуль к бесконечности.              — Без тебя в кровати холодно. — Зевает Миша и идет к Дане. Парень пугается, хочет отстранится, но Тимофеев застывает на половине пути и устремляет взгляд на руку. — Ты куришь вейп? — Миша не ждет ответа, но фыркает. — Удивляешь.              — Ты имеешь что-то против? — Дрожаще спрашивает Ломбарди, ибо не знает, что ответить.              — Та не, просто не думал, что такой заядлый спортсмен будет курить. — Миша смеется и подходит ближе, кладет руки на плечи, вытягивая их и ложа уже локти. Сцепляет руки замком за головой Даниэля. Льнет ближе, улыбаясь. — Ты пахнешь вишней. — Вдыхая запах глубже, Тимофеев целует Даню в челюсть. — Тебе идет.              Ломбарди стоит на месте, он не знает, что делать. Ему хочется и не хочется прикасаться Миши. Он представляет лицо Наташи, которая магическим образом оказывается в комнате, как содрогается Миша и лепечет «Ты не так поняла!» и «Дай мне объясниться!», отдергивает руки, вытягивается весь струнной, пытается прикрыться подушкой. Наташа, наверное, постояла бы в ступоре, а потом, в её прозрачно-голубых глазах начали собираться слезы. Тимофеев бы успокоил её подобно тому, как его успокаивал Даня — Гладил бы по хрупким плечам, обнимал, обещал, что все будет хорошо и все, что то, что она увидела — банальное недопонимание.              А Данилу суждено молчать и стоять дауном, ибо ему не дано права, он не главный персонаж этой драмы. Просто ошибка одного из главных героев.              Любовник главного героя.              — Почему ты не расстался с Наташей, перед тем, как прийти ко мне… — Шепчет Даня, сжимая руки в кулаки.              — Что? — Миша хмурится, отстраняется, смотрит глаза в глаза. Даниэль выглядит серьёзным и ни чуть не сонным. Тимофеев фыркает: — Ты думаешь, я бы с тобой переспал, если бы встречался с кем-то? — Поднимает брови Миша и прикасается рукой к его лицу.              А Даня звереет, он хочет заорать в потолок или биться в истерике. Он думал, что Миша изобразит ситуацию по другому, приуменьшит её серьезность, что Миша начнет что-то выдумывать, пытаясь смягчить реальность. Но не врать. Данил отрывисто цыдит:              — Наташа тебе написала.              — Хорошо.              — Спокойной ночи, Мишутка. — На прозвище голос снижается к шипению, как у ядовитой змеюки.              Миша отстраняется, отрывает руку от щеки и в целом отходит. Щурит глаза:              — Она могла это написать.              — Она твоя девушка.              — Схуяли? — Тимофеев складывает руки на груди. — Она не моя девушка.              — Она твоя девушка, почему ты мне врешь? Ты-… — Даня громко вдыхает воздух сквозь нос, складывая руки в молитвенном жесте. Вот сейчас хочется разбить то ли свою бошку об стену, то ли чужую напротив. — Ты ведь приходил с ней на посвят и тусишься с ней, она написала три сердечка в конце сообщения где пожелала сладких снов. А ты пришел ко мне когда она уехала к брату. Ты всегда же ко мне приходил после того, как расстаешься с кем-то, нет? Чт- что вообще сегодня была за хуйня? Объясни, ты, бля… Блять.              Миша утыкается в него глазами, смотрит так, будто впервые увидел. Просыпается окончательно.              — Что? — Сопит Тимофеев.              — Хуй через плечо! Я знаю, я проебался, да, я тоже в этом участник, да, но… Почему? Я не злюсь что вы не расстались. — Злиться, ой как злиться, но не из-за этого вечера, а в целом. — И не злюсь, что ты пришел, но зачем изменять своей девушке со мной?              — Данил, — Зовет Миша. — Ты или очень сильно запутался, или тебе нужно поспать. Ты меня хоть слышишь?              — Миша, блять, — Стонет Даня. — Зачем, ответь мне, если тебе не вставляет секс с девушкой, это разве не повод расстаться?              — Даниэль, еп твою мать, — Рявкает Миша расправляя плечи. В чужих глазах горит огнем от раздражения. — Наташа никогда не была моей девушкой.              — И что? — Огрызается Данил в ответ на чужую резкость, потом застывает. — … Что?              — Никогда не была и не будет, — Уже спокойнее говорит Миша, иногда переходя на рык, как недовольный кот. — Она по девочкам. Она к брату поехала, а там её девушка живет, усек? — Разъясняет Тимофеев и хватает Даню за плечо. — Пошли.              Миша тянет Данила на кухню берет телефон и набирает номер. А тот стоит как истукан, глазами забывает моргать и когда слышаться гудки вдруг оживает:              — Стоп-… стой, Миш-              Гудки прерываются и Миша громко говорит:              — Наташа я люблю тебя!              — Ал-… лё… — Хрипит голос на линии.              Настает молчание и на звонке, и в реальной жизни. Даня смотрит на Мишу, Миша смотрит на Данила.              — … Тебе настолько секс с Даней не понравился? — Изумляется Наташа.              Данил открывает рот, смотрит на телефон, потом на Мишу, а второй тоже, не ожидая такого ответа, втыкает на Даню. И краснеет. Даже гуще, нежели когда он был разнеженный в постели.              Вот это сюжетный поворот.              — Э-э, а кого ты любишь, Наташа?! — Тем же возмущенным голосом говорит Миша.              Даня понимает, что ему хочется выйти в окно, от этой ебучей абсурдности.              — Точно ебу дал, — В восторге шепчет Наташа и хихикает. Дане тоже хочется за хихикать, только она от того, что ей смешно, а Данил от того, что пока не до мариновался к состоянию плача. — Я люблю свою девушку, Михаил.              — А- а как твою девушку зовут?! — Не сдается Тимофеев.              Миша заткнись. — Хотел бы сказать Даня, но в горле мешает вставший ком. Очевидно, что Миша его не слышит.              — Антонина, Миша, Ан-то-ни-на. Знаешь, Мишутка, у меня такое предчувствие, что Данил или выебал тебе мозги в желе, или у вас что-то произошло. — Цыкает Наташа. — Расскажешь же завтра? Ну, что у вас произошло. — Тимофеев не отвечает, Натаха не обращает внимания: — Это все родной?              Миша смотрит на Даню.              — Все… — Шепчет Данил и хмурится от звука своего голоса.              — Все. — Повторяет Миша.              В ответ ему протяжные сигналы окончания звонка.              Данил поджимает губы. Тимофеев крутит в руках свой телефон и ставит на столешницу.              — Сейчас то мы можем поспать? — Буднично спрашивает он, будто этот звонок не раскрыл Мишу… Буквально вывернул наизнанку перед Данилом.              А Даниэль не знает, что делать с этой правдой.              Даня подходит к кухонному столу и садится за него. Вот сегодня, прямо блять, сегодня, он точно — точно-точно-точно — сдержит свое обещание.              — Нет, не можем.              — Почему? — Вздыхает Миша и садится напротив Данила. Его это заебало, но Данил сомневается, что его это заебало так-же, как заебало Даню.              — Миш, знаешь, почему я завелся за тему Натахи и того, что она твоя девушка? — Миша дергает плечом, в вопросе. Даниэль сжимается и выпаливает, чтобы не дать заднюю: — Ты мне нравишься. Вот поэтому я с тобой спал и поддерживал, и в целом терпел то, что ты обо мне спохватывался только тогда, когда с кем-то расстался. И… Я никогда не хотел быть твои любовником. Ладно другом с привилегиями, ладно тряпкой. Но не любовником.              Тимофеев молчит и смотрит в стол. Бледнеет, что может слиться со стенами, но сам — спокоен.              — Я знаю, что я тебе нравлюсь. — Едва слышимо говорит Миша. — И я этим пользовался. Сегодня. Один раз. Клянусь.              Пользовался. Миша сам признался.              Данил откидывается на спинку стула. Оценивающе смотрит на Тимофеева. Вроде и хочется обидеться, за орать что-то. Но хочется закончить это не так, как это началось. Без воплей, слез или… Да эмоций в целом! Даниэль чувствует себя уставшим для скандалов.              Нет, Миш, ты пользовался очень много. Но сегодня — осознавая свою ношу.              — Тогда разговор закончен. Можешь идти домой, я закажу такси. — Вздыхает Даня и хочет встать.              — Но ты мне тоже нравишься. — Останавливает его Миша. Данила это дергает и он, от шока, валится назад на место.— Ещё с первого курса, как увидел. Ты такой красивый и смешной и… А когда ты таскался за мной весь день пытаясь поддержать, а потом ответил на поцелуй… Господь, блять, я думал, что там и подохну от счастья. — Заскулил Тимофеев.              — А Маша? Ты из-за неё ревел. — Возмутился Даня растопырив глаза по пять копеек. Михаил или очень плохо врет, или…              — Не из-за неё, а того, что будет после неё. — Покачал головой Михаил и вздохнул, улыбнувшись, — Я ведь никогда толком девушек не любил, это мои родители познакомили меня с Машей за пол года до того как я поступил, она мне не нравилась, но понравилась родителям. А мои родители… Для меня есть всем — деньгами, учебой и разочаровать их, это лишиться дома. А когда у меня были девушки, они меньше грозились меня выгнать из-за того, что я получил нагоняй от учителей или чудил что-то. И тут мне удается поступить в универ, далеко от дома, Маша, по идее, должна была остаться там, вместе с родителям. Ты представляешь, насколько я был рад? Просто… Просто скакал от счастья, что избавлюсь от Маши и контроля 24 на 7.              Даня догадывается:              — Она поехала с тобой.              Миша кивает:              — Обломала весь кайф, да и не только она-… Короче! Расстались мы из-за того, что я ей надоел. Я ведь с ней целовался и трогал её через силу, а она начала воспринимать мою зажатость не как смущение, а как отвращение. А мне просто… Тяжелее было играть в хорошего парня. Ты ведь… Первый кто мне понравился настолько.              Данил смотрел на Тимофеева, переваривая и ища подвох. Это слишком хорошо для правды.              — Тогда почему ты плакал?              Миша поджал губы:              — Я думал, что они перестанут платить за общагу с универом, а то есть я вернусь домой и… — Михаил поднял взгляд и сказал так обречено: — Перестану видеться с тобой. — Потом скинул с себя эти щи и отмахнулся. — Но мне всего-то укоротили сумму денег в три раза. Я ел весь месяц гречку. И о тебе думал. Хотел снова с тобой поцеловаться. Только вот, как бы это сделать по нормальному, чтобы моя пассия, не узнала о том, насколько я жалок, я так и не придумал. Но не по-нормальному придумал. — Он хмыкнул, чтобы потом рассказать: — План заключался в том, чтобы я к тебе таскался, жаловался тебе на жизнь, а потом целовал тебя, пока сам встречался с девушками попутно крутясь перед тобой, чтобы никто ничего не заподозрил.              Данил хочет что-то сказать но жует губу и внутри груди так странно, будто легкие выворачивают наизнанку. Слишком много вопросов… Миша слишком много чего недоговаривает.              — Ладно. Два вопроса: кого ты разочаровывал? И зачем ты таскался с девочками? То есть ты мог встречаться со мной, я бы не протрепался твоим родакам за твою голубизну. Я бы понял и помог! И, не думаю, что родители бы зашли настолько далеко, чтобы ездить и проверять наличие твоей девушки вживую. — Миша от этого перестал моргать, так, будто сдерживал слезы. Но на самом деле он подбирал формулировки, как бы лучше объяснить.              — Таскался с девочками чтобы светить перед ещё одним… Пунктом. Знаешь почему меня сюда пустили? — Даня скидывает брови вверх. — Тут учится сын друзей моих родителей. В детстве он на меня стучал, меня с ним сравнивали, возвышали его, а я… Я надеялся, что если я поступлю в тот же университет, где он учится, от меня отстанут, а ему будет на меня плевать, тот ведь был на втором курсе, все отлынивал от семейных праздников, а то, что его никто не просил бы за мной следить, факт не опровергаемый. А тот не отстал, со своей, сука, инициативы. Следил за мной в общаге, лез в личную жизнь и докладывал родителям об учёбе. Сейчас то, немного приутих, но все равно.              — А сегодня что? Умер?              — Если бы, — Качает головой Миша. — Уехал на свою свадьбу, целый месяц будет отсутствовать. Ему то легко устраивать праздники посреди семестра, кто ему будет что-то предъявлять? Да даже профессора… Отвлекся.              В голосе Тимофеева звучали до того обиженные нотки, что хотелось взять в охапку и выбить с головы его родных, его проблемы, чтобы забылся и расслабился. А одновременно с этим прибить.              — Там был ещё один вопрос. — Напоминает Даня, вместо реализации своих благих намерений. Ещё успеет.              — Я считал, что ты бы не встречался с парнем, который не может нормально себя обеспечить. У меня вся одежда от родителей, общага от родителей, а бюджет контролируется личным бухгалтером семьи. А у меня единственная работа — делать домашнее одногрупникам, которая едва ли может дать мне стабильность на сутки. На работу пойти не могу так как родители запрещают и одна тварь может им протрепаться… — Намекая на семейного любимца, Тимофеев шипит, качает головой. Он начинает истерить, не так, как в прошлые разы. Не от горя, а вытягивает руки, указывая на Даню: — Посмотри на себя, ты ведь имеешь свою квартиру, у тебя есть собственная машина и не ври мне, что машину подарили родители. Ты работаешь, ты следишь за собой, у тебя много друзей. — Потом бьет руками себе в груди, — А у меня с моим социальным положением язык не повернется к кому-то подойти, тогда ведь я чуть не сдох, когда к тебе заговорил, да… Да я даже сомневаюсь, что буду работать по профессии, блять! И разве ты хочешь со мной встречаться? С кем-то настолько жалким как я?!              — Хочу. — Прерывает Данил. — Ты можешь жить у меня, ты можешь пойти работать, я смогу доложить тебе денег, чтобы закрыть последний курс.              Миша смотрит на Даню и усмехается.              — Серьёзно?              — Серьёзней некуда. Только плати коммуналку наполовину, устройся работать и…              Миша ржет как не в себя а Данил похожий на статую: смотрит ровно перед собой, а внутри его трясет, непонятно из-за чего.              Вот, Миша, смотри как все легко, Миша, я тебе разжевал все по полочкам, а ты почему смеёшься?              — Родители, если бы о тебе узнали, меня бы убили. — Миша говорит это без улыбки, а Дане верится, что убили бы. И его самого тоже. — Хочешь узнать, как я… Вообще решился на этот вечер?              Даня трет правое плечо левой рукой, на кухне было тепло, но полностью голому тут находиться не желанно. Потом кивает.              — Ты уже понял, что родители яростно хотели найти мне невесту, а вместе с тем и внуков. А так как у них в оружии был всеми-любимый Никита, который советовал мне избранниц и также следящий за каждым моим действием, вечеры как сегодня выдавались очень редко. Только когда он уезжал. А мне хотелось быть с тобой постоянно, мания просто, ещё я думал… Что ты просто очень хороший, что вот так вот позволяешь себя, а потом…. А потом, в последний раз, ещё на начале лета, я тогда рано проснулся и жался к тебе, а ты меня тогда назвал «Любимым» и поцеловал в губы, и… — Даня застыл, напрягшись, Миша тянет «бля» и выпаливает. — Я тогда с ума сошел. У нас все взаимно, ты хочешь того же, чего и я. Боже, я как вспомню: хотел на тебя прыгнуть в слезах, но… Зассал. Ты ушел с кровати и тогда я уже не знал, как это… Типа, я тут лежал, с тебя не вставал, а тут ты… Ты. — Тимофеев хихикает, потирая лицо. — Но потом начал думать над планом, как быть достойным твоего внимания и того, чтобы спокойно закончить учебу. Как тут, я встретил Наташу. У неё та же ситуация, только под предлогом отъезда к брату она ездит к своей девушке, а брат её поддерживает и… Вот. — Тимофеев вздыхает. — Мы типа подставные пары друг для друга, только если я посветил перед тем челом с Натахой за ручку и мне уже достаточно, то ей нужно писать как мне с сердечками и тому подобной мишурой, потому-что родители у неё ещё более ебанутые и проверяют телефон.              Даня смотрит на Мишу, Миша молчит и смотрит на свои руки.              — Вопрос остается открытым.              — А? — Тимофеев содрогается.              — Ты переедешь ко мне? Или у нас теперь не взаимно? — Кривит Данил губы в усмешке, хоть ему не смешно.              Миша хмурится и кривится от последнего предложение.              — Прости, что вел себя как мудак. — Говорит наконец тот. — И что ты через все это прошел. Я ведь реально ссыкло, а ты даже не орешь на меня, ты просто… Почему?              — Ну, прости, что не разосрался с тобой. — Саркастически говорит Даня, поднимаясь со стула. Жопа затекла от кресла и он потягивается, наконец-то зевая. — Могу с родителями познакомить, только ты это, не надейся на ссору, мама у меня очень спокойная, а отец не из орущих.              — Почему ты не злишься? — Бессильно спрашивает Тимофеев, не спеша идти следом за Даней, который уже был в проходе между кухней и залом.              Данил без раздумий и говорит то, что говорит. Даже без своего критического мышление, потому-что устал мозговать над каждым словом:              — Потому что я люблю тебя, Миша. Люблю также, с первого курса, от того как ты разговариваешь, до того как ты выглядишь. Все в тебе люблю. С головы до ног. Люблю тебя и позволял, из-за того, что люблю. — Говорит он, без запинок, так, будто ждал этого момента. А сам молчит и вглядывается в чужое лицо.              Мише больно. Это видно по тому, как он задержал дыхание, застыв.              — И даже если я мудак? — У Миши будто ком в горле, он встает со стола и, когда остановился впритык к Данилу, пытаясь разглядеть в его глазах что-то и не находя этого, вытягивается весь. Не верит.              — И даже если ты мудак, Миш.       Потому что с Мишей по человечески нельзя. Невоможно подставить внятные паттерны под его поведение, его не изменить. Его нужно любить в первую очередь как Мишу, а во вторую как человека.       Потому что Миша по нормальному и как у всех не очень любит и умеет, а Даня любит Мишу, таким, какой он есть.