Любовь наоборот

— Как ты это находишь? — спросил Гринёв Швабрина, ожидая похвалы, как дани, ему непременно следуемой. Но, к великой досаде Петра, Швабрин, обыкновенно снисходительный, решительно объявил, что песня была нехороша. — Почему так? — спросил его Гринёв, скрывая свою досаду. — Потому, — отвечал тот, — что такие стихи достойны учителя моего, Василья Кирилыча Тредьяковского, и очень напоминают мне его любовные куплетцы. Тут Алексей взял у юноши тетрадку и начал немилосердно разбирать каждый стих и каждое слово, издеваясь над ним самым колким образом. Пётр не вытерпел, вырвал из рук его свою тетрадку и сказал, что уж отроду не покажет ему своих сочинений. Швабрин посмеялся и над этой угрозою. «Посмотрим, — сказал он, — сдержишь ли ты своё слово: стихотворцам нужен слушатель, как Ивану Кузмичу графинчик водки перед обедом. А кто эта Маша, перед которой изъясняешься в нежной страсти и в любовной напасти? Уж не Марья ль Ивановна?» — Не твоё дело, — отвечал Гринёв хмурясь, — кто бы ни была эта Маша. Не требую ни твоего мнения, ни твоих догадок. — Ого! Самолюбивый стихотворец и скромный любовник! — продолжал Швабрин, час от часу более раздражая молодого барина, — но послушай дружеского совета: коли ты хочешь успеть, то советую действовать не песенками. — Что это, сударь, значит? Изволь объясниться. — С охотою. Это значит, что ежели хочешь, чтоб Маша Миронова ходила к тебе в сумерки, то вместо нежных стишков подари ей пару серёг. Кровь Гринёва закипела. — А почему ты об ней такого мнения? — спросил он, с трудом удерживая своё негодование. — А потому, — отвечал Алексей с адской усмешкою,— что знаю по опыту её нрав и обычай. — По опыту? Да ты лжёшь, мерзавец! — вскричал в бешенстве Пётр, — ты лжёшь самым бесстыдным образом. Марья Ивановна никогда не позволит себе такого распутства! — Конечно, ты же так хорошо её знаешь. Собственной жизнью можешь за это поручиться. Швабрин переменился в лице. Он резко встал со своего места и уверенным, но всё же спокойным шагом, подошёл к Гринёву. — Это тебе так не пройдет, — сказал он, стиснув парню руку. — Вы мне дадите сатисфакцию. ** Явившись к коменданту, Пётр Андреич, по обыкновению своему, подсел к Марье Ивановне. Ивана Кузмича дома не было. Василиса Егоровна занята была хозяйством. Пара разговаривала вполголоса. Марья Ивановна с нежностию выговаривала за своё беспокойство, причинённое всем этой ссорою. «Я так и обмерла, — сказала она, — когда сказали нам, что вы намерены биться на шпагах. Как мужчины странны! За одно слово, о котором через неделю верно б они позабыли, они готовы резаться и жертвовать не только жизнию, но и совестию и благополучием тех, которые... Но я уверена, что не вы зачинщик ссоры. Верно, виноват Алексей Иваныч». — А почему же вы так думаете, Марья Ивановна? — Да так... он такой насмешник! Я не люблю Алексея Иваныча. Он очень... мне страшна его компания. А вот что странно: ни за что б я не хотела, чтоб и я ему так же не нравилась. Это меня беспокоило бы страх. Неужели из-за этого я тоже становлюсь лицемерной, и отчасти своей такой же насмешливой? — Ну что вы! Это совершенно не так! Не стоит себя ни с кем сравнивать! — Гринёв вдруг запнулся и потупил взгляд в пол, — а как вы думаете, Марья Ивановна? Нравитесь ли вы ему, или нет? Маша заикнулась и покраснела. По ней стало видно, что она не особо хотела продолжать этот разговор. Казалось, ей стало совестно за свои слова, будто прежде она сказала какую-то неправду. — Мне кажется, — сказала девушка, — я думаю, что нравлюсь. — Почему же вам так кажется? — Потому что он за меня сватался. — Сватался! Он за вас сватался? Когда же? — В прошлом году. Месяца два до вашего приезда. — И вы не пошли? — Как изволите видеть. Алексей Иваныч, конечно, человек умный, и хорошей фамилии, и имеет состояние. Но как подумаю, что надобно будет под венцом при всех с ним поцеловаться... я этого не вынесу.