Любовь наоборот

** — Ну что за глупости, Марья Ивановна! Неужели не понимаете вы, что это ваше спасение! Я предлагаю вам путь в новую и свободную жизнь. — Свободную? А от чего же по-вашему она сейчас у меня не свободна? Разве я сижу здесь в неволе? — Сидите. В том-то и вся беда ваша. Вы сидите здесь, в этом богом забытом месте, с двумя стариками, которые со дня на день могут отойти в мир иной и-... — Что за вздор вы несёте! — перебила Маша молодого офицера, пришедшего этим вечером к ней домой, просить руки её. — Как вам не совестно говорить такие ужасные вещи про здоровых и совершенно счастливых людей? Слава Господу они живы ещё, и будут жить столько, сколько Всевышний им отмерил. Кем вы должно было себя возомнили, чтобы с таким эгоизмом, с таким бессердечным цинизмом, мерить жизни других! — Помилуйте, кем я себя возомнил? Это жизнь, нельзя каждый раз списывать все несчастья, на столь почитаемого вами Господа Бога. Ежели был бы он, зачем тогда допустил болезни, нищету, голод? Неужели так много грешников ходит по земле нашей? Неужто и вправду каждый из них заслуживает такой жизни? Да это и не жизнь вовсе! Это пытка, жалкое существование! — Немедленно прекратите! Я не желаю более слушать ваших руссуждений. Вы просто жалкий грешник, ищущий себе оправдания! — Маша отвела от него свой взгляд, наполненный горем и чуть уловимой каплей страха. Она начала нерво перебирать ткань своего платья, будто решая, что ещё можно сказать этому человеку. Швабрин всё это время был пред ней на коленях. Это право удивило Машу, ведь она ещё ни разу не видела, чтоб он пред кем-то так стоял. С самого его приезда сюда, он всегда проявлял свойственную ему надменность и гордость, которые не позволяли ему склоняться пред другими, исключением были только служебные обязательства. — Раз уж вы так хорошо разбираетесь в жизни, — робко начала девушка, — зачем тогда принуждаете меня? Ежели по словам вашим, за жизнь и за всякие решения в ответе стоит сам человек, а не кто-то свыше, почему тогда хотите моей руки? Ведь, если совсем не веровать, разве возможно при этом испытывать настоящие и искренние чувства к кому-то... кроме себя. Зачем я вам? Бедная и простая, какой от меня прок? — Хах, да вы совсем ещё зелены! Любому, рано или поздно, захочется приятно провести с кем-нибудь время. Даже самому высокомерному и как вы говорите: "жалкому грешнику", станет однажды невыносимо одиноко. Могу с уверенностью сказать, мне даже повезло! Когда меня сюда сослали, я было совсем потерял всякий интерес ко всему вокруг, меня полностью одолела тоска, я не знал и не хотел совсем ничего. А потом я встретил вас. Вы словно лучик света в этой непроглядной тьме. Да, вы правы. Вы бедны и довольно просты умом, но ваша красота, эта милая девичья наивность, так славно вас украшают! При большом желании из всякой дурочки можно сделать прилежную ученицу. — Дурочки? Так я ещё и дурочка по-вашему? — когда Швабрин назвал её "лучиком", ей стало даже очень приятно. Она было уже смутилась, но внезапная "дурочка" обрушила всю эту мнимую радость. Подлец! Да ведь он наглым образом врёт! Когда он первый раз её увидел, лет пять тому назад, ей было всего около тринадцати. Что можно было разглядеть в этой совсем ещё "несуразной и нескладной" девчонке, а уж тем более, ещё и полюбить? Вдруг, ей тоже очень захотелось сказать ему что-то обидное, как-то укольнуть его за живое, но не при помощи шпаги, как обыкновенно это делают глупые мальчишки, да, именно "глупые мальчишки", настоящие офицеры так себя не ведут. Дуэль можно описать красивыми словами и представить как нечто столь благородное и отважное, но оправдать намеренное лишение чьей-то жизни... просто абсурд! Ей хотелось укольнуть его с помощью слов, ведь сама она знала, что вовсе не глупа. — Вы и правда настолько уверены, что можете обещать мне светлое и счастливое будущее? Наверное даже не столько светлое и счастливое, сколько богатое и удобное... для вас удобное. Не хотите ли для начала посмотреть на себя самого? В чём же наша разница, если мы оба сидим в этом "богом забытом месте", и оба мы проводим время с бедными стариками в этой глуши. — Марья Ивановна, позвольте-... — Сколько ещё вы будете здесь служить? Вы совершили непростительный поступок, вы убили человека! Сколько должно пройти лет, чтобы вас с почестями пригласили обратно в Петербург? Ваша семья-... — Марья Ивановна! Всё же позвольте мне сказать, — Швабрин встал с колен, его голос стал грубее, — вы сами только осудили меня за то, что я меряю чужие жизни, а сейчас начинаете копаться в моей. Может это вы просто не верите в искреннюю любовь, ежели заводите такие разговоры: про чужую карьеру, про чужую семью. Моё дело вам предложить, а со своей службой мне положено разобраться самостоятельно. Как я буду, и где, никого кроме меня заботить не должно. Между ними воцарила тишина, видимое напряжение витало в маленькой скромной комнатке, хозяйкою которой была Маша. Сейчас они были одни во всё доме. Комендант с женою ушли к отцу Герасиму, у них намечалось какое-то небольшое новоселье, проще сказать — просто скучные дружеские посиделки, воспользовавшись которыми, мужчины могли найти любой повод чтобы пропустить по рюмке, а бабы, прознав, долго и громко за это их отчитывали бы. Глубокий вздох нарушил этот неприятный покой. Алексей казалось хотел что-то снова сказать, но видимо посчитал верным воздержаться. Он ещё раз с сног до головы оглядел Машу, стоявшую перед ним совершенно бледную и будто совсем неживую, и уже был готов повернуться к выходу. Было ясно, что их диалог не имел никакого хорошего конца, а лишь превращался в несуразную словесную борьбу, в которой каждый старался побольнее уколоть другого. — Хорошего вечера, Марья Ивановна. — Стойте! — внезапно для себя, Маша окликнула офицера, будто не желая его ухода. Она не знала зачем сделала это, возможно где-то внутри ей так захотелось отстоять свою честь, своё может и скромное, но всё же имя. Она понимала, что это будет очень сложно, Швабрин — мастер слова, он способен вывернуть всё так, как любому другому и на ум не придёт. Начать открыто с ним спорить, значит быть очень уверенным в себе человеком. Шанса на ошибку или какую-то случайную оплошность в таком споре быть просто не может, иначе можно обречь себя на ужаснейшие обвинения и клевету, от которых в последствии будет сложно избавиться. — Алексей Иваныч... что же вы так легко сдаётесь? — А что вы мне прикажете делать? Накинуться на вас и взять силою? Считаете, если я ни во что не верую, значит могу вести себя как зверь. Знаете, такой хищный, страшный... все будут его обходить стороной, боятся что он внезапно нападёт. Желаете присмирить его, да только какой же зверь пойдёт на протянутую напротив острую шпагу, вместо тоненькой нежной ручки? — Хотите сказать, что зверю просто нужно немного ласки? — вложив в эти слова какую-то неожиданную для себя нежность, Маша подошла к нему почти вплотную. Ей вдруг стало так жалко... кого? Швабрина, этого эгоиста и шельма? Неужели она смогла разглядеть в нём что-то, что тщательно скрывалось под холодной и расчётливой маской? Есть в нём и другие качества, не только хитрость, самовлюбленность и жестокость. А может, всё же не надо придумывать себе оправдания... она подошла к нему, потому что ей стало жалко себя. Своё будущее, свою жизнь. Что её ждёт? Если бы она была хоть в чём-то уверена, плакала бы она по ночам после того, как мать на протяжении долгих часов причитала над ней: «Что же Машенька с тобой будет! Девка на выдани, а кто её возьмёт-то? Кто в нашей крепости-то сыщется? А ежели отправить тебя в город, да как же ты там одна будешь? Ох, Маша...». — Я понимаю, вам не страшны законы божьи, не боитесь вы никаких предубеждений, но не противно ли вам будет решиться на что-то... то низкое... что обычно люди только после свадьбы в силах и в праве позволить себе? — это явно были совсем не те слова, что девушка хотела сказать, но зачем тогда она это сделала? Ей будто усыпили разум и оставили только сердце, жаждущее чего-то намного больше простых слов, и где-то в глубине своей, таившее все грешные и потаённые её желания. — Марья Ивановна. Маша, Машенька... да вы, я даже не знаю право что сказать. Вы просто... — короткий отрывистый смех захватил офицера. Он отвернулся от девушки и совсем рассмеялся. — Да что же смешного я сказала? Вы же сами пришли ко мне просить моей руки, а теперь смеётесь. — Вы правы. Я пришёл к вам, пришёл и просил вашу руку. Вы меня отвергли, а теперь что предлагаете? Неужели... — он взял долгую паузу, в глазах его заиграл азарт, — неужели вы готовы прямо поцеловать меня? — офицера опять захватил порыв смеха. — Вы что же, считаете это совсем пустяком? — Да нет, почему же. С опытными и страстными дамами это вовсе не пустяки. А вы, боюсь себе представить, думаете верно-... — Что думаю? — Да вы хоть раз с кем-то целовались? — Я... не стыдно вам о таком у девушки спрашивать? — А что в этом постыдного? Раз уж вы решились об этом говорить, так говорите. Не считаете же вы обычный поцелуй самым интимным и развратным действом, которое могут позволить себе "рабы божьи"? Да вы верно ещё и думаете, что так семья строиться, и дети от такого рождаются! — Да вы... вы просто хам! — девушка вспыхнула, лицо её залилось румянцем. Ей вовсе не хотелось расставаться с ним сейчас вот так, получается она и правда признала бы себя полной дурочкою. Ей нужно было решиться. Возможно ли вообще приструнить этого человека и возвысить себя в его глазах, ежели он всё уже сам про неё придумал. Вот ведь, и правда самая настоящая шельма! Сам за неё всё решил: о чём она знает, о чём нет, так ещё и смеётся с этого. Воспользовавшись тем, что Швабрин не смотрел на неё сейчас и при том стоял совсем с ней рядом, она схватила его за мундир и притянула ещё ближе к себе. Офицер не отпрянул от неё, он сначала даже не понял что случилось, этот поступок был крайне неожидаем от девушки. — Что Марья Ивановна, шутки вам надоели? Вижу вы совсем осмелели. — Он обжёг её своим хитрым взглядом, и на лице его показалась язвительная усмешка. — Молчите! Просто молчите! Я право совсем не понимаю, как же вы сами ещё с ума не сошли! Как можно признаваться в любви, и в то же время так унижать свой "предмет обожания"? Будто две совершенно разные личности говорят в вас. Швабрин усмехнулся, — а что же, неужели и правда не понимаете? — К чему вы клоните? — по-прежнему продолжая держаться за офицера, проговорила Маша. — Разве не замечаете, что ваше оскорбление в мою сторону, к вам тоже очень подходит. Не напомните ли, кто та прекрасная особа, некоторое время назад с такой уверенностью и твёрдостью отвергавшая несчастного глупца, что по её мнению представляет собой лишь заложника болезненного и томительного одиночества, увлечённого вместе с тем порывом страсти и глупой юношеской влюблённостью? Я осмелюсь предположить, что вы сами сейчас слишком растеряны и может даже напуганы, чтобы здраво осознавать всё происходящее. Пред вами стоит выбор, тяжёлый и требующий особого подхода. Вы были точно настроены на отказ, тут уж я вам не судья, не могу озвучить его точную причину, но потом вы верно решились подумать... хорошо подумать. Про вашу жизнь, ваше положение, про себя любимую! Признайте наконец, вы любите не только своих почтенных родителей, внутреннее благополучие и спокойствие, вы любите ещё и себя! Вы представили себе будущее, что не столь прекрасно, как вам бы хотелось. И не нужно этого отвергать, любой уважающий себя человек хочет счастливого будущего, и в первую очередь для себя. Тут на вас нахлынула невероятная жалость, и сейчас мы стоим с вами чуть ли не обнимаясь, потому что вы всё ещё продолжаете думать. Я прав, не так ли? Маша молчала. Этот человек, которого она одновременно ненавидела и презирала, и за которого так крепко держалась и не хотела отпускать, точно рассказал то, что терзало и мучило её всё это время. Он так хорошо понимает её... он просто умеет читать людей и подбирать нужные слова в подходящий для того момент. Он же не чувственная девушка, которую с ног до головы могут охватить самые разные порывы и начать до беспамятства терзать ей сердце. — Вы умны, очень умны. Это прекрасное качество, оно вас красит, — всё же прервав своё молчание, выпалила девушка. — Я польщён. Люблю когда люди умеют подмечать что-то приятное в других, особенно если это приятное, ещё и совершенно правдиво. Они продолжали стоять посреди комнаты. Офицер не отошёл от девушки, не убрал её руки от себя, не оттолкнул её. Он просто был рядом, дозволяя ей абсолютную вольность действий. Маша расценила это как свободу, о которой они говорили прежде, и которой как выяснилось у неё не было. Он даёт ей право на решение, не принуждает силой, потому что уже понял её внутренне и душевно, а это и так давало большую власть над ней. — Я нахожусь сейчас во влиянии ужасного и до сих пор чуждого мне влечения, такого низкого и опьяняющего. Прежде никогда за собою такого не замечала. Я... прошу, останьтесь со мною. Мне трудно будет обещать вам искреннюю любовь, но умоляю, не злитесь на это. — Это слова Марьи Ивановны или беззащитной и глупенькой Маши? — Марьи Ивановны. Я попытаюсь полюбить вас, но не так, как обычные люди это делают. У меня будет своя, личная и никем не ведомая ранее любовь. И признайте, вы тоже не просто влюблённый мальчишка. У вас своё мнение о том, как следует любить и вы тоже делаете это иначе. Но, если в ваше понятие любви входят всякие унижения с оскорблениями, то не стоит ждать с моей стороны уважения и почтения к вам. — Ни в коем случае. Зачем же мне без всякого на то повода унижать и оскорблять вас? Ежели нет на это ни малейшего намёка, то просто так принижать и порочить любимую даму — ничтожно низко и совершенно непростительно. Но, я прошу также и вас, не отказывайтесь от моей помощи. Вы человек, с этим никто не спорит, но позвольте мне помочь вам выйти в "более высокое общество", если вы понимаете о чём я. У меня есть книги, обещайте, что начнёте хотя бы изучать французский. И прежде чем вы снова выкажете обиду в мою сторону... это не попытка "сделать из курицы павлина", это просто помощь близкому, без каких-либо тёмных помыслов. Поверьте, вы прекрасны и в будущем станете только ещё лучше. — Хорошо, я не держу никакой обиды. Естественно, он по-прежнему ставил себя выше неё. С этим нужно просто либо смириться, либо продолжить колко огрызаться. Маша не смирилась, но и не желала более продолжать ссору. — Я полагаю, мы уже достаточно друг другу сказали, может всё же стоит разойтись? Ваши родители скоро вернутся, при всём уважении, мне бы хотелось уйти до их появления. Сделайте милость, — Алексей явно намекал на то, что пора бы уже отпустить его, — освободите меня из своих прелестных оков. Девушка казалось снова погрузилась в глубокие раздумья. Она ответила ему, но голос её как-то странно преобразился, теперь он стал звучать более тяжело и низко, из него будто пропало её наивное и звонкое девичье звучание. Какой-то холодный расчёт и неприступный интим слышались в нём. — Конечно, но прежде, — она ещё раз потянула его ближе к себе и... наконец поцеловала. Маша прикрыла глаза, накрыв своими бархатными розовыми губками его губы. Это был её первый поцелуй, но право, те, у кого уже был опыт в таких делах, вряд-ли бы назвали это "настоящим поцелуем". Продлилось это неведомое ранее для неё забытьё совершенно не долго. Уже спустя несколько секунд она оторвалась от офицера, который в свою очередь, снова вероятно удивился такому решительно смелому поступку. Девушка будто перевела дыхание и решилась на вторую попытку. Она снова накрыла его губы своими, но скоро поняла, что это тоже самое, что и было в первый раз. Нужно было стать в разы настойчивее и смелее. Да, она была ещё совершенно чиста и невинна, но это не означало того, что она не имела вообще никаких представлений о любви... плотской любви. Она знала, что ежели между парой всё серьёзно, то они не редко упоминали и активно воплощали в жизнь самые разные способы поцелуев. Она слышала про "татарский" поцелуй, ещё про что-то схожее, но слышать это одно, а притворять это в жизнь... Молодой офицер не держал никаких тайн за собой в плане интимной жизни. Он может и не был самым успешным дамским угодником, но всё же дело с женщинами имел. Просто те дамы, они не были — Машей Мироновой, тихой и нежной дочерью коменданта Белогорской крепости, которая всю жизнь почти провела как затворница. Те женщины были яркими, открытыми и страстными светскими дамами Петербурга, а она... Он не хотел, правда искренне не желал напугать и огрязнить её. Он влюбился в неё и не собирался просто воспользоваться ей. Она стала ему очень интересна, её хотелось изучать, постепенно превратить из этой простой девчонки, властную и гордую женщину. Это был какой-то опыт, эксперимент с нотками юношеской влюбленности и неконтролируемой похотливой дурости. Но Маша оказалась то и не так проста, если б это было не так, то уже через минуту они бы не целовались так глубоко, интимно и страстно. Как она так быстро всё освоила, а он так легко ей подчинился? Да, он именно подчинился ей, ведь казалось всем руководила и полностью вела процесс она. Он был лишь тем, кем воспользовались, пробовали на нём что-то новое и вместе с тем пытались ему что-то упорно доказать. Девушка положила одну руку на его плечо, а второй вцепилась ему в волосы, будто пытаясь удержать его от того, чтобы он никуда не сбежал. Швабрин же, просто приобнял её за талию. Ещё через время, Маша всё же решила дать своему "пленнику" волю, и они отстранились друг от друга. — А характер Василисы Егоровны берёт своё. Боюсь представить, верно с годами вы тоже превратитесь в такого же "капитана в юбке". — Офицер сказал это с небольшой усмешкой, немного закусив нижнюю губу. Он явно был доволен произошедшим. Взгляд его был наполнен страстью и какой-то, неведомой никому кроме него самого, интригой. — Опять смеётесь, — осекла его девушка. Она снова залилась розовой краской, но по-прежнему сохраняла в голосе тот повелительный тон и пыталась не выдавать своего смущения. Она будто только осознала, что именно сейчас произошло. Ей одновременно было очень совестно, она чувствовала в себе какой-то порочный разврат, и вместе с тем, её так завлекла эта ведомая похоть. Вдруг она снова потянулась к нему, будто испытывая какое-то невероятное влечение и тягу, казалось, если она снова не ощутит те чувства и эмоции, которые нахлынули на неё в процессе, то она непременно умрёт. Но офицер не поддержал её желания. — А-а, Марья Ивановна, — сказал он с той интонацией, с которой обычно родители говорят ребёнку, когда он делает что-то неправильно, — это уже азарт. — И что же? Ежели вы сейчас скажете, что не испытали совершенно никаких чувств и не желаете провести со мною ещё хоть несколько минут, то вы просто наглым образом соврёте. — Ах да, вы же обещали попытаться полюбить меня. Уже начали? — он опять начал её выводить, словно хотел посмотреть, на что она ещё способна и до чего позволит себе дойти. — Алексей Иваныч, в самом деле! Своим таким поведением, вы только хуже всё делаете. Вы просто договоритесь сейчас, и я в жизни больше не подойду к вам так близко и не позволю ни себе, ни вам-... — Поцелуй? — Да! Ни за что больше! Даже под венцом. Буду любить вас издали, душевно. А вы будете видеть это и терзаться. А потом-... — А потом из ниоткуда явиться принц на белом коне, и вы окончательно убьёте меня тем, что сделаете вид искренней и чистой любви к нему. — Так точно. Так и будет. — Вы жестоки, Марья Ивановна. Маша уловила, что это и правда может оказаться вполне действенный принцип. Если он любит её, то наконец прислушается к ней и успокоит всех своих внутренних бесов. Она всё же выиграла этот спор, они снова поцеловались. Также глубоко, интимно и страстно. Это было что-то невероятное, что означало твёрдую точку в их прежних отношениях, всех этих колкостях и обидных высказываниях, и в тоже время это было их новое начало. Оно было без чёткого "да" или "нет", оно было скрыто ото всех остальных, оно было без тёплых и воздушных любовных глупостей, в виде постоянных комплиментов и розовых грёз. Они выказывали свою любовь по-другому, вовсе не каждый день напролёт, не отрываясь при том друг от друга. Их любовь — была награда за правильные, как им казалось, изменения в себе и за проявленные в течение какого-то времени поступки. Когда он усмирял свою пылкость и постоянное чувство превосходства над другими, когда она становилась твёрже в своих словах, смелее высказывалась во всех своих желаниях и чувствах, а ещё с охотою бралась сразу за несколько книг. Пару раз она прибегала к нему в сумерки, но никто другой про это ничего не выведал.