Любовь наоборот

** — Принять надлежащие меры! — сказал комендант, снимая очки и складывая бумагу. <...> Будьте исправны, учредите караулы да ночные дозоры, в случае нападения запирайте ворота да выводите солдат. Пушку осмотреть да хорошенько вычистить. А пуще всего содержите всё это в тайне, чтоб в крепости никто не мог о том узнать преждевременно. Раздав сии повеления, Иван Кузмич всех распустил. Гринёв вышел вместе со Швабриным, рассуждая о том, что они только что слышали. «Как ты думаешь, чем это кончится?» — спросил Пётр Алексея. «Бог знает, — отвечал тот, — посмотрим. Важного покамест ещё ничего не вижу. Если же...» Тут Швабрин задумался и в рассеянии стал насвистывать французскую арию. Гринёв вопросительно посмотрел на офицера, дожидаясь того, что он всё же закочит свою мысль, но после, так ничего серьёзного от него и не услышал. Ему показалось, что "не близкий ему друг" что-то задумал, и он решил держаться подле него ближайшее время. Спустя несколько дней, комендант опять всех собрал. Иван Кузьмич прочёл воззвание Пугачёва. Разбойник объявлял о своём намерении немедленно идти на крепость, приглашал казаков и солдат в свою шайку, а командиров увещевал не сопротивляться. Вдруг Василиса Егоровна вошла в комнату, задыхаясь и с видом чрезвычайно встревоженным. — Что это с тобою сделалось? — спросил изумлённый комендант. — Батюшки, беда! — отвечала Василиса Егоровна. — Нижнеозёрная взята сегодня утром. Комендант и все офицеры перевешаны. Все солдаты взяты в полон. Того и гляди злодеи будут сюда. Неожиданная весть сильно всех поразила. Нижнеозёрная находилась от Белогорской крепости верстах в двадцати пяти. С часу на час должно было и здесь ожидать нападения Пугачёва. Тут Гринёв живо представил себе участь Марьи Ивановны, он был к ней неравнодушен и не хотел чтобы она пострадала. — Послушайте, Иван Кузмич! — сказал молодой дворянин коменданту. — Долг наш защищать крепость до последнего нашего издыхания, об этом и говорить нечего. Но надобно подумать о безопасности женщин. Отправьте их в Оренбург, если дорога ещё свободна, или в отдалённую, более надёжную крепость, куда злодеи не успели бы достигнуть. Иван Кузмич оборотился к жене и сказал ей: — А слышь ты, матушка, и в самом деле, не отправить ли вас подале, пока не управимся мы с бунтовщиками? — И, пустое! — сказала комендантша. — Где такая крепость, куда бы пули не залетали? Чем Белогорская ненадёжна? — Ну, матушка, — возразил Иван Кузмич, — оставайся, пожалуй, коли ты на крепость нашу надеешься. Да с Машей-то что нам делать? Хорошо, коли отсидимся или дождёмся сикурса, ну, а коли злодеи возьмут крепость? Ей здесь оставаться не гоже. Отправим её в Оренбург: там и войска и пушек довольно, и стена каменная. Да и тебе советовал бы с нею туда же отправиться. Даром, что ты старуха, а посмотри, что с тобою будет, коли возьмут фортецию приступом. — Добро, — сказала комендантша, — так и быть, отправим Машу. А меня и во сне не проси: не поеду. Вместе жить, вместе и умирать. — И то дело, — сказал комендант. — Ну, медлить нечего. Нужно начать готовить Машу в дорогу. Завтра чем свет её и отправим, да дадим ей и конвой, хоть людей лишних у нас и нет. Да где же Маша? — У Акулины Памфиловны, — отвечала комендантша. — Ей сделалось дурно, как услышала о взятии Нижнеозёрной. Боюсь, чтобы не занемогла. Господи владыко, до чего мы дожили! На этих словах все стали расходиться. Гринёв тоже собирался уйти, как вдруг заметил Швабрина, а точнее то, как быстро тот поспешил удалиться сразу после того, как узнал где сейчас Марья Ивановна. Он чуть ли не бегом кинулся к выходу. Вероятно, из-за общих проблем и скопившихся переживаний, на это никто особо не обратил внимания, кроме Петра соответственно. Но он не мог прямо побежать за ним, поэтому пока находился ещё на глазах других, немного торопливо, но не подавая виду, продолжил собираться на выход. Швабрин бежал к Маше. Оказавшись на пороге дома Акулины Памфиловны, он, не уделяя особо никакого внимания правилам этикета, а именно: хотя бы постучать в дверь, прежде тем зайти внутрь, мгновенно влетел в дом. Сразу же ему на пути встретилась хозяйка. — Алексей Иваныч! Какими судьбами! Уж кого-кого, а вас не ожидала сейчас увидеть. — Где Маша? — немного дрожавшим от бега голосом спросил офицер. — Маша? Да вон, в комнате. Я её, голубку-то, еле в чувства привела. Уж как она за всё переживает, бедная моя! Я вот, к Василисе Егоровне собралась пойти, узнать что там и сказать об Маше. — Да, идите, идите уже. — Голос Алексея стал напряжённым и раздражённым, ему хотелось побыстрее спровадить женщину, даже несмотря на то, что это всё-таки её дом. Довольно абсурдно это выходило. — А что ж она вам? Что вы как угорелый к ней примчались? Вам-то, какое до неё дело? — Какая вам разница, — срываясь чуть ли не на крик, выпалил Швабрин, — вы собирались идти, так идите! Я побуду с Марьей Ивановной, у меня к ней дело важное. — Ишь ты! Дела у них! Как давно у вас с ней дела-то появились? Старая попадья сильно выбесила офицера. Он был готов поклясться всем на свете, что позволил бы себе убить её прямо здесь и сейчас, если бы услышал ещё хоть слово, ею произнесённое. — Пожалуйста, идите. — Уже на ходу, не смотря на женщину, произнёс Швабрин. Он быстрым шагом направился к комнате, где должна была быть девушка, а попадья, выходя из дома, ещё долго что-то сама с собою кряхтела. — Маша! — Алексей вошёл в комнату и застал её сидящей на кровати подле небольшого столика. Она казалось что-то писала. Вид её был мягко говоря не очень, глаза заплаканы, коса растрепалась, а руки, с помощью которых она пыталась что-то воссоздать на бумаге, немного подрагивали. — Маша! Нам нужно бежать. Девушка подняла на него свой взгляд, его вид тоже поразил её. Офицер явно был встревожен, голос его был на грани истерики, он тяжело дышал, а ещё, у него кажется тоже дрожали руки, а вместе с тем и ноги. — Алексей Иваныч, что случилось? — тут она запнулась, — то есть, я знаю что случилось, но что с вами? Зачем нужно бежать? — Марья Ивановна, у нас мало времени. Пугачёв совсем скоро подойдёт к нам, я надеюсь вы понимаете, что у нас очень мало шансов ему как-либо противостоять. Он захватывает крепости, у него уже полно людей, он в разы сильнее нас. Ваш отец готовится выступить против него, но вы понимаете-... — Нет. Я не понимаю. Откуда в вас столько уверенности, что мы непременно проиграем? — Господи, ну ты же знаешь, какие солдаты здесь служат! Ты знаешь, что их совсем немного. Подумай, ежели он уже взял тех, кто был сильнее, то сможет "стая" наших доходяг против него пойти? Пойти-то они пойдут, а что дальше? — А ты? А Пётр Андреич? — Что мы? Мы вдвоём под ручку против целой армии пойдём? Маша, думай о чём говоришь! — Не дерзи мне! Вы русские солдаты, офицеры. Вы присягу давали, как можно так легко об этом забыть? По долгу службы вам велено защищать Родину-... — Я присягну ему, — перебив девушку, сказал Швабрин. — Что? Как... — Маша, мне страшно. Я правда очень боюсь. Услышь меня, у нас нет шансов его победить. Какая к чёрту присяга? Все эти храбрецы и верно служащие, знаешь где сейчас? Он всех повесил. И нас повесит, меня. Я не хочу. Плевать на долг и присягу, тут не о чести дело. Что думаешь, вспомнит о тебе кто-то, после того, как выскажешь злодею всё в лицо и он тотчас отправит тебя на виселицу? Может и вспомнят, даже помолятся, а через неделю твоё тело снимут, и ты будешь как собака сдохшая от голода, валяться под чьим-нибудь забором. Я не хочу так. Я жить хочу. — А ежели присягнёшь Пугачёву, считаешь это поможет? Потом схватят его, и тебя тоже схватят, и как изменника на виселицу отправят! — Если докажут вину мою, унизят публично допросами и пытками, я сам на казнь пойду. Маша, Машенька... — тут он бросился пред ней на колени, — пожалуйста, пошли со мной. Ведь лучше будет обойтись без всех этих присяг и предательств. Ежели не будет нас здесь, когда Пугачёв явиться, так и не повесят на нас ничего, не придётся ни перед кем оправдываться. Ни перед государством, ни перед самими собой. Бежим хотя бы в другую ближайшую крепость, там если будет людей больше, сильнее, я тебе обещаю, со всеми против врага пойду. Я писал прежде в Петербург, к отцу... он был зол на меня, после того как я на дуэли тогда... ты знаешь. Долго мы с ним не общались. Но сейчас он узнал обо всём: о Пугачёве, о нашей крепости. Он обещал помочь с побегом. У меня будет возможность добраться до Оренбурга, а там, без лишних глаз и ушей, тихо до дома. Он просто заплатит кому следует, и меня восстановят. Можно будет всё начать сначала! — А я причём? Ты беги, а мой дом здесь. — Тебя и так хотят отправить в Оренбург, но ежели ты не успеешь? Если дорогу прежде перекроют? — Ну ты не знаешь этого наверняка. Я хочу поехать с мамой. — Она не поедет. Старая комендантша до последнего своего вздоха обещалась здесь быть. Маша-... — Они родители мои! Как я могу их так оставить, бросить? Ты бы смог? — Я не ты. У нас разные родители и по-разному мы ими дорожим, но сейчас вопрос не о "семейном быте". Сейчас нужно спастись, себя спасти. Ты пойдешь со мною? — Нет. — Дура! — Швабрин схватил её за руки и крепко сжал её запястья. — Ты обрекаешь себя на верную смерть. Думаешь, когда крепость возьмут и вся это свора здесь окажется, тебя так и оставят мирно сидеть на месте? Они тебя силою возьмут, разденут, разорвут на части и заколят саблями. Этого ты желаешь, да? Так хочешь закончить? Осквернённая, грязная, измученная-... — Прекрати! — девушка заплакала, — всё что ты сейчас говорил низко и подло. — Но только так можно спастись. Да, как бесчестные предатели и трусы, но хотя бы живые. Минуту помолчав, Маша в слезах, Швабрин в подступавшей к нему истерике, она всё же дала согласие. — Хорошо, я с тобой. Офицер подскочил с пола, ему уж было захотелось крепко обнять девушку, но решив что это лишнее, он сказал что даёт ей на сборы не больше часа и побежал обратно к себе. Собирать ей особо-то нечего, что у неё есть? Одно платье да сарафан. Она решила оставить родителям письмо, потому что не находила в себе силы подойти к ним и всё рассказать. Гринёв в то время, возвратясь сначала к себе, чтобы обо всём сообщить Савельичу и собиравшийся после направиться в дом к коменданту, чтобы там застать Машу, не смог притворить в жизнь своего плана. Старик тоже начал уговаривать барина поехать пока не поздно в Оренбург. Он понимал, что просто так это всё не пройдёт, и нечего барскому дитяте так запросто погибать. Но Гринёв был настроен решительно, он чётко выразил своё несогласие и изъявил желание остаться здесь, во что бы то ни стало. Так незаметно прошёл назначенный Алексеем час. Маша дописала своё письмо и украдкой пробравшись к себе в дом, захватив нужные ей вещи, вышла как мышка, никем не замеченная. Отсутствие дочери сильно напугало Василису Егоровну, она чуть не начала браниться с попадьёй за то, что та обманула её, сказав что Маша скоро воротиться. Тут, в порыве своих бабьих причитаний и возгласов, неожиданно для себя, женщины наткнулись на оставленное Машей письмо. — Ах ты! Это что же, Маша оставила? Да как же она так, у нас под носом! — Да полно тебе! Как-как? Вот, проворная девка-то! Комендантша развернула письмо и начала его читать: «Матушка, Батюшка, Дорогие мои, прошу не серчайте на меня! Я поступила очень-очень подло, и не смею надеются на милость вашу. Ежели не сможете принять проступка моего, то Бог мне судья, не пропустит он мою душу грешную и понесу я свой крест. Поддалась я страху жуткому, за жизнь свою, за будущее. Боже, как низко пала я, оставив вас, не сказав даже слова на прощание! (тут на бумаге виднелись следы слёз) Я буду молиться за вас днями напролёт и верю, что не оставит вас Господь! Ежели всё обойдётся, и все живы останутся, я вернусь. Непременно вернусь, всё брошу и вернусь. Сейчас не страдайте по мне, я не одна. Мы бежали в Оренбург, а там как судьба укажет. Низко кланяюсь вам, благодарю за всю любовь вашу. Ваша дочь, Марья Ивановна.» — Ну слава Господу, будет жить Маша! Бежали они. — Они? Да с кем же она? — Верно с барином нашим, Петром Андреичем! Он человек хороший, с ним она не пропадёт. Он спрашивал об ней тогда на собрании, ну, Господь с ними. — С Петром Андреичем... — тут попадья помедлила. — Василиса Егоровна, где Маша? Вы собрали её? — вдруг раздался голос Гринёва позади женщин. — Ах, барин! — от неожиданности всплеснув руками, вскрикнула комендантша. — Как же вы здесь, вы же... бежали с Машей... — Бежали? Тут всё стало ясно старухе Акулине Памфиловне. Вот зачем Швабрин-то за Машу спрашивал. — Верно, не про него речь шла, — тихим голосом начала попадья, — с Алексеем Иванычем она бежала. — Со Швабриным? С этим мерзавецем! Да как же вы допустили! Василиса Егоровна, что с ней теперь будет? — наперебой закричал Гринёв. — А что будет? Не хотела бы, никто бы не заставил её. Она моя дочь, она может своё слово сказать. Бог с ними. У него тоже семья есть. Авось не бросят её, пригреют да накормят. А ежели не примут, останется она одна, то вот ей и крест станется. Пётр в миг понял значения всех тех гнусных обвинений и издёвок со стороны Швабрина к Маше, и к семье её. Он просто желал выставить её в плохом свете, чтобы Пётр даже подумать не мог ничего об ней хорошего, не мог представить себе, что сможет такую полюбить. Они бились за неё, Гринёв всё же проиграл.