Любовь в принудительном порядке

Торговый центр давно остался позади. За окнами машины медленно тянулся вечерний город. Светофоры сменяли друг друга, витрины магазинов отражались на мокром после недавнего дождя асфальте, а в салоне царила удивительно спокойная тишина. Не та напряжённая, натянутая тишина, которая сопровождала их в первые дни после суда или когда каждый принципиально отворачивался к своему окну. Теперь она была почти уютной. Люмин сидела на пассажирском сиденье, поджав под себя одну ногу и лениво наблюдая за огнями города за стеклом. Время от времени она ловила в отражении бокового окна профиль Дотторе. Сосредоточенный взгляд, прямая линия носа с едва заметной горбинкой, твёрдая челюсть, крепкие руки на руле. Такие знакомые детали, которые она за шесть лет брака давно перестала замечать и только сейчас вдруг снова начала видеть. Дотторе молчал. Одной рукой он держал руль, второй иногда переключал передачи или постукивал пальцами по ободу в такт тихо играющей музыке. Обычная картина, до боли обычная. Настолько обычная, что у Люмин неожиданно кольнуло сердце. Когда-то именно такие вечера и составляли их жизнь. Без громких признаний, без страсти, без драм. Просто дорога домой после долгого дня, просто они. Она быстро отвернулась обратно к окну, словно испугалась собственных мыслей. Машина остановилась на красный свет, Дотторе машинально посмотрел налево, потом направо и только после этого бросил короткий взгляд на Люмин. Она выглядела расслабленной, уставшей. С растрепавшейся после долгого дня причёской и лёгким румянцем из-за нервов, которые сопровождали их почти весь сегодняшний день. На секунду мужчина позволил себе задержать взгляд чуть дольше, а потом снова посмотрел на дорогу. Светофор загорелся зелёным, машина плавно тронулась. — Сегодня было неплохо, — неожиданно произнесла Люмин. Слова вырвались сами, будто она не собиралась говорить их вслух. Дотторе не ответил сразу, лишь уголок его губ едва заметно дрогнул. — Неплохо? — переспросил он спокойно. — Не начинай. — немного раздражено фыркнула девушка, закатывая глаза. — Я всего лишь уточняю терминологию. — Хорошо, — сдалась Люмин. — Было хорошо. — Согласен. — наконец Дотторе посмотрел на неё. Люмин даже не сразу заметила, как уголок его губ начал медленно подниматься вверх. Она перевела на него взгляд и тут же нахмурилась. — Нет. — Что «нет»? — улыбка стала шире. — Я знаю этот взгляд. — Какой именно? — Этот отвратительно самодовольный взгляд человека, который что-то задумал. Дотторе тихо усмехнулся. Его пальцы лениво постукивали по рулю, а в алых глазах появилось хорошо знакомое ей выражение — торжествующее, хитрое, опасное. Именно то, что предвещало бурную ситуацию между ними — в прямом или переносном значении. — Люмин, ты ранишь меня своим недоверием. — мужчина наиграно растроился и посмотрел на неё жалостливыми глазами. — Дотторе. — Да? — Даже не начинай. — Я ещё ничего не сказал. — Именно поэтому я предупреждаю заранее. — мужчина негромко рассмеялся настоящим смехом, редким, тем самым, который за последние месяцы она почти перестала слышать. — Просто напомню, — произнёс он спустя пару секунд, — что между нами существовало определённое соглашение, солнышко. — Нет, — Люмин моментально покраснела, вспоминая вчерашний их вечер и то, что случилось между ними после игры. — Да. — Нет. — Да. — Нет! — Люмин, это буквально то, чего мы хотим одинаково. Она резко отвернулась к окну. Проклятье! Он был прав, к сожалению. После того разговора на полу гостиной, после партии в Монополию и тех поцелуев, они действительно заключили своеобразную сделку. Если свидание пройдёт хорошо, если ей понравится, если они смогут провести время вместе без желания убить друг друга — тогда она пообещала пересмотреть своё отношение к возвращению близости в их отношения. В тот момент это казалось безопасным условием, теперь же это условие внезапно перестало быть таким безопасным. — Я сказала, что подумаю, — пробормотала она. — Именно. — Это не означает согласие. — Разумеется. — саркастично кивнул Дотторе, даже не пытаясь скрыть свою победную ухмылку. — И не означает выиграш. — Речь и не идёт о каком-то соревновании, дорогая. — И не означает, что ты можешь сейчас выглядеть настолько довольным собой. — на этот раз Дотторе всё-таки не выдержал и громко фыркнул, почти засмеялся своим глубоким, немного шершавым смехом. — Прости. — судя по интонации его голоса, прощения он совершенно не просил. — Ты невозможен. — Мне часто это говорят. — В основном я. — Да, дорогая. Люмин раздражённо скрестила руки на груди, а потом, к собственному ужасу, заметила, что сама начинает улыбаться, потому что он выглядел довольным — не победителем, не манипулятором, а просто мужом, который впервые за долгое время получил хоть крошечную надежду. Эта мысль почему-то заставила её сердце сжаться гораздо сильнее, чем любые их подколки. — Куда мы едем? — вдруг поинтересовалась девушка, понимая, что Дотторе не повернул в их привычный поворот в сторону квартиры. Мужчина бросил на неё короткий взгляд и совершенно подозрительно улыбнулся, Люмин сразу же насторожилась. — Нет. — Что «нет»? — Я знаю эту улыбку. — Какую? — мужчина вопросительно изогнул бровь, но в его глазах отчётливо был виден огонёк озорства — он полностью наслаждался их наконец более-менее прекрасной комуникацией. — Ту, после которой обычно выясняется, что ты что-то задумал. — Невероятно. После шести лет брака ты наконец научилась ставить верные диагнозы. — Дотторе. — Люмин закатила глаза. — Да, солнышко? — Куда мы едем? — Сюрприз, — он чуть сильнее сжал руль, пока девушка недоверчиво прищурилась, пытаясь прочитать хотя бы что-то по его строгому лицу. — Ненавижу сюрпризы. — нарочито раздражено произнесла она, видя как напрягаются плечи мужчины, как резко он сжал челюсть. Люмин окончательно поняла, что муж нервничал. Не сдержавшись от лукавой ухмылки, она добавила специально кокетливым тоном: — А я уже думала, что ты сразу поедешь домой, чтобы мы наконец... — девушка мило поджала губки и, наклонившись ближе к уху Дотторе, прошептала: — ...Трахнулись. Мужчина резко повернул голову к ней и они ели не столкнулись лбами. Люмин быстро села назад в своё место и залилась звонким смехом. Она смотрела на смущённое и немного растеряное лицо Дотторе и не могла перестать наслаждаться этим моментом. О Боги, как она скучала по таких воспоминаниях! — Неправда. — сухо выдавил из себя мужчина. — Правда. — она кокетливо закусила нижнюю губу и подмигнула ему, продолжая играть на его нервах. — Ты любишь сюрпризы, ты ненавидишь не контролировать ситуацию, и я не собирался ничего з тобой делать, пока ты сама не позовёш меня в кровать. — Люмин скептически изогнула бровь от серьёзного тона мужа и того факта, что он ждал, чтобы она первая сдалась перед физическими потребностями её организма! — Я первая проявлю инициативу по отношению к твоему члену разве что в следующей жизни! — наконец Дотторе смог вернуть свою привычную увереность и ехидно ответил: — О, дорогая, ты в каждой из своих жизней будешь проявлять эту инициативу*. — теперь пришла его очередь играть на её нервишках, заставляя щёки покрываться нежным, розовым румянцем. — Ты самый напыщеный петух со всех напыщеных петухов, которых я знаю. — недовольно прошипела девушка, понимая, что всё-таки эту битву она проиграла. Он только довольно усмехнулся и прибавил скорость. Чем дальше они ехали, тем менее знакомым становился маршрут для Люмин. Город постепенно оставался позади. Высотки сменились более тихими районами, потом небольшим парком, а затем дорогой, поднимающейся на возвышенность и где-то здесь внутри Люмин начало зарождаться смутное чувство узнавания. Она видела эти повороты, фонари, дорогу. Когда машина наконец остановилась, девушка замерла. На несколько секунд просто смотрела через лобовое стекло, не веря. Перед ними находилась смотровая площадка высоко над городом. Вечер уже окончательно вступил в свои права. Внизу рассыпались тысячи огней — белые, жёлтые, красные. Дороги казались светящимися нитями, дома — маленькими коробочками, а весь город напоминал огромное звёздное небо, которое кто-то по ошибке перевернул вниз. В центре площадки стояла обычная, старая деревянная лавочка, ничем не примечательная, кроме того, что шесть лет назад именно здесь Дотторе сделал ей предложение. Люмин медленно повернулась к нему. — Ты... — голос почему-то подвёл. Дотторе уже заглушил двигатель и в салоне стало заметно тихо. — Ты помнишь? — спросил он и вопрос прозвучал почти осторожно, неуверенно, что для него было редкостью. Девушке резко стало стыдно, что из-за её иногда безответственного отношения к их браку, теперь Дотторе сомневался, помнила ли она такие важные места для их пары. Люмин посмотрела на него так, будто он спросил какую-то невероятную глупость. Конечно помнила, она помнила тот вечер до мельчайших деталей. Как нервничала, как замёрзли руки, как он весь вечер вёл себя ещё страннее обычного, как долго собирался с мыслями, как потом пытался произнести подготовленную речь и в итоге полностью её забыл. Помнила даже то, как сильнее влюбилась в него, когда впервые увидела растерянность на лице человека, который обычно находил ответ абсолютно на всё. — Ты тогда говорил почти двадцать минут, — неожиданно произнесла она. — Да нет, точно меньше. Где-то десять. — Двадцать. — Люмин нахмурилась, настаивая на своём. Хоть сейчас она и могла забыть об их отношениях, но раньше она хранила каждую деталь в своём сердце как самый важный и драгоценный актив её жизни. — Пятнадцать. — Дотторе. — Хорошо. Возможно, двадцать. На секунду между ними мелькнула улыбка тихая, тёплая, почти болезненная, потому что оба прекрасно понимали, сколько всего произошло с тех пор: сколько ошибок, ссор, обид, сколько раз они доводили друг друга до бешенства и всё же сейчас стояли именно здесь, на том самом месте, где когда-то были уверены, что смогут пройти через что угодно. Дотторе первым открыл дверь машины. Прохладный вечерний воздух сразу ворвался в салон. — Пойдём. — Люмин не двинулась. Он остановился рядом с открытой дверью и вопросительно поднял бровь. — Что? Она посмотрела на лавочку, на город, на него и вдруг почувствовала, как сердце начинает биться немного быстрее, совсем как шесть лет назад. — Ничего, — тихо ответила она и всё-таки вышла из машины, чтобы ещё раз вернуться в тот вечер, который когда-то изменил их жизни. Они сели почти так же, как тогда, только сейчас всё было иначе. Лавочка под ними осталась той же — чуть скрипящей, старой, с неровным деревом, которое помнило слишком многое. Город внизу всё так же горел огнями, но теперь казался дальше, тише, будто специально оставлял их здесь одних. Дотторе сел первым, чуть откинувшись назад и опираясь локтем на спинку. Люмин устроилась рядом — осторожно, почти неуверенно, но в какой-то момент их плечи всё равно соприкоснулись и никто не отодвинулся. Сначала они просто молчали. Не как раньше — в напряжении или ожидании новой колкости, а по-настоящему. Как люди, которые слишком долго говорили друг с другом только через конфликт и впервые за долгое время не знали, с чего начать, если не с боли. Ветер тихо проходил по смотровой площадке, шевеля волосы Люмин. Она слегка опустила голову, глядя вниз на город, и только пальцы её рук незаметно сжались на коленях. Дотторе не смотрел на неё, он смотрел вперёд. — Ты правда тогда решила, что это конец? — наконец спросил он. Голос был ровным, без давления, без привычной иронии или сарказма. Просто искренний вопрос. Люмин не ответила сразу. Она будто подбирала слова там, где их уже давно не осталось. — Я не «решила», — тихо сказала она. — Я… устала ждать, что что-то изменится. Ты всегда говорил, что контролируешь всё, чтобы «сделать лучше». — она усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья. — Но со временем я перестала понимать, где заканчивается «лучше» и начинается «я больше не могу дышать». Дотторе слегка нахмурился. Это было не оправдание и даже не обвинение, скорее… попытка объяснить то, что слишком долго копилось внутри между ними. Мужчина посмотрел на Люмин, на те самые светлые пряди, которые хаотично раскинулись по её лицу и плечах из-за ветра. Пальцы нервно начал покалывать от желания прикоснуться к этим самым прядям. — Я не хотел… — начал он, но остановился, не будучи увереным, имеет ли он право теперь оправдываться. Люмин вдруг повернулась к нему и спокойно перебила: — Я знаю. — она смотрела на него долго, будто вспоминания что-то. — Проблема не в том, что ты делал, а в том, что ты всегда был уверен, что знаешь лучше. Даже когда это касалось исключетильно меня. Тишина снова легла между ними, но теперь она не давила. Она просто была честной и от этого только больнее и значительно острее. Дотторе медленно перевёл взгляд на город внизу. — А ты — наоборот, — тихо произнёс он. — Всегда уходишь, когда чувствуешь, что теряешь свободу. — Я не ухожу, — Люмин чуть дрогнула. — Уходишь, — спокойно повторил он. — Просто сначала называешь это «временным решением». Она хотела возразить, но тоже не смогла, потому что он был прав — слишком точно, слишком неприятно точно. Люмин опустила взгляд на свои руки и заметила небольшую дрожь в пальцах. — Я не хотела разводиться, — наконец сказала она тише. — Не в том смысле, в котором это звучит. Я хотела, чтобы ты остановился. — она сглотнула. — Но ты не останавливался, зная как мне было морально тяжело вывозить эти отношения после... — Люмин посмотрела на него и в её глазах начала накапливаться влага. — После выкидыша. Дотторе не ответил сразу. Слова повисли в воздухе, будто кто-то резко выключил звук вокруг них — остался только ветер и далёкий шум города внизу. Он медленно отвёл взгляд, и впервые за весь вечер его привычная уверенность не сработала как защита. Пальцы на краю лавочки чуть напряглись, не резко — почти незаметно, но достаточно, чтобы выдать внутреннюю реакцию. Он будто на секунду перестал быть человеком, который всегда знает, что сказать. В этот момент воспоминания ударили резко, без предупреждения. Не как мягкая мысль — а как клинический, холодный обрыв реальности, который он слишком хорошо помнил, но никогда не позволял себе проживать до конца. Привычные для него белые коридоры, запах антисептика, въевшийся в кожу и одежду, слишком тихие шаги персонала — в принципе всё то, к чему он давным давно привык. Только вот один очень важный фактор менял всё — её лицо — не то, которое он привык видеть дома или в спорах, а другое: бледное, полностью потерянное, с выражением, в котором не было ни злости, ни силы, только пустота и усталость, которую нельзя было «проанализировать» или исправить. Он тогда работал так же, как всегда — точно, собранно, профессионально, потому что иначе нельзя было продолжать функционировать и только позже, когда всё уже закончилось и стало слишком поздно для любых действий, до него дошло, что в той ситуации не было диагноза, который можно исправить операцией, расчётом или контролем. Была потеря. И он не нашёл для неё ни одного правильного решения. Дотторе медленно выдохнул. Грудь поднялась и опустилась тяжелее обычного, будто воздух стал плотнее. Он на секунду прикрыл глаза, а когда открыл — в них уже не было привычной резкости. Только что-то глухое, сдержанное, почти выжженное изнутри. — …Я помню, — тихо сказал он наконец. — Но после выкидыша прошло почти полгода. Почему ты подала только тогда? — Потому что я осознала окончательно, что если останусь, я начну ненавидеть тебя не за то, что ты делаешь… — она выдохнула. — А за то, кем я становлюсь рядом с тобой. Потерять нашего ребёнка было невыносимо тяжело, но видеть как эта потеря полностью стирает все наши счастливые общие моменты, было ещё тяжелее. Твой контроль и гиперопека только усугубляли всё, ведь мы обо знали, что от того, что ты начал ещё более внимательно контролировать моё питание или анализы, мы не вернули б малыша. Мы ничего не могли исправить, мы только рушили всё ещё сильнее. Город внизу продолжал жить, не подозревая, что на смотровой площадке наверху кто-то пытается не развалиться изнутри. Дотторе медленно кивнул, не споря, не оправдываясь, просто принимая услышанное. Его пальцы наконец отпустили край лавочки и аккуратно легли на бедро девушки. Люмин не оттолкнула его руку, лишь молча кивнула. — Я не должен был делать вид, что это можно «исправить» контролем. — он медленно повернул голову к ней. — И я не должен был решать за тебя, как тебе легче справляться. Тогда я считал, что если я всё буду держать под контролем… если я буду достаточно внимательным, достаточно точным, достаточно… настойчивым — это убережёт тебя от ещё одной боли. — Дотторе тихо усмехнулся, но в этом звуке не было ни иронии, ни привычного превосходства, скорее усталость от самого себя. — Я ошибался. Люмин не перебивала и это молчание, вместо привычного для них спора, только делало момент тяжелее. Дотторе чуть опустил взгляд и нежно погладил её бедро, пытаясь скорее утешить себя, чем её этим движением. — После… — он на секунду замолчал, будто подбирая слово, которое не будет звучать слишком клинически или слишком личностно. — После этого я начал вести себя так, будто могу компенсировать всё произошедшее контролем над будущим. — он снова посмотрел на неё. — Но это не забота, я признаю. Это была попытка не чувствовать вину и ты оказалась права, когда сказала, что это стало давить на тебя. Я не умел тогда быть рядом с тобой так, как нужно было. Мне жаль, Люмин. Дотторе поднял глаза и встретился с её. Несколько секунд они просто молча смотрели друг на друга и думали об их общей утрате и как она сильно поменяла их как личностей и их отношения в целом. — Не как врачу, не как мужчине, который «анализирует ситуацию», а как твоему мужу, как тому, кто готовился и даже сейчас не теряет надежды стать отцом. Люмин медленно кивнула, не резко, не уверенно — скорее так, как кивают, когда внутри всё ещё болит, но ты уже способен принять сказанное, не разрушаясь от него окончательно. — Я поняла, — тихо сказала она. Это было не «прощение» и не «забыть». Скорее признание того, что они наконец перестали говорить друг с другом через боль. Она на секунду отвела взгляд в сторону города, а потом снова посмотрела на него. — Так почему ты привёз нас сюда, если мы всё равно повторяли первое свидание? Вопрос прозвучал спокойно, но в нём было явное любопытство и что-то гораздо более уязвимое — почти осторожное желание понять, а не спорить. Дотторе не ответил сразу. Он снова перевёл взгляд на огни внизу, будто подбирая слова не из логики, а из чего-то более личного, чем обычно позволял себе. — Я мог бы сказать, что это часть «плана», — начал он привычным ровным тоном и на секунду Люмин уже закатила глаза, но он продолжил: — Или что это имеет психологическое значение для закрепления позитивных ассоциаций. — он чуть усмехнулся, почти незаметно. — Но это было бы неправдой. Люмин замерла. Он редко так говорил без прикрытия или без рационализации. Дотторе слегка повернул голову к ней и задумчиво улыбнулся уголками губ. — Я просто хотел вспомнить этот день. — его голос стал тише. — Не только первое свидание, но и то, что было до всех ошибок. До всех решений, которые потом всё испортили. Нам иногда нужно не только исправлять прошлое. Иногда нужно просто помнить, что оно вообще было. Тишина между ними снова легла на лавочку и нежно согревала их души. Люмин медленно выдохнула и впервые за долгое время не почувствовала необходимости спорить с ним, просто сидела рядом плечом к плечу и позволила себе остаться в этом моменте чуть дольше, чем обычно. На её губах появилась тоже лёгкая, непринуждённая улыбка. — Теперь, когда мы простили друг другу наши грехи, мы должны мирно разойтись и начать жизнь с нуля или... — Дотторе резко положил свою ладонь поверх её и аккуратно сжал. В его глазах отчётливо читался страх, страх потерять её. — Или поцеловаться как в тех самых драматических сериалах, которые так любит Коломбина. — Скажи мне, чего хочешь сама. — его голос дрожал. Он чуть наклонился ближе, сокращая расстояние между ними, — я приму любой твой выбор. Каким бы он не был. Обещаю, Люмин. Эти слова повисли в воздухе тяжелее, чем все их предыдущие споры, потому что впервые он действительно не пытался направить, убедить или объяснить. Он ждал и давал выбор. Люмин на секунду застыла, а пальцы дрогнули под его ладонью. Вдруг девушка резко поднялась. Дотторе на мгновение замер, в голове промелькнула мысль — короткая, неприятная, ядовитая: всё. Она сейчас уйдёт. Скажет «нет». И это действительно будет конец их истории. Он не двинулся, просто остался сидеть, глядя на неё снизу вверх, не пытаясь остановить, но вместо того чтобы отступить, Люмин резко шагнула вперёд и прежде чем он успел что-либо осознать, она буквально упала в его объятия. С силой, с решимостью, которую она так долго скрывала за сомнениями и злостью. Его руки автоматически поймали её — сначала осторожно, потом крепче, будто он наконец позволил себе поверить, что это реально и в следующий момент между ними не осталось расстояния вообще. Поцелуй вышел неуверенным только в первую долю секунды, а потом — слишком настоящим, слишком долгожданным, как будто все их ссоры, молчание, гордость и попытки держаться подальше вдруг просто перестали иметь значение. Дотторе чуть прижал её к себе сильнее, пальцами удерживая так, будто боялся, что она снова исчезнет, а Люмин, наоборот, не отстранилась и впервые за долгое время не пыталась остановить то, что между ними происходило. Только позволила себе быть здесь, с ним, сейчас и всегда.