Наследие Лилии: Французский гамбит

Глава 30. Париж Париж был не таким, как Гарри его воображал. Не потому что разочаровал — разочарование предполагает неправильные ожидания. Просто он оказался другим. Громче. Слоистее. Лондон был горизонтальным городом — широким, разбросанным, вросшим в себя. Париж был вертикальным: этажи над этажами, история поверх истории, и всё это одновременно, в одной точке, не разделённое на «тогда» и «сейчас». Магический квартал Парижа назывался Рю де ла Мемуар — улица Памяти. Не спрятанная, как Диагон-аллея. Не невидимая. Просто слегка смещённая — на полшага в сторону от обычной геометрии. Нужно было знать, где смотреть. Аделаида знала. Она шла рядом — не впереди, не сзади, ровно рядом — и говорила тихо: вот Министерство, вот нотариальная контора Тибо, вот Совет. Они шли вчетвером: Гарри, Аделаида, Жан-Себастьян Делакур, Арман де Монморанси. Арман шёл слева от Аделаиды — отеческое расположение, привычное. Жан-Себастьян — справа от Гарри. Как две семьи рядом. Гарри это заметил. И то, что Арман тоже это заметил, — тоже заметил.

***

Здание Совета Линий было старым. Не парадным — старым в том смысле, когда здание уже перестало нуждаться в демонстрации возраста. Серый камень, высокие окна, небольшая вывеска. Внутри — широкий вестибюль, мрамор, две лестницы, ведущие в противоположные стороны. Арман встретил нескольких человек в вестибюле. Короткие рукопожатия, короткие фразы. Профессиональная территория. Он здесь был как дома — не потому что расслаблялся, а потому что это был его контекст. Аделаида держалась рядом с отцом, но взгляд у неё был другим — она наблюдала. Сканировала зал, фиксировала детали. Не тревожным взглядом — рабочим. — Де Вильяр у левого окна, — произнесла она тихо, только для Гарри. — Видишь? Гарри посмотрел. Пожилой мужчина у окна — тёмная мантия, прямая спина. — Вижу. — Он уже смотрел на тебя два раза. — Небольшая пауза. — Это хорошо. Значит, знает о тебе. Любопытство — лучше нейтральности.

***

Зал Совета был круглым. Двадцать три кресла по периметру, одно председательское — чуть выше, на невысоком возвышении. Три места для наблюдателей Конфедерации — отдельно, у дальней стены. Наблюдательная галерея над — для тех, кто присутствует с правом тишины. Жан-Себастьян и Аделаида ушли туда. Гарри остался внизу — один. Арман прошёл к своему креслу. Кивнул Гарри — коротко, профессионально. Это тоже был сигнал: «ты справишься». Председатель — пожилая женщина с лицом человека, который провёл в этом кресле несколько десятилетий, — открыла сессию. Стандартный протокол. Гарри слушал, не двигаясь. Потом его назвали. — Носитель Дома де Лис, Гарри Поттер де Лис. Первое представление. Он встал. Он прошёл к центру зала — туда, где было небольшое открытое пространство. Двадцать три взгляда. Три наблюдателя. Галерея над. Он нашёл в памяти формулу. Слово в слово, как они с Аделаидой повторяли три недели. — «Je me présente devant le Conseil au nom de la Maison de Lys, dont la ligne fut dormante depuis l'an mil quatre cent quatre-vingt-un, et qui s'éveille aujourd'hui par ma voix et mon sang. Je reconnais les droits, les obligations et la mémoire de cette maison, et je m'engage à les porter avec dignité.» Он произносил медленно. Без торопливости. Последнее слово — «dignité» — произнёс ровно, без интонационного украшения. Тишина. Потом председатель произнесла: — Принято. Добро пожаловать в Совет, мсье де Лис. Несколько кресел — лёгкий наклон головы. Де Вильяр у левого фланга кивнул — медленно, с достоинством, как кивают вещам, которые находят правильными. Арман не двигался. Но его спина стала чуть прямее — Гарри увидел это краем взгляда.

***

После сессии — в коридоре, пока Совет расходился, — к Гарри подошёл де Вильяр. — Мсье де Лис, — произнёс он. — Ваше произношение хорошее для человека, который учил язык менее года. — У меня был хороший учитель, — ответил Гарри. — Кто? Гарри чуть помолчал. Секунда. — Мадемуазель де Монморанси, — сказал он. Де Вильяр посмотрел на него — быстро, оценивающе. Потом у него появилось что-то, похожее на одобрение. — Арман хорошо воспитал дочь, — произнёс де Вильяр. — Если она передаёт это другим — значит, линия продолжается правильно. Ушёл. Гарри смотрел ему вслед. «Мадемуазель де Монморанси». Он назвал её сам — первое, что пришло в ответ. Не Флёр, не Болье, не Жан-Себастьян. Первым именем стало её. Он оглянулся. Арман стоял в нескольких шагах — разговаривал с кем-то из левого фланга, но взгляд его был обращён в ту сторону, где заканчивала разговор сцена с де Вильяром. Их взгляды встретились на долю секунды. В глазах Армана было что-то, что Гарри не умел ещё читать точно. Не неодобрение. Не одобрение. Что-то промежуточное — то, что у него, как и у дочери, шло вместо обоих.

***

После сессии они обедали вчетвером в небольшом ресторане на Рю де ла Мемуар. Арман заказал вино — французское, старое, из его погреба, как выяснилось: он привёз бутылку с собой. Жан-Себастьян поднял бокал. — За де Лис, — сказал он просто. — За де Лис, — повторил Арман. Аделаида подняла бокал — молча. Посмотрела на Гарри поверх стекла. Он посмотрел в ответ. За окном Париж шёл своим неостановимым ритмом — машины, голоса, март. Где-то за горизонтами этого города была Британия с её Министерством и письмами Фаджа. Где-то был Дамблдор с его «правильными выборами». Здесь были три бокала вина, старинное здание Совета, двадцать три кресла — одно из которых теперь, по протоколу, числилось за ним. Гарри выпил. Вино было хорошим. Это он уже умел определять.

***

В поезде домой — в Шармбатон, вечерним рейсом — Аделаида сидела напротив него. Арман дремал у окна. Жан-Себастьян читал. Они не разговаривали. Просто ехали. Где-то на втором часу пути она достала тетрадь и стала писать — быстро, своим рабочим почерком. Потом подняла голову и без предисловий произнесла: — Де Вильяр даст положительную аттестацию. — Откуда ты знаешь? — Он кивнул тебе медленно. Это его стиль одобрения. — Ты наблюдала. — Я всегда наблюдаю. Гарри смотрел на неё. — Ты знаешь, что я упомянул тебя де Вильяру. — Знаю, — сказала она. Без вопроса. — Ты слышала с галереи? — Я видела твоё лицо, когда он уходил. — Небольшая пауза. — Ты выглядел так, как выглядит человек, который только что сказал что-то неожиданное для себя самого. Гарри молчал. — Ты права. Аделаида опустила взгляд на тетрадь. Снова писала — несколько секунд. Потом, не поднимая головы: — Я рада, что ты назвал меня. Это было произнесено тихо. Ровно. Без интонации. Но он слышал, что за этим стоит. За окном поезда Франция проносилась в сторону гор — поля, леса, редкие огни. Арман спал. Жан-Себастьян переворачивал страницы. Гарри смотрел в окно. Март только начался.