Маленький город больших чудес ✨

Дверь закрылась тихо. Слишком тихо для дома, в котором её ждали. Эмма сняла куртку медленно, будто оттягивая момент. В доме было темно, но в гостиной горел один торшер — мягкий, тёплый свет. И Реджина сидела на диване. Не спала. Просто ждала. Она даже не включила телевизор. Не листала документы. Не держала в руках телефон. Просто сидела. И смотрела на дверь. — Генри не дождался, — сказала она спокойно, но в голосе слышалось напряжение. — Точнее, я его отправила спать. Эмма сделала шаг вперёд. — Он сказал мне, что ты должна приехать вечером сегодня. Пауза. Реджина поднялась. — Но, твою мать, Эмма… — её голос дрогнул. — Это далеко не вечер. Очень далеко не вечер. Часы на стене показывали почти два ночи. Эмма открыла рот, чтобы что-то сказать. Но Реджина уже шла к ней. И прежде чем начались обвинения — она крепко обняла её. Так крепко, что у Эммы перехватило дыхание. Не злость. Страх. Реджина вцепилась в неё так, будто проверяла — настоящая ли. Целая ли. Здесь ли. — Так дела не делаются, — глухо сказала она ей в плечо. — Ты просто исчезаешь. Не берёшь трубку. Не отвечаешь на сообщения. Уезжаешь чёрт знает куда и возвращаешься среди ночи. Она отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть в глаза. — Если ты хочешь, чтобы мы двигались вместе… если ты хочешь, чтобы это было “мы” — ты должна говорить со мной. Эмма молчала. Реджина продолжала, всё ещё не отпуская её: — Ты не можешь принимать решения одна. Не можешь просто… пропадать. Я не понимаю, куда ты уехала. Я не знаю, что произошло. Я не знаю, вернёшься ли ты вообще. Её голос стал тише. — Я не хочу терять тебя. Вот оно. Не гнев. Страх. Эмма почувствовала, как что-то внутри сжимается. — Я поехала к нему, — наконец сказала она тихо. Реджина замерла. — К Лиаму? — Да. Пауза. — И? — Он жив. Вменяем. Странный. Говорит загадками. Упоминал… Голда. Имя повисло между ними тяжёлым эхом. Реджина сузила глаза. — Что именно он сказал? — Что Голд приходил к нему в больницу. Что говорил о моём “предназначении”. Реджина коротко выдохнула. — Конечно. Голд… Эмма устало провела рукой по лицу. — Я устала от этого, Реджина. Мне все вокруг твердят за какие-то сказки, магию, бред полный вообще…хоть ты нормальная Реджина снова притянула её к себе. На этот раз мягче. — Если кто-то действительно решил свести тебя с ума — он пожалеет. Эмма почти улыбнулась. — Ты сейчас звучишь опасно. — Я и есть опасная, — спокойно ответила Реджина. — Когда дело касается моей…семьи. И снова — это слово. Семьи. Эмма наконец обняла её в ответ. Крепко. — Прости, — сказала она тихо. — Я не хотела, чтобы ты волновалась. — Тогда не заставляй меня, — отрезала Реджина, но уже без резкости. — В следующий раз — говори. Даже если тебе кажется, что ты справишься сама. — Я справлюсь. — Я знаю, — мягче сказала Реджина. — Но ты не обязана справляться одна. Тишина в доме стала другой. Не тревожной. Защищающей. Где-то наверху тихо скрипнула половица — дом жил своей ночной жизнью. Реджина наконец отпустила её, но руку так и не убрала. — Ты цела? — Да. — Он тебе не угрожал? — Нет. — Тогда завтра мы поговорим с Голдом. Эмма подняла бровь. — “Мы”? Реджина посмотрела на неё тем самым взглядом мэра. — Да, Эмма. Мы. И в этом “мы” было больше силы, чем в любом предназначении. Эмма тихо поднялась по лестнице и заглянула в комнату Генри. Он спал, раскинувшись на кровати, уткнувшись лицом в подушку, как всегда. Она наклонилась, осторожно поцеловала его в висок и почти беззвучно прошептала: — Я дома. В ответ — только спокойное дыхание. Из ванной доносился звук воды. Эмма задержалась на секунду, а потом пошла на звук. Дверь была приоткрыта. В тёплом свете лампы Реджина стояла у ванны, проверяя воду рукой. Волосы собраны небрежно, рукава рубашки закатаны. Она не обернулась сразу. — Подумала, — сказала Реджина спокойно, — что тебе не помешает расслабиться. Эмма опёрлась плечом о дверной косяк, выдохнула — впервые за весь день по-настоящему. — Ты читаешь меня слишком хорошо. Реджина всё-таки повернулась. Подошла ближе, провела пальцами по её щеке — мягко, почти проверяя, здесь ли она, настоящая ли. — Ты сегодня была слишком далеко, — тихо сказала она. — Я хочу, чтобы ты вернулась. Ответом был поцелуй. Неспешный. Тёплый. Такой, в котором не было спешки — только обещание, что здесь безопасно. Они не говорили больше ничего. Одежда исчезала сама собой — без резких движений, без слов. Только руки, только доверие. Реджина осторожно помогла Эмме шагнуть в ванну, придерживая её, словно боялась, что та может исчезнуть. Тёплая вода сомкнулась вокруг них. Эмма закрыла глаза, позволив себе опереться на неё, впервые за день перестав держать всё на своих плечах. Реджина обняла её сзади, прижала к себе, положила подбородок ей на плечо. — Это лучший момент за целый день — прошептала она Эмма улыбнулась — едва заметно. И впервые за долгие часы напряжение начало отпускать. Реджина первой выбралась из ванны. Вода стекала по коже, оставляя за собой тонкие дорожки, а она, не спеша, потянулась за полотенцем. В этом движении не было суеты — только уверенность человека, который знает, как выглядит со стороны. Эмма так и осталась сидеть, опершись локтями о край ванны. Она улыбалась — той самой улыбкой, от которой у Реджины всегда чуть учащалось дыхание. Взгляд Эммы не отрывался ни на секунду. — Ты чего так смотришь? — Реджина приподняла бровь, накидывая полотенце на плечи, но не спеша закрываться полностью. Эмма лениво поднялась, вода тихо плеснула о бортик. — Я говорила, что ты очень секси, Реджина? — голос был низкий, тёплый. — Я просто… не могу не смотреть. Реджина усмехнулась, шагнула ближе, сокращая расстояние между ними до опасного минимума. — Ну тогда нам очень повезло, — сказала она мягко, почти шёпотом. — Потому что я такого же мнения о тебе. Эмма не дала ей договорить. Она накрыла её губы своими — уверенно, жадно, словно всё напряжение дня наконец нашло выход. Поцелуй был глубоким, чувственным, без спешки, но с обещанием. Эмма уже стояла, крепко прижимая Реджину к себе, её ладони скользнули по влажной коже, сжали сильнее, будто проверяя: настоящая, здесь, рядом. Реджина тихо выдохнула ей в губы и ответила, вплетая пальцы в её волосы, притягивая ещё ближе, не оставляя ни сантиметра пространства между ними. В этот момент не существовало ни страхов, ни вопросов, ни завтрашнего дня. Только тепло. Только дыхание. И ощущение, что они выбрали друг друга — снова и без сомнений. Они вышли из ванной, вода всё ещё стучала по полу, оставляя лёгкий запах мыла и тепла. Эмма скользнула рукой по плечу Реджины, подтягивая её ближе. Каждое движение было осторожным, тихим — ведь Генри спал в соседней комнате. Но даже тишина не могла погасить их запал. Реджина отвечала на каждый взгляд Эммы своим — взглядом, полным обещаний, смеха и какой-то неукротимой энергии. Лёгкие прикосновения скользили по коже, оставляя следы тепла, как будто они оставляли на себе маленькие отметины, чтобы помнить эту ночь. Эмма медленно, почти театрально, провела рукой по спине Реджины, ощущая каждую линию, каждый изгиб, и Реджина тихо вдохнула, прижимаясь ещё сильнее. Их губы не расставались ни на секунду, поцелуи стали длинными, тёплыми, с едва заметной игрой языка, смехом между ними и тихим стуком сердец. Они шли к спальне, притягивая друг друга за руки, за волосы, поцелуями уводя к себе внимание. Даже в полумраке комнаты их тела уже знали ритм друг друга, каждое движение было наполнено лёгкой дразнящей интимностью. И когда они достигли кровати, Эмма чуть подтянула Реджину к себе, обнимая так, чтобы ни один сантиметр кожи не остался свободным, и села на край. Реджина присела рядом, их ноги переплелись, руки всё ещё исследовали друг друга, а поцелуи стали длиннее, жарче, как будто они собирали всю ночь в один момент. Даже в тишине их дыхание стало громче, сердцебиение — ощутимее, и вся комната будто дышала вместе с ними. Каждое прикосновение оставляло свой след — лёгкий, тёплый, электрический, как обещание, что ночь только начинается. *** Генри проснулся сегодня раньше обычного. Он хотел увидеть маму первым делом, узнать, как она, быть рядом хотя бы на минуту. Встав с кровати, он тихо прошёл через коридор, ещё не решаясь спускаться вниз и искать её повсюду. Когда он подошёл к комнате Реджины, дверь была слегка приоткрыта. Он заглянул внутрь, мельком — и замер. На кровати, под одеялом, он увидел маму и Реджину. Они спали, переплетённые друг с другом, одеяло прикрывало их с плеч до чуть выше колен, оставляя видимыми только голые плечи и переплетённые ноги. Генри моргнул, пытаясь осмыслить увиденное, потому что это было совсем не то, что он ожидал. Сначала пришло удивление, потом лёгкий шок, потом странное, почти недоумённое чувство: мама здесь с Реджиной, они близки, очень близки, а он даже не успел найти маму сначала — и теперь случайно стал свидетелем чего-то интимного, личного, почти тайного. Внутри смешались тревога, любопытство и тихое облегчение, что маме, похоже, хорошо, что с ней рядом кто-то, кто её поддерживает. Он стоял на пороге, замерший, не решаясь ни шагнуть, ни отойти, потому что впервые увидел маму с другой стороны — спокойной, защищённой, счастливой. И это ощущение оставило странный след в его груди, лёгкое растерянное восхищение и чувство, что мир вокруг него стал немного сложнее, но настоящим. Генри тихо спустился на кухню, стараясь не издавать ни звука. Дом был ещё наполнен утренней тишиной, и он аккуратно открывал шкафы, доставал продукты, включал плиту — всё так, чтобы никого не разбудить. Сегодня он решил приготовить завтрак сам. Не было ничего сложного: омлет, тосты, немного фруктов. Но каждый его шаг был продуман и осторожен. Пока он готовил, мысли сами собой начали складываться в картину. Редкие взгляды Реджины и мамы, когда они впервые встретились. Странное поведение за ужином, их смех, то, как они говорили друг с другом — всё это теперь стало ясным, понятным. Наконец-то для Генри стало очевидно, что происходило между ними и к чему это всё вело. Он тихо улыбнулся самому себе, но одновременно почувствовал лёгкое беспокойство: он не знал, как реагировать. Часть его хотела всё рассказать маме сразу. Часть — продолжать делать вид, что ничего не знает, наблюдать и понимать, что происходит дальше. Он понимал, что не может маме соврать. Он хотел доверительных отношений, но внутри закипало чувство обиды: почему она не сказала ему раньше? Почему он только сейчас узнаёт, что у них с Реджиной настолько близкая связь? Эти мысли смешивались с удивлением и странным волнением. Он никогда не сталкивался с ситуацией, когда в его жизни появлялся ещё кто-то, кто был так важен для мамы. С одной стороны, это пугало: его привычный мир, где был только он и мама, как будто смещался. С другой — это радовало: новые изменения, новые эмоции, новые возможности. Генри понял, что если он сейчас не поговорит с мамой, то этот вихрь мыслей и чувств просто взорвёт его изнутри. Он глубоко вздохнул, перевёл взгляд на готовящуюся еду, и в следующую секунду внутренний хаос начал постепенно превращаться в решимость: нужно дождаться момента, когда мама будет готова, и тогда спокойно всё обсудить. Генри тихо стоял у плиты, аккуратно помешивая омлет, прислушиваясь к каждому шороху в доме. Сердце билось чуть быстрее обычного — он понимал, что мама может спуститься в любой момент. Он решил подождать, не начинать разговор первым, дать ей возможность самой сказать хоть что-то. Через несколько минут послышались тихие шаги на лестнице. Генри чуть напрягся, инстинктивно выпрямился, но стараясь не издать ни звука. Дверь кухни тихо открылась, и в дверном проёме появилась мама. Её волосы были слегка растрёпаны, халат висел свободно, глаза ещё немного сонные, но в них читалась мягкость и забота. Генри замер на месте, сердце будто застыло на секунду. Он видел её в этом утреннем свете, и ощущение удивления смешалось с теплом: мама была здесь, перед ним, и теперь всё, что он видел утром мельком, казалось каким-то новым слоем реальности. — Привет, Генри… — её голос был тихим, чуть дрожал, как будто она ещё просыпалась. Он слегка улыбнулся, и в этот момент в его груди сжалось странное чувство — смесь радости, облегчения и лёгкой тревоги. — Привет, мама, — тихо сказал он, стараясь, чтобы голос не выдал волнения. — Я приготовил завтрак. Она замерла на мгновение, удивлённая, но потом улыбнулась. — Ты сам? — тихо спросила она. — Да, — он кивнул. Мама подошла ближе, мягко взяла его за руку, и он ощутил тепло её прикосновения. В этот момент Генри понял, что все его тревоги, страхи и смешанные чувства — это часть новой динамики, к которой придётся привыкать. Но он был готов, хотя бы немного. — Спасибо, Генри… — она улыбнулась, чуть смущённо, и присела за стол. — Ты настоящий помощник. Генри тихо сел рядом, глядя на маму и на её спокойное, уверенное лицо. Внутри него всё ещё кипели эмоции, но теперь он знал одно: он сможет разобраться со всем этим постепенно, шаг за шагом, вместе с ней. Сегодня был выходной, Эмма решила не тревожить сон Реджины, особенно вспоминая последние их ночи. На то и выходной, чтобы позволить себе немного лениться и наслаждаться утренним покоем. Завтрак прошёл легко и непринуждённо: Генри рассказывал, что планирует сделать сегодня, а Эмма слушала, кивая и подбадривая его, всё ещё слегка сонная, но уже с лёгкой энергией. — Давай сходим на пробежку? На пляже свежо и воздух классный. Эмма улыбнулась, оценивая солнечное утро и лёгкий ветер, доносящий запах моря. Они быстро переоделись в спортивную одежду: Генри — в шорты и футболку, Эмма — в лёгкий топ и шорты. На лице у каждого играла улыбка, лёгкость утреннего момента ощущалась в каждом движении. Солнце уже поднималось над горизонтом, окрашивая небо в мягкие розово-золотые тона, а лёгкий морской бриз трепал волосы и разгонял остатки сна. На пляже песок был прохладным и слегка влажным от ночной росы, а звуки волн создавали ритм, под который удобно было синхронизировать шаги. Генри бежал рядом с Эммой, иногда переглядываясь и смеясь, когда волны чуть захлёстывали ноги. Всё вокруг казалось свежим и новым, будто этот утренний момент был создан специально для того, чтобы забыть тревоги и просто быть вместе. Каждый вдох был полон солёного морского воздуха, каждый шаг на песке — лёгкий и уверенный. Генри чувствовал радость, что мама рядом, что они вдвоём наслаждаются этим утром, а Эмма — что может быть с сыном, не торопясь никуда, впитывая лёгкость момента и тепло солнца на коже. Они сбавили темп почти одновременно. Дыхание стало тяжёлым, ноги — тёплыми от бега. Чуть дальше по пляжу песок поднимался небольшим мягким перевалом, защищая от ветра. Они поднялись туда и сели — Генри подтянул колени к груди, Эмма упёрлась ладонями в песок позади себя, восстанавливая дыхание. Волны глухо перекатывались внизу, чайки кричали где-то в стороне, но между ними повисла тишина. Генри долго смотрел вперёд, на воду. Потом повернулся к ней. Серьёзно. Не по-детски серьёзно. — Мам… — он сглотнул. — Я сегодня видел тебя. И Реджину. В одной постели. Слова прозвучали неловко, будто он до последнего не был уверен, стоит ли их произносить. Щёки слегка порозовели — не от бега уже. Эмма замерла. На секунду — настоящую, ощутимую секунду — в ней всё остановилось. Она не ожидала, что разговор начнётся так быстро. Не здесь. Не сейчас. Не так прямо. Спалились. Она медленно выдохнула и повернулась к нему полностью, чтобы видеть его лицо. — Да, — тихо сказала она. — Нам нужно поговорить об этом. О том, что ты видел. О том, что ты чувствуешь. И о том, что ты думаешь. Она не попыталась упростить. Не стала делать вид, что «ты всё не так понял». Она смотрела на него так, как всегда — серьёзно, уважительно. Не как на маленького ребёнка, которому можно сказать «это взрослые дела». А как на человека, у которого есть право на правду. — Что ты почувствовал? — спросила она мягко. Генри не сразу ответил. Он ковырнул пальцами песок, потом резко выдохнул. — Обиду. И злость. — Он поднял на неё глаза. — Потому что ты мне не сказала. Я был не в курсе. Мне от этого было больно. Эмма молчала. Не перебивала. — Я… — он замялся. — С одной стороны, я рад. Я вижу, что тебе с ней хорошо. Ты улыбаешься по-другому. Но с другой… мне грустно. Мне грустно терять тебя. Это было сказано почти шёпотом. У Эммы внутри что-то болезненно сжалось. — Ты меня не теряешь, — сразу сказала она, но он покачал головой. — Я не знаю. Всё меняется. Я думал… — он нервно усмехнулся. — Я думал, если у тебя кто-то появится, это будет мужчина. Ну… что у меня будет папа. Я был к этому готов. Ну, почти. Но не… — он запнулся, подбирая слова. — Не вторая мама. Ветер тронул его волосы. Он выглядел сейчас младше своих десяти и одновременно взрослее. — Я хочу домой. В Нью-Йорк. Хочу увидеть друзей. Хочу, чтобы всё было понятно. А теперь я понимаю, что возвращение — под вопросом. Что мы можем остаться здесь. Что наша жизнь может стать совсем другой. Мне страшно, мам. Я не понимаю, во что это превратится. Он быстро вдохнул, будто боялся, что если остановится — расплачется. — И меня немного настораживает Реджина. Она вроде неплохая. Я вижу, что она старается. Но… Он посмотрел прямо ей в глаза. — Ты её любишь? Вопрос прозвучал очень прямо. Без защиты. Без попытки смягчить. Эмма выдержала его взгляд. И не стала врать. — Да, — сказала она тихо. — Я люблю эту женщину. Слова повисли между ними тяжёлым, настоящим грузом. Она не улыбалась. Не пыталась сделать их легче. — И это не шутка. И не мимолётное что-то. Это серьёзно, Генри. Он отвёл взгляд к морю. Эмма придвинулась ближе, но не стала его трогать сразу — дала пространство. — Но послушай меня очень внимательно, — её голос стал твёрже. — Никто. Никогда. Ни один человек в этом мире не займёт твоё место. Ты — мой сын. Ты — первое, что я выбрала в своей жизни по-настоящему. И я буду любить тебя сильнее всех. Всегда. Он молчал. — То, что я люблю Реджину, не уменьшает мою любовь к тебе. Любовь не делится на куски. Она не становится меньше. Она просто… становится больше. — А если ты захочешь остаться здесь? — тихо спросил он. — А я захочу уехать? Это был самый сложный вопрос. Эмма сглотнула. — Тогда мы будем разговаривать. И искать решение. Вместе. Я не буду принимать такие решения одна. Я уже сделала эту ошибку, не поговорив с тобой раньше. И мне жаль. Он посмотрел на неё — внимательно. Проверяя. — Мне правда жаль, что я не сказала тебе раньше, — добавила она. — Я боялась. Боялась, что тебе будет больно. Что ты не примешь это. Что потеряю тебя. — Я уже немного чувствую, что теряю, — честно сказал он. Эти слова ударили сильнее всего. Эмма всё-таки осторожно коснулась его плеча. — Ты не теряешь. Но да… наша жизнь меняется. И это страшно. Мне тоже страшно. Я не знаю, как всё будет. Я не знаю, как вы с Реджиной будете строить отношения. Я не знаю, останемся ли мы здесь навсегда. Я не знаю многого. Она не пыталась выглядеть всезнающей. — Но я знаю одно: мы с тобой — команда. И так будет всегда. Генри долго молчал. Волна подошла ближе, почти коснулась их ног, и отступила. — Я не обещаю, что мне будет легко, — сказал он наконец. — Я, может, буду злиться. Или обижаться. — Это нормально, — тихо ответила Эмма. — Ты имеешь право. Он кивнул. Потом снова посмотрел на неё — уже не с паникой, а с растерянной честностью. — Просто… не скрывай от меня больше такого. Я хочу знать. Даже если это сложно. Эмма кивнула. — Договорились. Они сидели рядом, не обнимаясь, но ближе, чем раньше. Мир вокруг не изменился — море шумело так же, солнце поднималось всё выше. Но внутри Генри его привычная картина семьи действительно треснула. И теперь им обоим предстояло учиться жить в новой реальности — без сказочного «и жили они долго и счастливо», а с честными разговорами, страхами и попытками понять друг друга. После разговора они ещё немного посидели в тишине, а потом Генри сам встал первым. — Давай добежим до конца пляжа, — сказал он, будто возвращая всё в привычный ритм. Эмма кивнула. Им обоим нужно было движение — чтобы сбросить тяжесть, разогнать мысли. Они побежали снова, уже без прежней лёгкости, но и без того острого напряжения. Просто рядом. Просто вместе. На обратном пути зашли в маленькую кофейню у набережной. Генри выбрал клубничное мороженое, Эмма — чёрный кофе, хотя украдкой всё равно стащила ложку из его стаканчика. Он фыркнул: — Мам. — Что? Это налог за воспитание, — невозмутимо ответила она. И впервые за утро он улыбнулся по-настоящему. У перекрёстка возле детской площадки Генри вдруг замедлился. — О, привет! — крикнул кто-то. К ним подбежал мальчишка примерно его возраста — с растрёпанными волосами и мячом под мышкой. Генри оживился мгновенно. — Это Макс, — быстро сказал он Эмме. — Мы в школе познакомились. Мальчик уже тянул его за рукав: — Мы собирались на площадке вон там, пошли с нами! Будем играть в футбол! Генри повернулся к Эмме — и в этом взгляде снова был ребёнок. Настоящий, десятилетний. — Можно? Я к обеду приду, обещаю. Честно. До двенадцати. Ну… максимум до половины первого. Эмма смотрела на него секунду дольше обычного. Ей хотелось удержать его рядом ещё немного. После такого разговора — особенно. Но она видела, как ему нужно сейчас просто быть ребёнком. Бегать, смеяться, не думать о сложных словах вроде «любовь», «семья» и «перемены». — Можно, — сказала она. — До обеда. И телефон при себе. — Да! — он мгновенно просиял. Он шагнул к ней и неожиданно крепко обнял. Без слов. Просто прижался. Она обняла в ответ, чуть сильнее, чем обычно. — Я люблю тебя, — тихо сказал он. — Я тебя больше, — ответила она автоматически. Он закатил глаза — их старая игра — и побежал к Максу. Эмма постояла ещё несколько секунд, глядя, как он растворяется в шуме детской площадки. Потом медленно развернулась и направилась домой. В доме было тихо. Слишком тихо после моря, ветра и детского смеха. Эмма сняла кроссовки у входа, прошла по коридору. Дверь в спальню была приоткрыта. Внутри мягкий свет просачивался сквозь шторы. Реджина только начинала просыпаться. Она лежала на боку, волосы рассыпались по подушке, глаза ещё не до конца открыты. Взгляд был сонным, но спокойным. Эмма не сказала ни слова. Просто вошла, закрыла за собой дверь и буквально плюхнулась на кровать рядом с ней, уткнувшись лицом в подушку. Тяжёлый, протяжный вздох сорвался сам собой. Такой, будто она только что выдержала самый сложный разговор в своей жизни. Реджина замерла. Сон мгновенно отступил. Она медленно повернулась к Эмме, внимательно всматриваясь в её спину, в напряжённые плечи. — Что случилось? — тихо спросила она. Не тревожно. Но очень внимательно. Эмма перевернулась на спину, уставилась в потолок. — Он знает. Реджина не вздрогнула внешне. Но её взгляд стал острее. — Генри? — Да. Видел нас утром. Повисла пауза. Плотная. Реджина приподнялась на локте. — И? Эмма прикрыла глаза. — И это был самый сложный разговор в моей жизни. Он злится. Он обижен. Ему страшно. Он думает, что теряет меня. Думает, что его мир рушится. Реджина слушала молча. Ни оправданий. Ни резких слов. — Он спросил, люблю ли я тебя, — добавила Эмма, глядя в потолок. Тишина стала почти звенящей. — И что ты ответила? — голос Реджины был ровным, но в нём слышалось напряжение. Эмма повернула к ней голову. — Правду. Что люблю. Реджина медленно выдохнула. В её глазах промелькнуло что-то сложное — не радость, не облегчение. Скорее понимание масштаба происходящего. — Он не готов, — тихо сказала она. — Я знаю. — И он имеет право не быть готовым. — Я знаю, — повторила Эмма, на этот раз почти шёпотом. Реджина осторожно коснулась её руки. — Это будет тяжело, — сказала она честно. — Он будет проверять нас. Тебя. Меня. Границы. Терпение. — Он уже, — слабо усмехнулась Эмма. Она повернулась к Реджине ближе. — Мне страшно, что я не справлюсь. Что я разорву его между нами. Реджина посмотрела на неё долгим, серьёзным взглядом. — Тогда не разрывай. Не ставь нас по разные стороны. Мы взрослые. Мы выдержим. А он — ребёнок. Он учится. И он боится. Эмма кивнула. Впервые за всё утро она позволила себе закрыть глаза и просто лечь ближе. Реджина притянула её к себе, не страстно, не резко — а спокойно. Поддерживающе. И в этой тишине, среди смятых простыней и мягкого утреннего света, стало ясно: самое сложное только начинается. Реджина без слов притянула её ближе. Эмма уткнулась носом ей в шею, всё ещё пахнущую сном и теплом простыней. — Боже… — пробормотала Эмма. — Какая ты тёплая. Реджина тихо усмехнулась, проводя ладонями по её плечам и спине. — А ты отвратительно холодная. Просто ужасно. Ледышка. — Она сильнее прижала её к себе. — Буду греть. Эмма фыркнула, но не отстранилась. Наоборот — прижалась ещё ближе, словно действительно искала не только физическое тепло. Несколько секунд они лежали молча. И вдруг из Эммы вырвалось: — Мне кажется, я своими же руками разрушаю жизнь своего сына. Реджина замерла. Не отстранилась, но её объятие стало внимательнее. — Эмма… — Нет, послушай, — перебила та глухо, уткнувшись ей в плечо. — Я знала, что так может быть. Я не идиотка. Я понимала, что если это станет серьёзным… если ты станешь для меня кем-то важным… будет сложно. Но я не представляла, что это вообще реально. Что я буду лежать вот так… — она слегка подняла голову, посмотрела на Реджину, — обнимая самую невероятную женщину в своей жизни… и одновременно чувствовать, что у моего ребёнка рушится мир. В глазах Реджины мелькнула тень улыбки — почти болезненной. Ей было приятно слышать эти слова. И одновременно страшно. — Это не разрушение, — тихо сказала она. — Он боится, — продолжила Эмма, будто не слыша. — Он думает, что теряет меня. Он не понимает, что происходит. Он был готов к мужчине. К папе. Он строил в голове один сценарий. А тут… я. Она усмехнулась безрадостно. — И ты. Реджина смотрела на неё очень спокойно. Слишком спокойно для того, что происходило внутри. — Он хочет домой, — сказала Эмма вдруг. Вот это прозвучало иначе. Тяжелее. Реджина слегка напряглась. — В Нью-Йорк. В свою комнату. В свою школу. К друзьям. Он сказал это так… просто. Без пафоса. Просто как факт. Он хочет домой. Эмма сглотнула. — И я не знаю, что делать. Я правда не знаю. Потому что… если я скажу “поехали”, это значит перечеркнуть всё здесь. Если я скажу “мы остаёмся”, это значит заставить его жить в мире, который он не выбирал. Она закрыла глаза. — А ты… — она замялась. — Ты не можешь уехать. Ты мэр. У тебя обязанности. Срок. Это не просто “собрали чемоданы и поехали”. Реджина отвела взгляд к окну. Свет ложился на её лицо мягко, но внутри у неё всё сжалось. Не потому, что Эмма ошибалась. А потому, что правда была глубже. И куда безысходнее. Она не могла уехать. Не потому, что срок. Не потому, что выборы. Она была связана этим городом куда крепче, чем Эмма могла себе представить. Но этого Эмма знать не должна. — Да, — спокойно сказала Реджина. — Я не могу просто уехать. И в этих словах было больше, чем прозвучало. Эмма повернулась к ней полностью, их лица оказались близко. — Я не думала, что это зайдёт так далеко, — призналась она. — Я думала… ну, что это может быть роман. Что это будет сложно, но управляемо. А сейчас… это не управляемо. Это по-настоящему. Она провела пальцами по щеке Реджины. — Это не просто секс. Не просто химия. Не просто “нам хорошо вместе”. Это… ты мне нужна. Понимаешь? Нужна. Реджина не улыбнулась широко. Только уголок губ дрогнул. — Я заметила, — тихо сказала она. — И вот в этом парадокс, — продолжила Эмма, голос стал хриплым. — Всё, о чём он мечтал — этот город, все эти истории, всё, во что он верил… оказалось ему не нужно. Это была сказка. Игра. А сейчас он хочет реальности. Хочет обратно в свою старую жизнь. А я… — она замолчала, взгляд стал растерянным. — А я впервые в жизни не хочу возвращаться назад. Тишина стала тяжёлой, как перед грозой. Реджина медленно провела ладонью по её волосам. — Ты не разрушаешь его жизнь, — сказала она негромко. — Ты живёшь свою. И учишь его тому же. — А если цена слишком высокая? — Тогда мы будем её платить, — спокойно ответила Реджина. Эмма смотрела на неё, будто пытаясь понять, откуда в ней столько выдержки. — Ты так спокойно об этом говоришь. — Я не спокойна, — тихо призналась Реджина. — Я просто… привыкла держать лицо. Она чуть крепче обняла её. — Мне не нужен этот город, если в нём нет вас, — добавила она негромко. — Мне не нужна должность. Мне не нужны стены. Мне нужны вы. Она не сказала «я тебя люблю». Она даже не приблизилась к этим словам. Но в её голосе было что-то более уязвимое, чем признание. Эмма закрыла глаза, прижалась лбом к её лбу. — Я не знаю, как это совместить, — прошептала она. — Я не знаю, как не потерять никого. — Тогда не решай всё сегодня, — ответила Реджина. — Сегодня ты уже сделала достаточно. Они лежали в тишине. Снаружи город жил своей жизнью. Внутри комнаты — две женщины, каждая со своими страхами, связанными узлами, которые пока невозможно распутать. И ни одна из них не знала, что дальше будет больнее. *** Это была одна из самых главных для меня глав. Я прочитала не малое количество фф и во всех Генри, был рад союзу. Но реальность в основном другая… Очень хочется услышать ваше мнение. Спасибо, что читаете.