Маленький город больших чудес ✨

Реджина стояла на коленях в крови. Не образно. Буквально. Тёплая, густая, она медленно растекалась по полу, пропитывая ткань её платья, впитываясь в кожу, застывая на пальцах. Реджина не чувствовала ни запаха металла, ни липкости. Только рану под ладонями. Она зажимала её. Сильно. Почти грубо. Как будто если надавить достаточно — можно вернуть всё назад. Стереть последние минуты. Отмотать. — Эмма… — голос сорвался, но она быстро взяла себя в руки. — Смотри на меня. Слышишь? Смотри на меня. Глаза Эммы были открыты. Светлые. Слишком светлые на фоне бледной кожи. Сознание ещё держалось. Где-то там. Глубоко. Дыхание — короткое. Рваное. С каждым вдохом грудная клетка поднималась всё слабее. Её губы дрогнули. Слов не было. Реджина наклонилась ближе. — Не смей закрывать глаза. Это звучало не как просьба. Как приказ. Голд стоял в стороне. Не приближался. Не помогал. Не говорил. Он наблюдал. Спокойно. Почти отстранённо. Его взгляд скользнул по ране, по количеству крови, по цвету кожи Эммы. Он считал. Оценивал. Просчитывал. Слишком спокойно для человека, который только что стрелял. Сирены раздались внезапно — резко, пронзительно. Красные вспышки пробежали по стенам дома. Дверь распахнулась. Парамедики ворвались быстро, профессионально. Свет фонариков резанул по глазам. Руки в перчатках. Короткие команды. — Пульс слабый. — Давление падает. — Сколько времени прошло? — Минуты три-четыре. Реджина не отпускала. — Мне нужно, чтобы вы отошли, мэм. — Нет. — Мэм, вы мешаете. Её буквально оттащили. Чужие руки убрали её ладони от раны. И в этот момент кровь потекла сильнее. Носилки щёлкнули, фиксируя ремни. — В машину! Реджина поднялась резко, почти потеряв равновесие. — Я с ней! — голос сорвался, стал резким. — Я еду с ней! Кто-то кивнул. Дверцы захлопнулись. Внутри машины было тесно, ярко, шумно. Аппаратура пищала. Кислородная маска легла на лицо Эммы. Иглы. Катетеры. Команды. Реджина сидела у стены, сжав руки так, что костяшки побелели. Она больше не плакала. Голд не поехал. Он вышел из дома последним. Ланцелот лежал неподвижно. Кровь тёмным пятном расползалась под телом. Голд посмотрел на него без выражения. Потом перевёл взгляд на скорую. Красные огни отражались в его глазах, когда машина скрылась за поворотом. Он остался стоять на тротуаре. Один. И выражение его лица впервые за вечер стало не спокойным. А задумчивым. В больнице было слишком светло. Белые стены, белый потолок, белый пол — всё резало глаза. Свет ламп был холодным, беспощадным. Здесь не было теней, в которых можно спрятаться. Не было темноты, к которой Реджина привыкла. Слишком стерильно. Запах антисептика перебивал даже запах крови, который всё ещё держался на её руках. Эмму увезли в операционную почти сразу. Носилки исчезли за тяжёлыми дверями. Те захлопнулись с глухим звуком, и мир сузился до узкого коридора и красной лампы над входом. И всё. Ожидание. Реджина стояла посреди коридора. Не присела. Не облокотилась. Просто стояла. Кровь уже начала подсыхать на пальцах, стягивая кожу. Тёмные пятна на платье выглядели почти чёрными под больничным светом. Медсёстры проходили мимо, бросали быстрые взгляды — никто не решался подойти с салфетками или предложить воду. От неё исходило напряжение. Почти осязаемое. Она не двигалась. Прошло двадцать минут. Или час. Время растянулось, потеряло форму. Дверь операционной приоткрылась. Вышел врач. Лицо нейтральное. Слишком нейтральное. Профессиональное. — Мы делаем всё возможное. Ранение тяжёлое. Потеря крови значительная. Реджина смотрела на него прямо. Ни мольбы. Ни истерики. — Она выживет? Голос ровный. Сухой. Врач замешкался. Едва заметно. — Мы стараемся. Это был ответ без ответа. Её не пустили внутрь. Двери снова закрылись. Красная лампа продолжала гореть. Через некоторое время в коридоре раздался знакомый звук — мягкий, размеренный стук трости. Голд. — Ну? — тихо. Реджина даже не повернула головы. — Если ты знал… если ты всё это знал… Голос стал ниже. — Я знал, что он опасен, — спокойно ответил Голд. — Но не знал, что он решит действовать так быстро. Она резко повернулась к нему. Глаза — холодные, блестящие. — Это был твой план? Держать её живой до удобного момента? Он выдержал её взгляд. — Дорогуша, — мягко произнёс он, — если бы я хотел её смерти, она была бы мертва давно. В этот момент из операционной донёсся звук. Короткий. Пик. Пауза. Снова пик. И вдруг — длинный, ровный, непрерывный сигнал. Реджина замерла. Врач выбежал первым. — Остановка сердца! Двери распахнулись. Внутри — резкое движение. Голоса. Команды. — Разряд! — Чисто! — Ещё раз! Тело Эммы дёрнулось на столе под электрическим ударом. Белая простыня подпрыгнула. Реджина смотрела через стекло. Не моргая. Не дыша. — Давай… — едва слышно сорвалось с её губ. Секунда. Вторая. Монитор оставался прямой линией. Голд стоял рядом. Тихо. Слишком тихо. — Нет, — прошептала Реджина. Её пальцы дрогнули. И в этот момент она почувствовала это. Слабое. Почти забытое. Магию. Не вспышку. Не пламя. Импульс. Где-то глубоко, под кожей, под рёбрами. Словно что-то шевельнулось внутри проклятия. Трещина. Едва заметная. Голд медленно повернул голову к ней. — Интересно… В операционной снова зарядили дефибриллятор. — Последняя попытка! Разряд. Тело Эммы выгнулось сильнее. И — тишина. Длинный ровный звук продолжал тянуться. Врач посмотрел на часы. — Время смерти… — Нет. Слово прозвучало тихо. Но воздух в коридоре стал тяжелее. Давящим. Реджина сделала шаг вперёд. — Нет. Свет над дверью слегка моргнул. Потом ещё раз. Голд медленно выпрямился, внимательнее всматриваясь в неё. — О… — почти шёпотом произнёс он. — Вот теперь становится интересно. Он смотрел не на лампы. Не на врачей. Он смотрел на Реджину. На её руки. На то, как воздух вокруг неё стал плотнее. И тогда он понял. — Вы же не… — тихо начал он. Реджина медленно повернула к нему голову. В её глазах не было паники. Только решение. — Даже не думай, — сказал он уже тише. Почти серьёзно. — Ты понимаешь, что это значит? Она кивнула. Коротко. Без колебаний. Голд внимательно изучал её лицо. И впервые за всё время в его взгляде мелькнуло не расчётливое любопытство. А предупреждение. — Если ты разделишь сердце… назад дороги не будет. Это не символический жест, дорогуша. Это связь. Навсегда. Боль — пополам. Смерть — тоже. Ещё один кивок. Она знала. — Ты уверена? — спросил он уже без привычной насмешки. Тишина повисла между ними. — Да. Это было просто слово. Но сказанное так, будто она уже всё потеряла и терять больше нечего. В операционной врач всё ещё держал взгляд на часах. — Зафиксируйте время… — Отойдите от неё, — прозвучал голос Реджины. Она уже шла к дверям. Медсёстры замерли. — Мэм, вам нельзя сюда Двери распахнулись сами. С лёгким щелчком. Голд шагнул вперёд и негромко произнёс: — Всем выйти. Голос был спокойным. Но спорить никто не стал. Что-то в воздухе изменилось. Врачи переглянулись. Один за другим они отошли от стола. Кто-то начал возражать — но лампы над операционным столом вспыхнули ярче, потом приглушились. Аппаратура тихо заискрилась. Комната опустела. Голд остался у входа. — Быстро, — произнёс он. Реджина подошла к столу. Эмма лежала неподвижно. Кожа уже стала восковой. Губы — бледные. Монитор продолжал тянуть ровную линию. Реджина смотрела на неё долго. Слишком долго. Потом медленно подняла руку. И положила ладонь себе на грудь. Внутри отозвалось. Сначала болью. Потом теплом. Тёмный, густой свет начал проступать сквозь ткань платья. Как будто под кожей что-то загорелось. Голд наблюдал. Не вмешивался. Воздух вокруг стал тяжёлым, вязким. Реджина закрыла глаза. И вырвала своё сердце. Не с криком. Не с драмой. С тихим выдохом. Красное, живое, пульсирующее, оно лежало в её ладони. Билось. Сильно. Она сжала его. И оно дрогнуло. Разделилось. Не аккуратно. Не красиво. С треском. С болью, которая прошла через неё волной. В её руке осталось две половины. Одну она вернула себе. Кожа сомкнулась медленно, будто неохотно. Вторая половина пульсировала слабее. Реджина наклонилась к Эмме. — Не смей… — прошептала она. И вложила половину сердца в её грудь. Тишина стала оглушительной. Монитор молчал. Секунда. Ничего. Голд прищурился. — Давай же… — тихо произнёс он. Пик. Короткий. Пауза. Ещё пик. Линия дрогнула. Слабый ритм. Неровный. Но живой. Монитор продолжал пищать. Ритм был. Слабый. Неровный. Но был. Сердце билось. Голд чуть наклонил голову, наблюдая за линией на экране. — Вот видишь… — тихо произнёс он. Но цвет лица Эммы не менялся. Кожа оставалась бледной. Почти прозрачной. Губы — безжизненно светлые. Грудная клетка не поднималась. Пульс вернулся. Но дыхания не было. Жизни — не было. Реджина стояла у стола, не отрывая взгляда. — Почему… — едва слышно. Голд ничего не ответил. Дверь резко открылась — врачи вернулись в операционную, будто заклятие дало им разрешение двигаться. — Появился ритм! — Быстро, вентиляцию! — Кислород! Реджину аккуратно, но настойчиво отодвинули. — Мэм, отойдите, нам нужно закончить. Она не сопротивлялась. Просто отступила на шаг. Потом ещё на один. Аппаратура снова ожила. Маска легла на лицо Эммы. Чужие руки работали быстро и чётко. Иглы. Швы. Перевязка. Голд вышел первым. Он понимал, что его роль закончилась. Реджина смотрела, как врачи закрывают рану, как фиксируют трубку, как на мониторе стабилизируется ритм. Сердце билось. Но тело оставалось неподвижным. Когда её наконец вывели из операционной, свет коридора показался тусклее. Она прошла в уборную. Закрыла дверь. И только там посмотрела на свои руки. Кровь уже подсохла, потемнела в складках кожи. Под ногтями — алые следы. Она включила воду. Холодная струя ударила по пальцам. Красная вода потекла в раковину, закручиваясь в сливе. Она мыла долго. Слишком долго. Пока кожа не стала розовой от холода. Пока платье не прилипло к телу окончательно. Она подняла глаза к зеркалу. Лицо было бледным. Но в груди — ощущение. Непривычное. Чужое. Где-то глубоко — второй ритм. Она достала телефон. Пальцы были уже сухими, но дрожали. Набрала номер. — Шериф, — голос был спокойным. Пауза. — Привези Генри в больницу. Тишина на другом конце. — Он должен быть здесь. Ещё пауза. — И заедешь ко мне домой. Возьми вещи. Любые. Мне нужно переодеться. Она не объясняла. Не просила. Отдала распоряжение. — Хорошо, мэм, — ответил он. Она сбросила вызов. Оперлась ладонями о раковину. Глубоко вдохнула. За стеной кто-то быстро прошёл по коридору. Где-то пискнул аппарат. Эмма была жива. И всё же — нет. Реджина закрыла глаза. — Дыши — тихо прошептала она, не зная, кому именно говорит. Себе? Эмме? В дверь тихо постучали. Не громко. Осторожно. — Реджина… я вещи принёс. Голос Грэма прозвучал приглушённо через тонкую дверь уборной. Она посмотрела на своё отражение ещё секунду. Потом открыла. Он стоял в коридоре с пакетом в руках. Обычная сумка из дома. Его взгляд сразу скользнул по её лицу, по мокрым рукавам, по тёмным пятнам на ткани. Он ничего не сказал про кровь. Просто протянул пакет. — Спасибо. Она отошла в сторону, впуская его внутрь. Дверь закрылась. Грэм держался чуть напряжённо. Как будто не знал, можно ли подойти ближе. — Как там Эмма? — спросил он тихо. Реджина на секунду опустила глаза, разжимая пальцы на пакете. — Жива… вроде как… Она произнесла это без облегчения. Без уверенности. — Сердце бьётся. Врачи говорят — стабилизировали. Но… Она не договорила. Грэм понял. — Она не приходит в себя? Короткий кивок. Тишина повисла между ними. В больничной уборной было слышно, как где-то в трубах течёт вода. — Генри в машине ждёт, — осторожно добавил он. — Решил, что так лучше будет. Реджина резко подняла взгляд. — Лучше? — Он… — Грэм подбирал слова. — Он боится. Но не хочет видеть её такой. Это задело. Она медленно выдохнула. — Он видел достаточно сегодня. Грэм сделал шаг ближе. — Он переживает за неё. И за тебя. Реджина отвела взгляд, открывая пакет. Достала чистую блузку. Тёмную. Строгую. Почти привычную. — Я сейчас выйду к нему. Грэм кивнул. — Я буду в коридоре. Он не ушёл сразу. Задержался на секунду. — Реджина… Она посмотрела на него. — Если тебе нужна помощь… Она чуть качнула головой. — Нет. Но это «нет» звучало не жёстко. Он вышел. Дверь закрылась. Реджина медленно сняла испачканное платье. Ткань тяжело упала на плитку. В груди билось сердце. Два ритма. И один из них был слабее. Ночь стала тише. Сирен уже не было. Только редкие машины на парковке и свет фонарей, отражающийся в мокром асфальте. Машина Грэма стояла у входа. На заднем сиденье — маленькая фигура в пижаме. Генри всё ещё был в той самой клетчатой пижаме. И в её тапках — слишком больших для него, мягких, с тёмной вышивкой. Он увидел её сразу. Дверца открылась, и он сам вышел из машины, не дожидаясь, пока Грэм что-то скажет. Реджина едва успела сделать шаг навстречу, как Генри уже обнял её. Крепко. Обеими руками. Уткнулся лицом ей в живот. Она замерла на секунду — а потом опустила руки и обняла его в ответ. Сильно. — Реджина… — голос у него дрожал. — Как там мама? Она сглотнула. — Она… жива, малыш. Слово «жива» далось трудно. — Сердце бьётся. Он отстранился, заглядывая ей в лицо. — Правда? — Правда...Пойдём к ней? Он кивнул. Без колебаний. Они сделали несколько шагов к входу, и вдруг Генри нахмурился. — Разве Грэм не должен был тебя домой завести переодеться? Она посмотрела на его тапки. Потом на пижаму. Он чуть опустил глаза. — Я не захотел… решил сразу сюда. Он глубоко вдохнул. — Спасибо тебе. И… прости меня, пожалуйста. Она остановилась. — За что? Он сжал губы. — Я был не прав насчёт тебя. Из-за меня ты и мама не вместе… Слова давались ему тяжело. Реджина медленно опустилась перед ним, чтобы быть на одном уровне. — Генри, я не обижаюсь. Она говорила спокойно. Без привычной строгости. — Всё не так просто. Взрослые иногда делают глупости. Но мы не должны были принимать такие решения, не поговорив с тобой. Он посмотрел на неё внимательно. По-взрослому. — И всё же… мама была права насчёт тебя. Реджина чуть напряглась. — Ты не злая королева. Она едва заметно усмехнулась. — Нет, Генри… я правда Злая Королева. Без пафоса. Просто факт. — И я много ужасного творила в своей жизни. Из-за меня твоя мама осталась без родителей. Он слушал. Не отворачиваясь. — Но… — он замялся. — Тогда бы не родился я. Она моргнула. — Мне кажется, это оправдано. Он пожал плечами, будто рассуждал о чём-то логичном. — Не бывает чистого зла. Это я теперь понимаю. Ты совсем другая стала. Его голос стал мягче. — И если мама доверила меня тебе… значит, она доверяет тебе. Пауза. — Я ревновал, — признался он тихо. — Мне сложно было принять, что мама может любить ещё кого-то. Он опустил взгляд. — Но я тоже смогу тебя полюбить. Обещаю. У Реджины сжалось горло. Она притянула его к себе. Крепко. Её подбородок коснулся его макушки. Она поцеловала его в волосы, задержав губы на секунду дольше, чем обычно. Слёзы выступили сами. Она быстро вытерла их ладонью, чтобы он не заметил. — Я люблю тебя, Генри — тихо сказала она. Он усмехнулся ей в плечо. Они взялись за руки. И направились в больницу. Коридоры снова встретили их холодным светом. Шаги звучали гулко. Генри шёл чуть быстрее, но держал её руку крепко. Перед дверью палаты он замедлился. Вдохнул. Реджина сжала его пальцы. — Она сильная — сказала она тихо. Они вошли. Эмма лежала на кровати. Бледная. С трубкой, с проводами, с тихим писком монитора. Сердце билось. Но она не двигалась. Генри отпустил руку Реджины и подошёл ближе. — Мам… — шёпотом. Он осторожно взял её за ладонь. — Я здесь. Реджина остановилась у изножья кровати. И впервые за эту ночь позволила себе надеяться. Генри стоял у кровати, всё ещё сжимая ладонь Эммы. Монитор тихо пищал. Ритм был ровный. Стабильный. Но она не открывала глаза. Он смотрел на неё долго. Потом вдруг замер. Как будто внутри щёлкнуло. Он медленно повернулся к Реджине. В глазах — растерянность. И мысль, от которой он сам был в шоке. — Поцелуй её. Реджина не сразу поняла. — Что? — Поцелуй её! И тогда она проснётся! Слова прозвучали быстро, почти отчаянно. Он и сам будто не верил, что говорит это вслух. Реджина покачала головой. — Нет, Генри… это не сработает. Я столько раз её целовала, и проклятие не рухнуло… Её голос был тихим. Уставшим. Он шагнул ближе. — Но сейчас всё иначе! Она посмотрела на него. — Иначе? — Ты любишь маму? Эмму? Вопрос повис в воздухе. Реджина замолчала. Генри смотрел прямо. Без насмешки. Без детской наивности. Просто ждал. В палате стало слишком тихо. Она чувствовала, как внутри бьётся сердце. Их сердце. Одно...на двоих — …Да. Слово вырвалось почти шёпотом. Она сделала вдох. — Я люблю твою маму. Впервые. Не в мыслях. Не между строк. Сказала. Признала. Генри сглотнул, кивнул, будто получил подтверждение чему-то важному. — Тогда попробуй. Реджина медленно подошла к кровати. Села на край. Её пальцы осторожно коснулись щеки Эммы. Холодной. Бледной. — Ты упрямая, — тихо прошептала она. — Даже сейчас. Она наклонилась ближе. Закрыла глаза. И нежно коснулась её губ. Поцелуй был осторожным. Без спешки. Без отчаяния. Просто прикосновение. Она почувствовала солёный вкус. Сначала подумала — кровь. Потом поняла — слёзы. Её собственные. Она не заметила, когда начала плакать. Губы Эммы были холодными. Неподвижными. Реджина не отстранялась. Ещё секунда. И вдруг...Лёгкое движение. Едва заметное. Она не сразу поняла. Под её губами что-то дрогнуло. Слабый ответ. Как будто дыхание вернулось не в лёгкие — а в поцелуй. Реджина резко открыла глаза. Губы Эммы чуть шевельнулись. Едва. Но достаточно. И уголки её губ дрогнули в лёгкой, почти невидимой улыбке. Монитор изменил ритм. Глубокий вдох. Настоящий. Грудная клетка поднялась сама. Генри ахнул. В этот момент по палате прошла волна. Не яркая вспышка. А мягкий, радужный свет. Он словно прокатился сквозь стены, сквозь окна, сквозь весь город. Стёкла задрожали. Где-то вдалеке погасли уличные фонари — и зажглись снова. В коридорах больницы люди замерли. Воспоминания нахлынули. Лес. Замок. Магия. Имена. Настоящие имена. Проклятие рухнуло. Реджина всё ещё держала лицо Эммы в ладонях. Глаза Эммы были открыты, уже не мутные, а живые, осознанные. Она несколько секунд просто смотрела на Реджину, будто проверяла, настоящая ли она, здесь ли, не исчезнет ли, если моргнуть. Потом её взгляд сместился в сторону, и она хрипло выдохнула: — Генри… Он всхлипнул и тут же оказался рядом. Осторожно забрался на край кровати, стараясь не задеть трубки и провода, и обнял её так аккуратно, будто она могла рассыпаться. Его пальцы дрожали, когда он прижимался щекой к её плечу. — Ты напугала меня — пробормотал он, стараясь не заплакать снова. Эмма слабо улыбнулась и коснулась его волос. — Прости — голос всё ещё был слабым, но в нём уже звучала прежняя упрямость. Генри отстранился, посмотрел на неё, потом перевёл взгляд на Реджину, которая стояла рядом и всё ещё держала Эмму за руку. Он помедлил секунду, словно сам не до конца понимая, что делает, а затем обнял и её тоже. Неловко, одной рукой, но крепко. Реджина замерла, а потом осторожно положила ладонь ему на спину, прижимая ближе. В этот момент дверь палаты распахнулась так резко, что ручка ударилась о стену. — Эмма! Дэвид вошёл первым, за ним Мэри Маргарет. Они выглядели так, будто бежали без остановки. В их глазах читалось не только облегчение, но и что-то ещё…память, вернувшаяся целиком и сразу. — Мы всё вспомнили, — быстро сказала Мэри Маргарет, подойдя ближе. — Лес, замок, проклятие… всё. Нам сказали, что ты в больнице, и мы сразу… Дэвид замолчал на полуслове, потому что заметил Реджину. Его лицо изменилось мгновенно, плечи напряглись, взгляд стал жёстким. Мэри Маргарет тоже выпрямилась, и в её глазах больше не было мягкости школьной учительницы, там была королева, потерявшая годы жизни из-за чужой мести. — Ты! — тихо произнёс Дэвид, и в этом слове было больше, чем просто обращение. В коридоре уже слышались шаги, люди начинали собираться у двери, кто-то шептал имя Злой Королевы вслух, не скрывая ненависти. Мэри Маргарет сделала шаг вперёд. — После всего, что ты сделала… после того, как лишила нас дочери, лишила королевства, лет жизни… — Ты ответишь! — добавил Дэвид твёрдо. Реджина не отступила. Она стояла рядом с кроватью и не выпускала руки Эммы, хотя чувствовала, как напряжение в палате сгущается. Эмма попыталась приподняться, лицо её исказилось от боли, но она не разжала пальцев. — Хватит… — сказала она, голос сорвался, но прозвучал достаточно громко, чтобы все замолчали. Дэвид посмотрел на неё в замешательстве. — Эмма, ты не понимаешь… — Понимаю — перебила она, тяжело дыша. — Она меня спасла. В комнате стало тише, даже шёпот за дверью стих. — Спасла? — переспросила Мэри Маргарет. Эмма перевела взгляд на Реджину, и в этом взгляде не было сомнений. — Она разделила своё сердце. Чтобы я жила. Если она умрёт… умру и я. Слова прозвучали спокойно, почти буднично. Мэри Маргарет побледнела, Дэвид на мгновение потерял дар речи. — Это невозможно — прошептала она. — Возможно — тихо ответила Реджина, не отводя глаз. В палате повисла тяжёлая пауза. За стеклом уже стояли жители города, те, кто вспомнил тёмный лес, казни, страх. Их лица были напряжёнными, некоторые смотрели на Реджину с откровенной яростью. Но Эмма не отпускала её руки. — Теперь вы не можете причинить ей вред — произнесла она медленно, каждое слово давалось с усилием. — Не причинив его мне. Дэвид сжал кулаки, потом разжал. Он смотрел на дочь, на её бледное лицо, на переплетённые пальцы. Мэри Маргарет закрыла глаза на секунду, словно пытаясь принять новую реальность. Генри стоял между ними, всё ещё в пижаме и слишком больших тапках, и держал обеих за руки. — Мы семья — тихо сказал он, и в этом не было ни просьбы, ни оправдания, только простая правда. За окном поднялся ветер, где-то в городе глухо хлопнула дверь, и люди в коридоре начали переговариваться громче. Магия вернулась, память вернулась, а вместе с ними — старые обиды и незакрытые счёты. И теперь всем предстояло решить, что важнее: месть или жизнь той, кого они только что вновь обрели. *** Кладбище Сторибрука ночью выглядело иначе, чем днём. Без людей, без цветов, без случайных прохожих оно казалось больше и глубже, будто земля под ним хранила не только тела, но и память. Свежая могила выделялась тёмным пятном на бледной траве. Простая табличка с именем: Лиам/Ланселот. Голд подошёл не спеша. Трость мягко уходила в рыхлую землю, оставляя аккуратные следы. В его руке были две розы, почти чёрные, с плотными лепестками цвета засохшей крови. Он остановился у края могилы, посмотрел на табличку, будто сверяясь, и аккуратно положил цветы поверх насыпи. — Молодец, — произнёс он негромко. — Ты выполнил свою часть сделки. Ветер едва шевельнул лепестки. Тишина была плотной, вязкой. Голд слегка наклонил голову, словно прислушиваясь к чему-то под землёй. — Жаль, что ты не дочитал договор до конца. Мелкий шрифт, как правило, самый важный. Он провёл кончиком трости по влажной почве, чертя едва заметный круг. — Ты просил меня о силе, о возможности изменить судьбу. Но судьба, мой дорогой Ланселот, всегда требует плату. И в этот раз мне нужна была не твоя душа. Он сделал паузу, и в его голосе впервые прозвучала холодная удовлетворённость. — Мне нужна была твоя кровь. Трость резко опустилась на землю. Глухой звук отдался не снаружи, а внутри, будто кто-то ударил по огромному каменному колоколу под кладбищем. Почва под могилой дрогнула. Сначала едва заметно, затем сильнее. Достав мешочек, он высыпал прах… Прах — сердца спасительницы. Голд отступил на шаг, наблюдая. Под насыпью начала проступать печать. Не символ, не руна — сложный узор, сплетённый из линий, похожих на корни и крылья одновременно. Он светился густым, тёмно-красным, как будто впитывал остатки крови из земли. Свет пульсировал в ритме, слишком похожем на сердцебиение. — Вот так, — тихо произнёс Голд. — Всё согласно плану. Печать треснула. Из трещины медленно начала вытекать тьма. Но это был не дым и не туман. Она была плотной, вязкой, текучей, как смола, только оттенок её был не чёрным, а тёмно-багряным, словно в ней растворили кровь. Масса поднималась из земли медленно, собираясь в форму. Сначала бесформенный столб, затем — очертания плеч, изгиб шеи, силуэт фигуры. Голд не двигался. Тьма стекала вниз, обнажая ткань — длинное одеяние, тяжёлое, будто сотканное из ночи. Капли багряного света скользнули по подолу и исчезли в траве. Лицо оставалось в тени, но было ясно: это женщина. Высокая, тонкая, с осанкой, в которой не было ни суеты, ни спешки. Она не рождалась из земли в муках — она возвращалась. Воздух вокруг похолодел. Птицы в ближайших деревьях замолчали. Она сделала первый шаг вперёд, и трава под её ногами потемнела. Голд чуть склонил голову, как будто приветствуя старую знакомую. — Добро пожаловать в Сторибрук. Молчание растянулось. Потом её голос прозвучал тихо, но в нём была глубина, от которой становилось трудно дышать. — Ты опоздал, Тёмный. Он усмехнулся. — Напротив. Я открыл дверь ровно тогда, когда нужно. Она подняла взгляд, и в темноте под капюшоном на мгновение сверкнули глаза — светлые, почти серебряные, но в их глубине мерцал тот же багряный оттенок, что и в печати. — Проклятие снято. Сердца связаны. Магия возвращена. Всё идёт по кругу. Голд слегка прищурился. — Я всегда предпочитал спирали. Она медленно повернула голову в сторону города. Огни Сторибрука мерцали вдалеке, спокойные, ничего не подозревающие. — Они думают, что победили — произнесла она. — Им нужна эта иллюзия. Лёгкая улыбка коснулась её губ. Не добрая. Не злая. Слишком древняя, чтобы быть одной из этих категорий. — Феи всегда приходят после победы. Чтобы благословить… или… Голд смотрел на неё внимательно, без привычной самоуверенности. В этот раз в его взгляде читалась осторожность. — Ты хотела вернуться. Я дал тебе путь. Она сделала ещё один шаг, и остатки багряного света окончательно погасли в земле. — Нет, Тёмный. Ты всего лишь снял печать. Путь я создала сама! Ветер усилился, поднимая сухие листья вокруг могилы Ланселота. Его имя на табличке треснуло по центру, словно невидимая рука провела по нему когтем. Голд тихо усмехнулся. — Что ж. Тогда начнём сначала. Она посмотрела на него, а затем снова на город. — Нет, — ответила она спокойно. — На этот раз мы закончим. Ты мне больше не нужен, Румпель… Сторибрук продолжал светиться в темноте, не зная, что под его кладбищем только что пробудилось нечто древнее, нечто, что существовало задолго до проклятий, до Тёмных, до королевств. И этой ночью в городе стало на одну фею больше. *** Вот и конец истории, а точнее первой части. Спасибо, всем кто читал. Надеюсь услышать ваше мнение в целом о фф и об этой главе. (От этого зависит, будет ли вторая часть/серия/сезон) Лю 💞